• Вс. Июл 14th, 2024

Елена Крюкова. Одинокий голос

Июл 31, 2023

ЛИТЕРАТУРНАЯ ГОСТИНАЯ

Фреска первая
Фреска вторая
Фреска третья

ФРЕСКА ЧЕТВЁРТАЯ. КРАСНЫЕ НЕБЕСА

САМОУБИЙЦА

На блюдечке из-под варенья – потухшая сигарета.
Плыл, плыл человек, как рыба.
И вдруг воды нету.
В огромном городе-океане
ходит много людей-рыб:
маленькие килечки,
изворотливые угри,
колючие осетры – не обожгись смотри! –
и синие тунцы,
тяжелей каменных глыб…

Сигарета пахнет горем.
А какая рыба была я?
Из какого людского моря
небу блеснула нежно
моя мелкая чешуя?
Что я читала в газетах?
Вранье не хуже стихов:
ах, мол, какая красивая у нас планета, –
понавешали на бабу
и алмазы,
и стразы,
и смертельную заразу,
и то и это,
а не отмыли грязнуху от грехов…
Господи! Страшно-то как!
Тень на стене –
растопыренная пятерня:
языки огня,
черного огня,
про него в уши жужжит
времени хриплое радио…

Как мало в мире Радости!

Радость была, помню.
Девчонкою, лет шести,
играла я во дворе.
Руки в грязи –
мы лепили из грязи,
стряпали из сырой волглой земли
пироги, куличи…
И даже сделали из тополиных веток
три свечи
на день-рожденьин торт
маленькой Розе
(у нее отца не было,
совсем никакого отца,
и каждого, кто приходил к ним в гости,
она называла “папа” –
и военного в погонах,
и толстого лысого дяденьку в шляпе,
бывшего графа,
что ютился в кладовке,
и продавал втихаря драгоценности бабки-графини,
а потом еду себе покупал, трясся над ней и плакал:
я видала в открытую дверь).
Как пахло грязью, землею!
И вдруг в грязи что-то
больно и чисто сверкнуло.
Будто с неба упало.
Я – цап! – мигом – домой, под краном
вымыла…
От удивленья ругнулась –
как взрослые, когда выпьют.
На ладони лежала сережка.
Дешевка, безделка.
Ее уборщица Тося,
должно быть,
презрев гармошку морщин,
торжественно надевала в кино.
Солнце серьгу насквозь пробило,
как синее окно!
На грязной детской ладошке
лежала сережка –
так Земля лежит в пустоте
на трех китах –
солнечных лучах…
По Земле змеились бессмертные реки,
плакали солью моря,
жарко дышали молодые горы,
а старые –
подставляли седые башки ветрам;
там черепаховой спиной
медленно ползла Камчатка,
бешеным бубном
звенела Сахара,
и медленным белым молоком
из горской крынки
тек ледник Федченко…
Там на атоллах в горячем океане, горючем,
люди тихо умирали от радиации;
там в ультрамарине Парижа
плакала над луковым супом
девчонка,
дочь проститутки,
ровесница мне;
там гибли крестьяне в полях на восточной войне;
там в сотах гудящего города
пчелиная матка
вдруг утонула в меду –
страшная смерть! –
там в тесной до ужаса капсуле,
не приспособленной к звездам,
на космодроме в Хьюстоне,
а может, в Аризоне,
а может, в низовьях Волги,
а может, в песках Арала,
звездолетчик взорвался
и умер в огне;
там в нежной часовенке
в золотом Ярославле
хранили капусту и кирпичи;
там чья-то свеча
бедно горела в ночи…

Тяжко стало детской лапке.
Цветных фотографий Земли из Космоса
и острозвездных пейзажей Венеры и Марса
тогда не было и в помине.
Только я знала: это Земля.
Сверкнула безделка синью,
как волна под бортом корабля!
Да, она была красивая –
вся зеленая, синяя…

И кому-то в ухо
вденут ее?!
И кто-то в грязь
уронит ее?!

Не дам!
Кулачок крепко сжался.
Радость разорвалась внутри.
Нашла красотищу какую!
Дай поцелую!
Подарю ее маме,
положу на вату в спичечный коробок,
и будет мама ее хранить…
Ничего, что одна.
Хорошо – хоть одна.

Всего одна.

………………………………………………………………

А нас у Земли таких дур – много.

Дурой больше, дурой меньше –
о чем речь?
Нечего себя беречь.
Сигарета – не печь:
не согреешься.

……………………………………………………………

Милый бросил – эка невидаль!
Ненавижу – о любви!
Вытащило горе неводом.
Что же, воздух ртом лови.

А в постелечке разобранной
Я сережечку нашла…
Острым камешком разодрана
Грудь моя – еще тепла.

Сигарету в зубы девочке!..
Только это ни к чему.
Я прощальные припевочки
Поутру пошлю ему.

Чайник обгорел, как церковка,
Что взорвали у реки.
Нам любовь добыть бы – целую!
…только руки коротки.

…………………………………………………………………

…он бросил на стол бумажки
и выцедил:
“Это тебе на ребенка”.
А я засмеялась – да так звонко,
что сама испугалась.
Вот она – гадость.
Вот она – жалость.
Бери, ешь, пока рот свеж!
Завянет – сам не заглянет!
“Я с тобой, бешеная, и напоследок не слажу!..”

…а у меня мать посадили. За кражу.

…и с той сгоревшей церквушки
колокола как зазвонили,
как зазвонили!
Аж ушам стало больно.
Звуки, рыбы, поплыли
в людское море,
в людское море,
в мое горе…

………………………………………………………………………….

Ты больница моя, больница.
Я синица твоя, синица.
Зимней птахой клюю окурки.
Выметаю вас, полудурки.

Ах вы, швабра моя и тряпка.
В тапки всунуть синичьи лапки.
Кулаками грязь отжимаю,
Бессловесная и немая.

Убираю грязь, убираю.
Умираю вновь, умираю.
Обираю не я одеяло.
Хоть бы я. Рыдаю. Устала.

Все снуют врачи, все лепечут,
Зажигают людей, как свечи.
В кулаке держу боль чужую –
Воском льется напропалую…

Ты ведро мое, грязь-водица.
Ты родная моя больница.
Я тут нянечка, царь-девица.
Я синица твоя… синица…

……………………………………………………………………………

…а я со звонарем дружила.
Чай к нему пить ходила.
Старик, с поцелуйчиками не лез.
Морщинистый… бес!..
Глаза густо-синие, красивые.
Варенье варил из одуванчиков.
Мне было жалко цветы.
Но я их ела – вкусно.
“И розы едят”, – кряхтел звонарь.
Самовар гневался, как государь!
Я ела сладкие цветы, отдыхая
от запаха карболки и хлорки,
от вечной больничной уборки…
Мы про Бога не говорили.
А когда церковь взорвали,
я пришла к развалинам
и собирала павлиньи осколки лампад –
стеклянные слезы –
красные, изумрудные, синие –
синее небесного инея –
и, плача, читала
на разбитой радуге входа:
НА ЗЕМЛЕ МИР В ЧЕЛОВЕЦЕХ…

………………………………………………………………………

Человеки!
Человеки, что вы творите!
Что вы деете, так вашу мать!
Не понять.
Убивают дома,
где от века любовь жила.
Убивают людей –
души, не только тела.
Убивают женщин красивых –
как пушных голубых зверей!
Убивают красивых и сильных –
богомазов, писцов, звонарей.
Убивают белые храмы –
даром что ярился Мамай.
Убивают – копают яму
и толкают на самый край.
Убивают детишек в школах,
по цитатникам их уча.
А сумасшедших – уколом,
и шприц горит как свеча.
Убивают детей в роддоме,
забывая нести кормить.

Из холодильника вино –
зубы ломит.
Сильно хочется пить.

Теперь ледяное можно –
как из кружки острожной.
Пью жадно, как на бегу.
Глотку – не берегу.
А голос был. Училась петь.
Судьба: геть!
Проучилась за деньги два года
дочь трудового народа.
Взяли в Оренбургскую оперетту.
Степь, воблою пахнет лето…
Как я пела!
О, как я пела!
Это степь в ушах ветром свистела,
это полынь щиколотки щекотала,
это я звездным небом рассветала…
Хохотала, Периколой скользя!
А дирижер гнал петь
в дни, когда бабе – нельзя…
Уезжала – костюмерную обревела.
Пеньё – такое дело.
Связочки – не потребуют смазочки.
В чемодан положила полынь.
Горло мое хрустальное
Вдохнуло гарь вокзальную.
Радость, меня не покинь!

А радость – вот она:
Прощальные рубли на тумбочке.
Да окна тусклые –
давно не мытые…
Что ж это, баба,
в избе не прибрано?!

…вот и вытерто.
Вот и вымыто.
Вот и выбрано.

Вот и Радость – рассвет.
А бабе – сколько там лет?
А баба – мечтала спеть Марфу,
чтобы свечи витые трещали жарко,
да родить дочку Машку,
да подрубить ей рубашку…
Вот и Радость – рассвет.
Мать посадили на десять лет.
Мужик в любви оказался слабак.
Тошнотой подступает мрак.

…………………………………………………………………

И я подхожу к золотому окну.
Ведь все же десятый этаж.
И я с высоты вижу Землю – одну.
Такую – собой – не предашь.

Такую – погано собою сквернить,
коль нет для борьбы кулака.
Такую – за пазухой Богу хранить!
Моя же шубейка легка.

А там – стынут крыши,
змеятся снега,
и мерзлая грязь – что сапфир,
река леденеет,
горят облака,
сверкает и плачет мой мир!

И я в кулаке зажимаю серьгу,
что я отыскала в грязи…
Земля, дорогая!
Я так не могу.
В своем кулаке – унеси…

Ведь жизнь улетает за грош и за так,
За милостыню-благодать,
А ночью зажмет тебя в дикий кулак,
Чтоб в небе нездешнем разжать…

И на подоконнике,
на сквозняке,
Крыла расправляя, стою,
Сверкучее детство зажав в кулаке
И мертвую старость свою.

ХОСПИС

Вы все умираете. Чем вас спасу?
Сельдей в бедной бочке – палата набита.
Стеклянная дверь тяжела и открыта.
И шприц – на весу.

Вот в легкие ветер стерильно втекает.
Разбили окно!
Кой-кому полегчает.
Усердно – уколы, укоры, ухваты,
Больные распяты
На позднем, полночном, алмазном снегу.
Я зреть не могу
Вас всех. Это боли последний приют.
Не вылечат? Пусть. Хотя б не убьют.

Вхожу. Обвожу не глазами, а сердцем
Вас всех. Мне от вас уже некуда деться.
Вон тот – царевал, гулевал, пировал.
То красный, то черный накатывал вал.
Пред зеркалом зло наизусть повторял,
Парадный мундир, хохоча, примерял.
Войну развязать – не шитво распороть!
Он плачет, отрезанный, жалкий ломоть,
В белеющей койке,
во тьме.
Молитву он шепчет – проклятье в уме.

Вон та, ее жальче, ах, Господи, всех –
Подружку ограбила ради утех:
Буранов да вьюг кружевное белье –
Петля красоты захлестнула ее!
В тюрьму пересудов, под плетки-хлысты
Презренья – швырнули. Сожгли все мосты.
Чудовищна зависть, брильянты горят,
Живою травой вышит жалкий наряд,
Живою водою побрызгана брошь –
Острее, чем яд,
чем отточенный нож,
Тяжелая тяга: скраду! не отдам!
…Повязка на лбу. Холод кружки – к губам.
Все шепчет: прости, дорогая, прости!
Я столько взяла, сколь смогла унести.
Мне просто твои приглянулись каменья –
Украла без совести, без сожаленья,
В дыму наважденья –
Твои изумруды, агат, малахиты…
Ах, бабы, сороки мы… Время закрыто,
Защелкнуто гадкой, чужою шкатулкой…
Мне гадко! мне гордо! мне горько и гулко!
Да, гневно мне! Грозно! Я завтра умру.
Хотя б не воровкой!
…И стонет в жару.

Вон мечется странный. Язык иностранный.
Поверенный? Пленный? Железный? Нетленный?
Себе – неизменный. Кому же – изменный?!
Позорный, в трубе хохотавший подзорной,
Он здесь умирает, пацан беспризорный,
В сраженье сужденною пулей пронзенный,
На койке казенной.
И шепотом вяжет небесные нити:
“Простите! Простите! Простите…”

А эта? Старуха. Святейшего Духа
Не слышат, оглохнув навеки, два уха,
Не видят сиянья два призрачных глаза –
Боится. Бормочет: о, Господи, сразу
Возьми!.. в ослепленье!.. а то и во сне…
Пойду по зиме… сгорю в белом огне…
А что же дочурка ко мне не идет?..
А что же поет возле койки народ…
Не слышу… а слышу Единого Бога…
Господь… дай пожить еще каплю… немного…
Я много деньков у Тебя не прошу…
Над мискою манной я каши дышу
Твой литургией… кондаком Твоим…
Вся жизнь – Твой табачный, таинственный дым…
И тихо в окошке качнется Луна
Кадилом – над золотом вечного сна…

Ах, этот! Держите! Он рвется! Он бьется!
Предсмертно – над всеми врачами смеется!
Мальчишка, так трудно ему умирать!
Один, а восстал, будто грозная рать!
Кулак лупит воздух! Синеет наколка.
Диагноз бессонный. Глаза как у волка.
Обрита веселая – вдрызг! – голова.
Распухшие губы. Шевелит едва
Он ими: искусаны ночью, в бреду.
Вчера он – в Раю, а сегодня – в Аду.
Он вместо молитвы плюет изо рта
Тяжелую скверну – прости, чистота!
А мать у него?.. одинокий, бедняга?..
Какая потребна чумная отвага
Для мощного шага – туда, за порог,
Во мрака безвидного черный чертог!

Вбегают сестрички,
все иглы да капли,
Ногами – балет перламутровой цапли,
Сиянье стекла, милосердье перчаток
Резиновых, наг синяков отпечаток –
Да, кровоподтек – это значит – ЖИВОЕ,
Ну дай я над ним ослепленно повою,
Над ней, над патлатой ее головою –
Ну что, ну и что, пусть убийцы и воры,
Преступники, пьяницы из зазеркалья –
Пускай вы вчера самогонку лакали,
Вчера – шуры-муры,
вчера – трали-вали,
Умрете вы скоро!
И каждая жизнь ваша – мне в сердце жало.
За каждого слезно молюсь. И целую
Босую ступню, что из-под одеяла
Торчит, синеву показуя худую,
Дрожит из-под мятой, в крови, простыни…
Не бойся! Не дергайся!
Мы здесь одни.

Вы все – и одна.
На меня все глядите!
Да это не я уже. А небеса,
Болота, протоки, речная коса,
Созвездья играют в небесном корыте,
Я руки по локоть во тьму окуну –
Она станет солнцем.
Одну
Меня, перед смертью, больные, простите –
Святые! мне, блудной, грехи отпустите!

Да, мир – это хоспис, огромно гудящий,
Где каждый умрет смертью, о, настоящей,
О, нежной ли, грубой – не знаем в ней броду,
Как, молча уйдем? иль вопя, будто в родах?
Щипля, обирая края одеяла, –
Воровка, да что же ты жизнь не украла,
Хоть горсточку, крошечку, капельку… ну!..
Себе!.. да и мне!.. я над койкой нагну
Гордыню, хребет, несогбенную шею:
Еще поживи… я стащить не сумею –
О, дура я, дура!.. прости мне, Господь! –
Тебе – лик в разводах рыдального клея –
С больничной столовки – ржаного ломоть…

Все грешники, все, кто лежит на кроватях
В безумной, бесснежной, бесслезной палате, –
Патлатые, лысые, неуловимо
Текущие нежными лицами мимо,
Горящие лбами, зрачками слепы –
Ввиду нашей общей, известной судьбы, –
Все – каждый! – зовут напоследок живое,
Чтоб – не одному уходить, чтобы – двое,
Обняться так крепко, да что там Сиам,
Я смерти, да, смерти тебя не отдам, –
И рты жизнь-любовь ошалело зовут
На пять потрясенных, последних минут…

Я всех вас люблю! Да, вы все – мои дети.
Пригрудить. Слезами облить. Обласкать.
Я мать. Я всего лишь несчастная мать.
Не руки свисают вдоль тела, а плети.
И только глаза… они вихрем идут
В накат, разбивают мензурки, пипетки,
Ломают стекляшки, решетки и клетки,
Взрывают под кожей блаженный салют!
Впускают в палату крик, ярость и вой!
И Бога впускают! Он смертнику в уши
Кричит: “ТЫ ЖИВОЙ!” –
И так обнимает усталую душу,
Как будто расстрелян проклятый конвой,
И стяг окровавленный – над головой.

О дети мои. Вы моя чудо-рать.
Повоевали. Закончилась битва.
Я, мать, прошепчу вам простую молитву:
НАМ ВСЕМ УМИРАТЬ.

И в чистой палате, сияющей, белой,
Мы, грешники, все перед Богом равны –
Все души, летящие в небо из тела,
Все луны всех лиц, от любви онемелых,
Герои, бандиты, старухи, пострелы,
Солдаты грядущей огромной войны.

Народ, ты уходишь?.. Прощай. И прости.
Дожди по лицу. Кто стоит за спиною?
Он в белом халате. Он рядом со мною.
Мне руку сжимает в горячей горсти.
Кудлатый костер. Обжигающий дым.
Всем Царство Небесное. Воля полета.
Младенцы родились?.. мать! много заботы.
Живое – живым.

И врач – или враг – или вор – не уйти! –
Мне руку ледащую жмет до кости,
А слез не унять! И соленая влага
Весь мир залила, и судьбу, и отвагу, –
А я все шепчу: о, последний бедняга,
Бродяга,
Да, ты, бедолага, –
прости мне… прости…

ТРИ НЕБЕСНЫХ ВИДЕНИЯ

СТРАШНЫЙ СУД. ВИДЕНИЕ МАРИИ

…Я вышла в поле. Вьюги белый плат
Лег на плечи. Горячими ступнями
Я жгла снега. О, нет пути назад.
И звезд косматых надо мною – пламя.
Глазами волчьими, медвежьими глядят,
Очами стариков и сумасшедших…
Окрест – снега. И нет пути назад.
И плача нет над жизнию прошедшей.

В зенит слепые очи подняла я.
И ветер расколол небесный свод
На полусферы! Вспыхнула ночная
Юдоль! И занялся круговорот
Тел человечьих!
Голые, в мехах,
В атласах, и в рогожах, и в холстинах
Летели на меня! Великий страх
Объял меня: я вдруг узнала Сына.

На троне середь неба Он сидел.
Играли мышцы рыбами под кожей.
Он руку над сплетеньем диких тел,
Смеясь, воздел! И я узнала, Боже,
Узнала этот мир! Людей кольцо
Распалось надвое
под вытянутой дланью!
И я узнала каждого в лицо,
Летящего над колкой снежной тканью.

В сапожной ваксе тьмы, в ультрамарине
Ночных небес – летели на меня
Младенец, горько плачущий в корзине,
Мужик с лицом в отметинах огня,
Влюбленные, так сплетшиеся туго,
Что урагану их не оторвать,
Пылающих, кричащих, друг от друга!
Летела грозно будущая мать –
Живот круглился, что Луна, под шубой!
А рядом – голый, сморщенный старик
На звезды ледяные скалил зубы,
Не удержав предсмертный, дикий крик…

Метель вихрилась! И спиной барсучьей
Во поле горбился заиндевелый стог.
Созвездия свисали, будто крючья,
Тех подцепляя, кто лететь не мог!
Тела на звездах в крике повисали!
А леворучь Христа узрела я –
Себя! Как в зеркале! Власы на лоб спадали
Седыми ветками! Гляжу – рука моя
У горла мех ободранный стянула,
Глаза на Землю глянули, скорбя…
А я-то – под землей давно уснула…
Но в черном Космосе, Сынок, я близ Тебя!..
А праворучь – старик в дубленке драной,
Мной штопанной – в угоду декабрю, –
Святой Никола моя, отец, в дымину пьяный,
Вот, милый, в небесах тебя я зрю!..
Недаром ты в церквах пустые стены
В годину Тьмы – огнем замалевал!
Для киновари, сурика – ты вены
Ножом рыбацким резко открывал…

Округ тебя все грешники толпятся.
Мне страшно: вниз сорвутся, полетят…
Не занесу я имена их в Святцы.
Не залатаю продранный наряд.
Я плачу: зрю я лица, лица, лица –
Старуха – нищенка вокзальная – с узлом,
Бурятка-дворничиха – посреди столицы
Вбивала в лед чугунный черный лом! –
И вот он, вот он! Я его узнала –
Тот зэк, что жутко в детстве снился мне –
Занозистые нары, одеяло
Тюремное, и навзничь, на спине,
Лежит, – а над глазами – снова нары,
И финкой входит под ребро звезда,
И в тридцать лет уже беззубый, старый,
Он плачет – оттого, что никогда…
Не плачь! Держись! Кусок лазурной ткани
Хватай! Вцепись! Авось не пропадешь,
Авось в оклад иконный, вместо скани,
Воткнут когда-нибудь твой финский нож…

А за ноги тебя хватают сотни
Страдальцев! Вот – уже гудят костры
Пытальные!.. Да, это Преисподней
Те, проходные, гиблые дворы.
Замучают: в рот – кляп, мешок – на шею,
И по ушам – палаческий удар…
Но Музыка!
Зачем она здесь реет,
Откуда надо льдами – этот жар?!

Как Музыка трепещет на ветру!
Сколь музыкантов!.. Перцами – тимпаны…
Бредовой скрипки голосок в жару
Поет “Сурка” – любовно, бездыханно…
Флейтист раздул, трудяся, дыни щек!
Арфистки руки – снежные узоры,
Поземка… А мороз-то как жесток –
Лишь звезды там, под куполом, на хорах,
Переливаются…
Плывет органный плот,
И бревна скреплены не проволокой – кровью
Всех, кто любил, страдал, кто в свой черед
Падет, прошедши рабью жизнь, воловью…
Играй, орган! Раздуйтесь в небесах,
Меха! Кричите громче, бубны, дудки!

Мне страшно. Чую я Великий страх –
Последний страх, сверкающий и жуткий.

И в музыке, насытившей простор
Земли зальделой и небес державных,
Запел, запел родимый светлый хор
О днях пречистых, людях богоравных!
И рядом – за лопаткою моей –
Я онемела, в глотке смерзлось слово… –
Ввысь, ввысь летели тысячи людей –
Как языки огня костра степного!
Они летели ввысь, летели ввысь!
Улыбки – ландышами первыми сияли!
В холодном Космосе мой Сын дарил им жизнь –
И так они друг друга целовали,
Как на вокзале, близ вагона, брат
Сестру целует, встретивши впервые,
Все ввысь и ввысь!
И нет пути назад.
Лишь в черноте – дороги огневые.
Лишь в черноте – гремящий светлый хор,
Поющий “Свете тихий”, “Аллилуйю”, –
О мой родной, любимый мой Простор!
Тебя я прямо в губы поцелую…

Твои пустые, синие снега.
Бочажины. Излучины. Протоки
Медвяные. Стальные берега.
Избу с багрянцем власти на флагштоке.
Угрюмые заречные холмы.
Церквуху, что похожа на старуху.
Грудь впалую чахоточной зимы
И голубя – сиречь, Святого Духа –
На крыше сараюшки, где хранят
Велосипеды и в мешках – картошку!
И шаль прабабки – таборный наряд,
И серьги малахитовые… Кошку,
Залезшую в сугроб – рожать котят…
Целую все! Целую всех – навечно!

Лишь звезды дико в черноте горят,
Так грозно, страшно, так бесчеловечно… –

И звезды все целую! До конца,
До звездочки, пылинки света малой!
Все лица – до последнего лица,
Всю грязь, что из нутра земли восстала,
Всю чистоту, что рушится с небес
Прощальными родными голосами, –
Целую мир, пока он не исчез,
Пока его я оболью слезами!

Сугробы! Свечи! Рельсы!..
И Тебя,
Мой Сын, кровинка, Судия мой грозный,
Пока гудит последняя судьба
Гудком росстанным на разъезде звездном,
Пока, мужик, глядит в меня Простор,
Пока, мужик, меня сжимает Ветер,
Пока поет под сводом
светлый хор
Все счастие – последнее на свете.

ВИДЕНИЕ ГНЕВА

Красным пламенем несутся
Люди бедные по небу;
Я – средь них – душонкой куцей,
Золотой горбушкой хлеба.
Я – солдат на Зимней Битве,
Череп я в снегу подталом.
Мне и вопля, и молитвы,
Боже, в жизни было – мало.
Вихри крови ледяные,
Сгустки хлесткой, алой крови!
Крылья Ангелов косые.
Я – средь них – наизготове:
Нищею худой винтовкой,
Дулом ржавым и костлявым.
Я безумен. Я стреляю.
В мать, в отца: Великий Грешник.
Распахнутся двери Рая –
Возгорюсь, сухой валежник.

Над холодным зимним полем
В небе я стою, безумный.
Вижу Ангела на воле –
Громко в рог трубит он лунный.
Вижу я – Господь на троне,
И рука Его подъята.
Красные несутся кони…
Боже, пощади солдата!

Век кончается кровавый.
Это – я – на звездном троне.
Все мертво: обиды, славы.
Только Ангелы – в погоне.
Ангел – мать. Отец – Архангел.
Крылья их свело морозом.
Перья ледяные – ржавы.
Грязь – по скулам:
звезды?.. слезы…
Дети, плакавшие розно,
Старцы, гибнувшие грозно, –
Я сужу грехи державы:
На морозе звезды – слезы…

Одесную Бога – матерь.
Моисей – отец – ошую.
Риза, алая, что скатерть,
Где над тризною колдую!
Лица горькие корявы,
Лица страшные покаты, –
Колесо скрипит, кроваво,
Пощади, Господь, солдата!
Век меня под корень косит.
Век серпом меня срезает.
Хлеба жизнь моя не просит –
Улетает, улетает…

В ризах, розовых рубинах,
В золотой парче заката
Стонут женщины, мужчины,
Гулким пламенем разъяты!
Плачут, рушатся стеною
Из-под рук моих жестоких;
Звезды катятся волною,
Забирают одиноких!
Тонет мир в геенне пьяной!
Бабы, старики и дети –
Тел на гребне Океана,
О, не счесть в дыму столетий!
Вьюги заметают избы
Злым, колючим, ярким, красным…
Я на свадьбе, я на тризне,
Господи, спаси несчастных!

Красный волк бежит по тверди.
Белый волк ощерил зубы.
Господи, хочу я смерти
В небесах: мне звезды любы!
Растопырили ладони –
Пятернею брызжет злато…
Вязью жжет мороз по коже.
Лучевой ожог – до дрожи.
Господи, спаси солдата.

Я сражался за родное,
Я сражался за святое.
Бог, земля моя – со мною –
От атаки до постоя.
Ты постой, война немая!
Погоди, война чужая!
Меж холмами, меж дымами
Я друзей и наше знамя
В землю молча провожаю…
Бархат-шелк, златые знаки!
Оберните вы, знамена,
Буераки и овраги,
Синь родного небосклона!
Я сражался за Победу.
Бился – за исход счастливый!
…не ходи за мной по следу.
Не зови меня к ответу.
И в земле мы, люди, живы.
Да в земле нам жить до срока.
Кости нам обтянут кожей.
Я сражался одиноко –
Одиноко плачу, Боже!

Это, Боже, крик Последний.
Это, Боже, Суд Последний.
Ртов орущих дыры, Боже,
За Последнею Обедней.
Перегар и блеск вертепов,
Смак и грех людского блуда –
Боже, мы – на сгибах скрепы,
Свет латуни, гарь полуды…
Мы бесплодные котята,
Мы приблудные щенята…
В толчее слепого люда –
В барабане у солдата –
Пули; мы не бесконечны –
Расстреляют!.. – мы кастраты:
Песню пой о жизни вечной…
И Мария завернулась
В небо синее – до шеи…
Мама, мама, – ты вернулась,
Мама, нет тебя роднее…
И пророк – отец мой старый –
Захлебнулся синевою…
У небесного Пожара
Нас осталось – трое… двое?!..

Нас осталось так немного,
Люди! – черепа да кости!..
Погодите, ради Бога,
Вы кутью не ели, гости…
На погосте иль помосте,
На досках гробов кровавых –
На земле вы были – гости,
На снегу вы стыли – травы…
Не судите. Не судимы.
Возле лика змеи белы.
Бог летит навеки – мимо:
В занебесные пределы.
С мискою дурной похлебки,
За столом седым и длинным
Перед Ним убого, робко –
Золотая Магдалина.
И, нищей всех малых нищих,
Прокаженных страшных гаже,
Кормит баба Бога пищей,
Полной копоти и сажи,
А над ней летят планеты,
Люди руки тянут к миске,
И потертые монеты
Падают к подолу, близко…
Пес ребрастый и голодный!
Паче скулежа и лая
Небо – лазурит холодный –
Разлетится вширь свободно,
Разойдутся двери Рая.

Камнем в зимних тучах стынут –
А влечу я в них, крылатый.
Душу пусть из тела вынут,
Плоть мешком в Геенну кинут, –
Но от неба не отринут
Пес приблудный, пес кудлатый…
Где они – греха не имут?!
Красным пламенем палимы,
Красным облаком гонимы…

Господи, прими солдата.

МОЛИТВА АПОКАЛИПСИСА

Глаза прижмурьте. Веки склейте.
Чрез вой кострищ, чрез ход планет –
Хоть огнь свинцовый в глотку влейте! –
Я вижу этот Судный Свет.
О, черный, драный плащ Христа,
Хитон, бичом исполосован… –
Все сбиты с хищных туч оковы.
Блеск молнии – Его уста.

Да, Божий Бич, свистящий Бич!
Толпа в шелках, карминно-пьяных,
В метели – косы в лентах рдяных,
Гробов – повозок деревянных –
Хрип, хохот, скрип и паралич,
Снега, Луною осиянны,
В овраге ухающий сыч!
Смешались зимних бездн стада
Над толп безумных головами.
Златое, цвета меда, пламя,
Над ним – седая борода… –
Куда, Илья-Пророк, куда?! –
Ты напророчил гул багровый
И глад и мор и землетряс
И прах от стоп своих отряс,
Когда Небесная Корова
Взмычала! Ангел вострубил! –
И кровь звезды пошла по сводам,
По жизнетоку мощных жил –
Как Ты, Отец, ходил по водам…

Народ – в поневах расписных,
В тулупах бычьих и оленьих,
Мальчишки, что халву да жмых
Жуют… – от хода поколений
Повыцвела дорога вся,
Та снеговая, столбовая!.. –
Где, в розвальнях перст вознося,
В слезах, боярыня, живая… –
Кричит, сжав губы добела,
Из черноты лица – очами:
“Рахилью, Лиею – была!..
И Суламифью я – была!..”-
Да ночь – крылами за плечами…
Густоворот и колоброд
Людских орущих, потных слитков –
Я вынесу любую пытку,
Я нанижу любовь на нитку,
Лишь бы не знать, что всяк умрет!
Лиц пляшущая череда,
Роясь тяжелым, ярким роем,
Вся исчезает – без следа! –
За рысьим рыком, волчьим воем…
Вы, нищие заплаты лет!
Вы, страсти медные оковы!
Забудут люди. кто вы, что вы,
Когда ударит в лица Свет
Нездешний – ягодно-кровавый
И раскаленный досиня,
И встанут мертвые со славой
Под полог Праведного Дня!

И встану я – не из земли,
Не из сиротьей пасти гроба:
Жива, в серебряной пыли –
Парчою – трудовая роба!
Красива: зубы, очи – лед,
И пламенем власы крутятся…
Тебе ль, воскресший мой народ,
Огня Гееннского пугаться?!

Гляди – вот он, чугунный Крест!
Вознесся к звездам над полями
В ночи. И тьма огней окрест.
И Сириуса хлещет пламя
Во прорву бешеных зрачков.
Дрожащий на морозе грешник,
Старик с пригоршней леденцов,
Беззуб и страшен, как Иов, –
Засни, над озером орешник!
Как косяки сельдей, плывут
В ночи – одеты в роскошь, наги –
Солдаты, богачи, бедняги –
На Страшный, на Последний Суд!
И Ангелы, раздув крыла,
Сшивают небеса с землею
Иглой: трубою ледяною… –
И каплет алым та игла!
И я – ужель не умерла?! –
Все хлещет в зрак, все лезет в ноздри:
Зенит дегтярный, воздух грозный –
И два крыла, о, два крыла,
Под коими, в потоках звездных,
Толпа вопила и ждала.

И слева от Креста – оплот
Любви: во мантиях святые,
И нимбы их – дожди косые,
И горностай – поля пустые.
А справа от Креста – народ,
Да лица грубые, простые.
Да лица – крепче не видать,
Как церковь без гвоздя!.. фуфайки
Замасленные, в дырьях майки, –
Блаженна эта благодать!
Зимою зарево любви
В завьюженных полях виднее.
Хрипя, ломаясь, леденея –
И тем стозвонней, чем беднее! –
Блаженны нищие мои.
Срываются уступы вниз,
Отроги, мга, буреполомы,
И факел взмоет над соломой
Хвостами всех убитых лис,
И грянет в белизне Содом
В тарелки зычной черной меди,
И вспыхнет, и спалится дом,
Для жизни срубленный – для Смерти!

Гляжу: толкают в окоем
Огня, бушующего рьяно, –
Монахинь, грешниц окаянных,
Собак визжащих – о, живьем
Сгорят!.. – и нас, от счастья пьяных,
И нас, и нас с тобой вдвоем!
Гляди: мы справа от Креста,
На грязном, снежном одеяле… –
Мы в грешники с тобой попали!
Мы съединяли так уста,
Что наши языки сгорали
И перстни падали с перста!
И полыхала рдяным Печь
Та, адова, железно-ржавым:
Нам розно – ни сгореть, ни лечь,
Мы вместе – скипетр и держава.

Кричала во полях труба
О злате, крови и печали,
И разверзалися гроба,
Из праха люди восставали!
Сверканье лиц… одежд виссон…
Влачится звездная телега…
А грешник тот… гляди!.. как сон… –
Доплыл до огненного брега –
Власы трещат, лицо взошло
Слепой, ожоговой Луною
Над поля смертной пеленою –
И в деготь купола стекло –
В Медведиц стынь и хризопраз,
В горящий зрак ленивой Рыбы,
В узлы ремней небесной дыбы,
Под коей угль пурги загас…
Доплыл ты?! Спасся?! Нет, горишь!
Хвать заберег – ломоть ледяный… –
Да Суд – кострище из кострищ,
Пред Ним равны и щедр и нищ,
Он – воздаянье без обмана:
Цепляйся, бедная ладонь!..
Царапайся в бессилье, бейся!..
Горит предвечный мой огонь,
Горит – хоть лоб щепотью тронь,
Хоть водкою до дна залейся.
Так больно грешники горят.
Так ярко праведники тают.
Горит их восковой наряд.
Сапфирами зрачки мерцают,
Белки да зубы – бирюзой.
Горят и кошки, и собаки
У ног! И зимнею грозой
Набух небесный свод во мраке.
Горит на ледяных власах
Христа – полярная корона,
Венец в гранатовых слезах…
Они кроваво – с небосклона –
Мне – под ноги… прожгу стопой
Тебя, о лед! Тебя, могила!

Я в мире сем была с тобой.
Я в мире сем тебя любила.
И здесь, у мира на краю,
Следя очьми Святое Пламя,
Молюсь иссохшими устами,
Чтоб воскресили жизнь: твою!
Из щели чтоб земной восстал,
Раскутал пахнущий смолою,
Злой саван – и к моим устам
Прижался б яростью живою,
Голодным пацаном припал
Ко хлебу плеч, лисой угретых, –
А звезд небесный самопал
Метал над нами самоцветы,
Колеса блесткие взрывал!
В ладонь Суда – кидал монету!

…А ты меня так целовал,
Как будто нету смерти, нету.

Елена КРЮКОВА

Иллюстрация: Ованес Берберян. Красный закат

Top