online

Елена Крюкова. Знаменный распев

ЛИТЕРАТУРА

Михаил Врубель. Оплакивание Христа

ОСМОГЛАС. ФРЕСКА ПЕРВАЯ

ГЛАС ПЕРВЫЙ

Глас Богоявления: самый торжественный, высокий

Тропарь Кресту «Спаси, Господи, люди Твоя»

Спаси, Господи, люди Твоя и благослови достояние Твое, победы на сопротивныя даруя и Твое сохраняя Крестом Твоим жительство.
Вознесыйся на Крест волею, тезоименитому Твоему новому жительству щедроты Твоя даруя, Христе Боже: возвесели нас силою Твоею, победы дая нам на супостаты, пособие имущим Твое оружие мира, непобедимую победу.

***

Спаси, Господи, люди Твоя.
Обочь снеговея. Обочь жнивья.
Я, босая, по снегу — вдаль.
Всех люблю. Ничего не жаль.
Платье ветер развевает, дырявый мешок.
Отверстья для рук. Прогалы для ног.
Рваные раны. Надрезы, кровь.
Иди вдаль. Богу не прекословь.
Мотайся, исподнее на ветру бельё.
Господи, благослови достояние Твоё.
Я твоё достоянье. Твой хлеб и хлев.
Твой, Господи, знаменный распев.
Ты мною поёшь — на звезде, на стерне,
Победы на сопротивныя даруя мне.
Ты рот открыл — а я звучу,
Излетаю из Твоей груди, подобно лучу.
Ты меня держишь, службы свечу.
Я иной судьбы не хочу.
По снегу бреду. За мною — вода
Вешняя, ледоходами — талые города,
За мною люди, толпа вопит,
Девчонка малая плачет навзрыд,
То ли Мiръ, а то ли война,
А я иду, зима ли, весна,
А я иду, буря рвёт мой мешок,
Впереди идет возлюбленный Бог,
Ты иди, иди, мой распятый Господь,
Я поющий дух Твой, теплая плоть,
Твое рубище, Твой, зажатый в кулак,
Обол, динарий, ржавый пятак,
Ты одною мной Свой мыт заплати,
Ты меня держи в кровавой горсти,
Ну и что, стигматы, вперёд иди,
Я поющая птица у Тебя на груди,
Вознесыйся на Крест, воздымись, горький дым,
Даруя щедроты Твои живым,
Возвесели нас силой Твоей,
Иду за Тобой, слышу вопли людей,
В меня швыряют камни, снежки,
Пули, бомбы, копья, плевки,
А я все иду, иду за Тобой,
Пот и слёзы блестят над губой,
Кровь и звёзды текут по лицу,
На смерть иду, а может, к венцу,
Победы на супостаты дая нам,
Иду за Тобой, Тебя не предам,
Иду, оружие Мiра Твоё,
Ноги босые колет жнивьё,
Иду по следу, путь огнём спалён,
Непобедимая победа, нешвенный хитон,
Иду, развевает ветер мешок,
Всяк одинок, и Ты одинок,
Но я иду, иду за Тобой,
Я берег Твой, Твой зимний прибой,
Я вьюга Твоя поперёк лица,
Я за Тобой пойду до конца,
Я за Тобою — след во след…
Господи, а смерти не было и нет.

***

Подземный гул.
Он встал внезапно предо мной.
Я растерялась и не знала, что сказать.
Глядела на него. В отрепьях и смешной.
Малютка. То ли Авель, то ли Ной.
Ладошку протянул. Пойдем со мной, шепнул,
так дождь идёт стеной.
Так воссияет благодать.

Малютка-сын, погибший век назад.
А может, тот, кто явится на свет
Через века. Идём, сказал, века стоят,
А мы идём. А смерти больше нет.

Да как же нет, я молча закричу,
Она вокруг, мы страшно тонем в ней,
Вопим, орём, горим, подобные лучу,
Тьмы тем отчаянных, во тьме, огней.

А мальчик крепко за руку меня
Схватил. Как больно! На века — ожог.
Идём, твердил, на смерть ведь нету сил,
На ход вперед — да, есть, ну, шаг, ещё шажок.

Ещё движенье. Мы идём куда,
Хотела я спросить, да в горле ком.
Хрустит ледовая разбитая слюда
Под сапогом. Полынь — под языком.

Он, мой сынок, мальчонка, поводырь,
Ведёт меня, и я за ним иду
Послушно, будто в полночи Псалтырь
Читаю, будто вою на звезду,

Как пёс, лицо дождями ветхих слёз
Закрашено, замазано… запрет
На остановку, возвращенье… Ты Христос
Младенец?.. мне открой секрет!

Куда ведёшь меня ты, проводник?..
Я и сама дойду туда, где хор
Летит, заоблачный, где плачет каждый лик,
Читают нам Последний Приговор,
А мы живём последний малый миг,
Им наслаждаемся, клянёмся и вопим,
Им молимся, он выдох наш, язык,
Наш Бог, о, все мы завтра будем с Ним…
Куда ж сегодня мы с тобой бредём,
Мой мальчик лучеокий, Ангел мой?

И шепчет он: под снегом и дождём
Иди вперёд, к рыданию, домой.

Его ладошку сжала крепко так…
Синайская Луна… Фаворский свет…
Он — впереди, немного, чуть на шаг,
А я — за ним, за Временем вослед.

Тропарь Богоявлению «Во Иордане крещающуся Тебе, Господи»

Во Иордане крещающуся Тебе, Господи, Троическое явися поклонение: Родителев бо глас свидетельствоваше Тебе, возлюбленнаго Тя Сына именуя, и Дух, в виде голубине, извествоваше словесе утверждение. Явлейся, Христе Боже, и мир просвещей, слава Тебе.
Явился еси днесь вселенней, и свет Твой, Господи, знаменася на нас, в разуме поющих Тя; пришел еси и явился еси, Свет неприступный.
Величаем Тя, Живодавче Христе, нас ради ныне плотию крестившагося от Иоанна в водах Иорданских.
Море виде и побеже, Иордан возвратися вспять.

***

Во Иордане крещающуся Тебе, Господи…
Ныряю в ледяной изумруд…
Такая смиренная, вчера ещё гордая,
Ибо ведаю: все умрут.
Родителев глас угас мимо нас,
А где голос наш пребудет,
Когда пробьёт последний час,
Латунью в зимней полуде?..
А Твой Родитель… вон, голубь, летит
Над вьюжною иорданью…
Да что ж так под левым ребром болит,
Колотит, крутит дыханье…
Стою меж людей у лесного ключа.
Он бьёт серебряной лавой
Из гор сугробов… вода, свеча,
Пылает солнечной славой…
Полдень! Возлюбленного Сына Тя
Именую… горя в помине
Нет… мерцает, ко мне летя,
Дух, в виде голубине…
Слава, небо, вода и свет!
Бьёт ключ среди поколений,
Чей визг в пеленах, кто морщен-сед —
Явися еси днесь Вселенней!
Я около сердца воды стою…
Округ — хороводом — сельчане…
Стою у Крещения на краю,
Водой в нечерпанном чане…
О, пейте меня! Вбирайте меня…
Глотайте, пролейте жадно
За пазуху, в рот… на снег… на огня
Язык, бормочущий жарко…
Я просто стою, Водосвятье звенит,
Деревья инеем-пряжей
Обверчены… снегирь на ветке висит…
А люди ко мне — стражей…
А люди, наряжены в праздника честь…
Себя тащат тяжкой поклажей
Старухи, деды… им жизни весть
Лоб — смерти елеем мажет…
Девицы в тулупах… молодки в платках,
Расписанных солнцем: слепну…
По снегу — розы, яркие, страх!..
Так вышиты велелепно
Белее савана, красней знамён,
Узорчатей небосвода…
Идут ко мне из седых времен
Военной песней народа…
И шепотом над вертепом святым,
Над Мiромъ-малюткой уснувшим…
Клубятся во мраке, кадильный дым
Всем нынешним… всем минувшим…
Идут ко мне… балясы о чём,
Не слышу… ведь пенье птичье
Людскую молвь заглушит ключом
Журчащим, облак обличьем…
А люди-люди — в накат ветра!
Меня — с собой сопрягают!
А люди-люди больней костра
Меня — собой — обжигают!
Морозны, яблочны выгибы щек!
В меха закутаны выи!
Идут по земле — небосвод далек! —
А там, в небесах, не вы ли?!
В меня кидают крики снежков!
Молитовки мне бормочут!
Ах, люди, вот ваша и вся любовь —
От полудня до полночи!
Кто в нежной, рваной обноске бредёт…
А вон и батюшка в ризе…
Парчовый праздник… сорожий лёд…
Что ж плачу я, как на тризне…
А люди-люди кучней, тесней
Ко мне, одинокой, жмутся!
Я в кружке — вода ваша, средь огней…
Пролиться… и не проснуться…
И только под зимним солнцем застыть
Водой, из Времени бьющей,
И только обнять всех и всех любить,
И плакать песней зовущей,
И только стоять на Мiру большом,
И болью — мороз по коже,
И только черпать, черпать ковшом
Сребро, Живодавче Боже!
И только слёзы великие лить
О каждом, кто живёт-умирает,
И только из кружки — неба испить
У врат Водосвятного Рая.

Тропарь Успению «В рождестве девство сохранила еси»

Царице моя преблагая,
Надеждо моя, Богородице,
Приятелище сирых и странных Предстательнице,
скорбящих Радосте, обидимых Покровительнице,
зриши мою беду, зриши мою скорбь,
помози ми яко немощну, окорми мя яко странна.
Обиду мою веси, разреши ту, яко волиши:
яко не имам иныя помощи разве Тебе,
ни иныя Предстательницы,
ни благия Утешительницы,
токмо Тебе, о Богомати,
яко да сохраниши мя и покрыеши
во веки веков.
Аминь.

***

Царице моя Преблагая
стою пред Тобою нагая
тряпицей судьбу не прикрыла
крыла не открыла
Надеждо моя Богородице
каменья оклада играют в друзы грудятся
Ты в небесной пречистой горнице
кормишь кормишь радость снежною грудью
кормишь кормишь солнечной грудью горе
Приятелище сирых и странных Предстательнице
сама Ты странница на вьюжном просторе
с шеи Твоей порванные бусы лунами катятся
молоко Твое Богородице брызгает звёздами
валит снегом безумным из-под мощного купола
Сыночка ко древу прибили гвоздями острыми
а ничья вина до сих пор не искуплена
Ты моя во жажде Поительнице
ты моя в пустыне Водительнице
воззри на мя человечицу несчастную
скорбящих Радосте обидимых Покровительнице
зриши мою беду зриши скорбь многогласую
помози мя ибо вервием злобы замотана
окорми мя ибо голодна по ласке закатной
подыми мя вверх ибо небо зовёт меня
пускай в нём утону не вернусь обратно
обиду мою разреши яко волиши
стою горько плача меж зверем катом и вором
ибо не имам кроме Тебе иныя помощи
ибо стою во церкви пред иконой Твоей
яко на льду лабрадоровом
на черном льду в синих огнях во сапфировом пламени
Твои очи длинные сливы косят в меня иными планетами
чудотворный образ Твой ярче победного знамени
плывет кораблём над всеми страстями смертями обетами
благая Утешительнице лишь Ты Богомати царская
в Мiре сём тонущем в войнах железных воющих
Ты горишь с иконы нагрудною птицей-цатою
Ты плывешь с иконы ледоходною волей-Волгою
токмо Ты Богомати сохраниши мя и покрыеши
и обнимеши мя будто я земля
вся кругла молочна травна серебряна
во дверь собора открытую ветр налетает порывами
я стою на коленях мне холодно замёрзла царевна
я такая древняя о моя Богородице
я сегодня ревмя реву грех мой из-за пазухи выну
а назавтра слышишь на дворе распогодится
и во веки веков помолюсь и спою и бормотно выдохну
этот глас этот час лампадное стекло острое битое
это после взрыва храм уцелел
барабан и апсиды предивные
это я пою Тебе ирмос Твой кондак позабытый
по знамёнам-крюкам по иным векам где ещё родимся мы

В рождестве девство сохранила eси,
во успении мира не оставила eси, Богородице,
преставилася eси к животу,
Мати сущи Живота,
и молитвами Твоими избавляеши
от смерти души наша.

***

в Рождестве девство сохранила еси…
не проси бессмертия, не проси.
не проси славы: похвалы — ничто.
руки вдень во старое, военное пальто.
не проси богатства, никогда не проси.
ни сокровищ, ни яхонтов на небеси.
лишь огромные, с землю величиной, облака
плывут… не дотянется сиротская рука.
не проси отмщения, не проси.
во успении Мiра не оставила еси,
Богородице… лоб прижми ко стеклу.
холод, голод. Игрушкой — ты — на полу.
сотни войн водят вокруг тебя хоровод.
эта вечная жизнь. Краткий живот.
до мгновенья, когда родишься опять,
никого из милой родни не сыскать.

Божья Мать Ты нас всех вчера родила
а сегодня время сгорело дотла
а назавтра время — под брюхом овцы
Агнец Божий ножи начала концы
Тайной Вечери тысячи тысяч огней
довоенный кагор из стакана пей
из стакана граненого Божию Кровь
День Победы не надо тяжелых слов
так в военном пальто за столом сиди
гаснут планки орденские на груди
гаснет крестик медный под ветхим бельем
Богородице выпьем и ещё нальем
всех помянем кто сгиб в последнем бою
всех кого на старых снимках люблю
а превыше снимков — икона Твоя
на краю любви на краю бытия
Ты накинь Покров
не оставь еси
…не проси бессмертия не проси

Догматик «Всемирную славу» (на восемь гласов)

Всемирную славу, от человек прозябшую и Владыку рождшую, небесную дверь, воспоим Марию Деву, безплотных песнь и верных удобрение. Сия бо явися небо и храм Божества; Сия, преграждение вражды разрушивши, мир введе и Царствие отверзе: Сию убо имуще веры утверждение, Поборника имамы из Нея рождшагося Господа. Дерзайте убо, дерзайте, людие Божии; ибо Той победит враги, яко Всесилен.

***

…Всемирную славу от человек прозябшую
Долго долго я пою
В столпе сугроба насквозь озябшая
Долго долго я стою
В кудрявой шубейке в бараньей шубёнке
В вытертом детском восторге стою
А мать кричит как птица тонко
Стегает криком жизнь мою
Ремнём меня высечь за все хорошее
За то чтоб не пела на всех языках
На Ангельских Божиих
Не сыпалась порошей
С небес
Не носила облака на руках
Девчонка в сугробе насквозь промерзла
Чем заколдована звёзды ночь
Зенит сыплет огнь светло и грозно
Стоит в сугробе неслушная дочь
Снег в катанки по щиколотки набился
Одного роста я и сугроб
А Мiръ — блаженный а Мiръ — не убийца
А Мiръ — неведомый Господень Гроб
Кто встанет из гроба навек воскреснет
Не знаю когда не знаешь молчи
А я пою недетские песни
Ребенок в сугробе в огнистой ночи
И мать
И санки
И вопль мороза
И ярость — в дёгте — радуги звёзд
И песни безумье
И лютые слёзы
И выгнут времени мощный мост
И мать меня перевозит на санках
С берега на берег великой реки
А дома — гости а дома — гулянка
А катанки царские мне велики
И там над столом мерцает икона
Над рюмками над бутылями над
Скошенным потолком небосклона
Где звёзды уже не вернутся назад

МОЛИТВА О ДЕТЯХ
Господь мой Вседержитель, всея судьбы устроитель, Ты один ведаешь всю глубину наших сердец, Царь Небесный, Отец; все грехи наши держишь в ладони и все благодеяния; принимаешь наше горячее, слёзное покаяние; зришь Ты и чад наших, малых деток несмышленых, восходящих россыпью звёзд на ночном небосклоне. Воззри же на них, малых детей! Обними, ведь Мiръ людей всё лютей и лютей… Спаси и сохрани их, Господи, от главного ужаса — взрослой войны! Дай зреть им ромашковые, васильковые сны… Дай им расти без печали и боли, вдохнуть широкий ветер и волю, но дай почуять на вкус боль и печаль, пусть несчастных, страждущих им будет жаль, ибо без мрака нет самоцветной награды, без страданья нет в Мiре чистой отрады! Вразуми детей наших сияньем Твоей неизречённой Истины! Не дай услышать им взрывы и выстрелы… Укрепи их нежные души… спаси и благослови… не остави детишек, Отче, без Твоей великой любви…

Ирмосы канонов Св. Пасхи «Воскресения день, просветимся, людие»

Воскресения день, просветимся людие: Пасха, Господня Пасха! От смерти бо к жизни, и от земли к Небеси, Христос Бог нас преведе, победную поющия.
Христос воскресе из мертвых.
Очистим чувствия, и узрим неприступным светом воскресения Христа блистающася, и радуйтеся рекуща ясно да услышим, победную поюще.
Христос воскресе из мертвых.
Небеса убо достойно да веселятся, земля же да радуется, да празднует же мир, видимый же весь и невидимый: Христос бо воста, веселие вечное.

***

Воскресения день, просветимся, людие!
Я Мiръ ваш безбрежный несу вам на блюде —
Беспредельный, бессчётный, бесстрашный, бессмертный:
Упованный, упорный, безумный, безмерный.
Вся толпа, да, под куполом мощным и грозным —
Замалёванным синью святой, многозвёздной,
Каждый лик то в потоках солёных рыданий,
То улыбкой горящий во мраке преданий…
Люди, люди! Округ изумлённо толпитесь.
А вас солнечно вяжут сиянием нити —
Тот полярный уток, тот — в зените — мафорий,
Серафимы крылатые в чёрном просторе…
Я во храме стою! Среди вас, дорогие!
Всяк одеждой окутан — сердца лишь нагие,
Дорогие, стучат обречённою кровью:
Колыбельным левкасом — к небес изголовью…
Всяк мне дорог, хотя никого тут не знаю!
Человек или зверь, или роза шальная
Запредельного снега, посмертного лика,
Вспоминального века, последнего мига!
Всяк мне близок — слепым волосёнком на коже,
Кто со мною стоит?.. именую Тя, Боже!
Ты вот в этом, в ушанке замурзанной, старце —
А в кармане — бутыль — для сугреву — что Святцы…
Ты вот в этой лукавой, две коски, девчушке —
Тонких русых кудряшек сосновые стружки:
Привела её бабка под купол за ручку —
Ах, смертельно больную, любимую внучку…
Ты вон там, далеко, у планетной апсиды,
Все кометами вспыхнут немые обиды —
Тихо крестится, плачет мужик бородатый,
Будто завтра, в метели, идёт во солдаты…
Да мы все, о, мы все во солдаты уходим!
Мы ревём при народе! Блажим при народе!
А расстреляны — вспыхнем безвинным весельем,
Неприступным, победным костром Воскресенья!
Вы не бойтесь, мои легкокрылые люди!
Непомерно-грядущее мёртвых разбудит!
Вот катит из-под купола — раннею ранью —
Так давай же обнимемся, до задыханья!
Всяк из нас хоть во Пасху — и любит, и верит!
Всяк из нас хоть во Пасху не помнит потери!
Вот монахиня рядом тихонечко плачет —
Обнимаю её всей душою горячей,
Так притисну к груди, жизнь мою удалую,
Троекратно, прощально и встречно целую!
Вы родные мои! Ледоходные льдины!
Вы пройдете, растаяв — а непобедимы!
Я девчонка, юница, старуха меж вами —
Обнимаю вас крепко огнями-руками!
Осенённо крещу вас кострами-глазами!
Обливаю слепыми дождями-слезами!
Вы собор мой, ночной, незабвенный, суровый,
Праздник мой, налетающий снова и снова,
Купол мой, раскрывающий Рая ворота,
Стон и смех мой, звезда золотого полёта!
И, пока мощный хор нам гремит Аллилуйю,
Я тебя обниму, я тебя поцелую —
Мой Пасхальный, погибший в пылающих войнах,
О, воскресший мой Мiръ, так улыбка спокойна,
Мой скуластый, в поту, седина и ушанка,
Уходящий в бессмертие с нищей гулянки,
Ну же, шаг лишь ко мне деревянной ногою,
Пуст рукав, пусть я буду твоею рукою,
Твоей памятью, светлой водою ирмоса,
Твоей заметью северной, белые косы,
Бормотаньем твоим и спиртовым дыханьем,
Всем забвеньем твоим, всем твоим вспоминаньем,
Видишь, дед, обняла тебя крепко, навеки —
Крепко небо! Целуемся мы, человеки.
И никто нас на куполе том не напишет.
И никто не поднимет нас выше и выше.
Стой себе на земле, обнимайся с родными,
Бормочи, умирая, любимое имя.
Повторяй, воскресая, предвечную ноту
В лучезарном кондаке большого полёта!

…и во храме пред тем стариком на колени
Я встаю, посередь заревых песнопений,
Многоликого хора, толпы моей кровной,
Деревянная церковь, тяжёлые бревна,
Светозарная роспись, рекой льется фреска,
Мой ты бакенщик, бедный рыбак, где же леска,
Обвяжи нас, Господь, Твоей сетью насущной,
Я лишь рыба Твоя, во народе плывуща,
Я лишь свечка Твоя, блюдо паникадила,
Я сандалья Твоя, я с Тобою ходила
Вдоль по нашим снегам, по чащобам печальным,
Дай мне нынче во храме кулич Твой Пасхальный,
Кус мне радости дай, что для всех, для народа,
Для любви, для ее непостижной свободы.

Ирмос канона Рождеству Христову «Христос раждается, славите»

Христос раждается – славите! Христос с Небес – срящите! Христос на земли – возноситеся! Пойте Господеви, вся земля, и веселием воспойте, людие, яко прославися.

***

Мой род и род. Как всё, как все, прейдет.
Мой древний род, во время уходящий.
Мой солон рот. Опять иду в поход —
За днесь любимым, вечно настоящим.

О, божество, мой Род. О как же ты силён.
Из тыщи лиц. Палит их смех, и слёзы
Текут по ним, в ночь родов, похорон,
В ночь войн и во грядущие морозы.

Мой род… Я вижу сотни, тысячи фигур.
Я зрю толпу, затылков миллионы.
Они идут, тьма умников и дур,
Тьмы тем юродивых, пророчеством спалённых.

Мой род… Катает тесто на столе,
О, на доске, в муке, святая бабка
Моя… Очки на лоб… читала на земле
Акафист Ксенье Петербургской, ёжась зябко.

Мой род… Отец мой. Палуба стальная корабля.
Ещё не живописец, не художник,
А штурман-рулевой. Вдали земля.
Неравный бой. И он, ещё безбожник,

А имя Бога шепчет… на губах
Мальчишьих — имя — пламенем победы…
И палуба кренится. И во льдах —
Мой призрак — Время — страшною торпедой.

Мой род! Ах, тётки в ситчиках мои
На танцплощадках, и баян играет…
Ещё не знаете вы — от любви
Кто воскресает, кто и умирает!

Мой род во мне рождается — Христос:
Пока жива, пока шепчу словами
Вас всех… вся изойду лучами слёз,
Раскатанная тестом между вами,

Печённая блином и беляшом,
Вся выпитая грозной рюмкой водки,
Забыта в зимней баньке я ковшом,
Я вбита, гвоздь, в сапожную колодку,

Снарядом всажена в орудие войны —
Да чтобы победить!.. и порвана струною
В моём рояле, чтобы видеть сны,
Чтоб всё сыграть, что деялось со мною…

Мой род… я лишь твой алый, талый рот…
Да старческий уже… в морщинах-сетях…
Кривится он… о счастии поет…
О том, чего не будет уж на свете…

Но и о том, что только лишь придёт!
О том крылатом Ангеле, что снидет
И раскатает тесто, и замрёт
Над белою мукой, и вдруг увидит

Над колченогим кухонным столом
Меня — с очами византийских списков,
А дома нет, пошёл давно на слом,
А океан нахлынул слишком близко,

На стёкла окон — бешенством снегов,
Волнами вьюги горестной и кроткой…
Родные, вот она и вся любовь,
Всё масло, соль, равнина сковородки…

Ирмосы воскресного канона «Твоя победительная десница»

Твоя победительная десница боголепно в крепости прославися: та бо, Безсмертне, яко всемогущая, противныя сотре, Израильтяном путь глубины новосоделавшая.
Едине ведый человеческаго существа немощь и милостивно в не воображся, препояши мя с высоты силою, еже вопити Тебе, Святый: одушевленный храме неизреченныя славы Твоея, Человеколюбче.

***

Сплю
Мне бы проснуться
Просыпаюсь — тоже во сне
Мне бы навек очнуться
Травой взойти на стерне
Сплю
Сама себе зеркало
И отражаю себя
Во сне где горько и весело
Проснись
Уже не судьба
Сплю
Молитву печальную
Тихо во сне бормочу
Безумный путь чужедальний
Пройти уже не хочу
Сплю
Пречистой иконой
Гляжу на себя самоё
Нет кона и нет закона
Метель свивает бельё
Ведай Едине несыть
Мор и наледь и глад
Ведай Едине немощь
Нищих у Царских врат
Во сне горит всё что было
И всё что будет горит
По давнему нежному пылу
Смеюсь и плачу навзрыд
Сама себе я молитва
В зерцале ниш и апсид
Сама себе буря-битва
Средь леса чужих обид
Я небу нет не чужая
И дом обращается в храм
Сплю
И сном отражаю
Всё что неведомо вам
А вы так легонько походя
Да загляните в меня
Поделим с вами поровну
Язык святого огня

ГЛАС ВТОРОЙ

Глас Исхода: кроткий, благоговейный

Тропарь Нерукотворенному образу «Пречистому Твоему образу покланяемся, Благий»

Пречистому Твоему Образу поклоняемся, Благий, просяще прощения прегрешений наших, Христе Боже: волею бо благоволил еси плотию взыти на Крест, да избавиши яже создал еси от работы вражия. Тем благодарственно вопием Ти: радости исполнил еси вся, Спасе наш, пришедший спасти мир.

***

Ах, обнять бы всех!.. времена на смех
Не поднять… таковы неисходные…
По дороге идти между мук и утех…
Поминая шаги Господние…
Ах, да смейтесь вы!.. не сносить головы.
Хулиганила, непотребничала,
Во грехах, что гуще черной травы,
Все валялась — пьяной царевною…
Ах ты путь мой, путь!.. Вот возьму на грудь
Я тебя, мой путь, — истомилася!..
Так мне больно, путь… отдохну чуть-чуть…
Дай забвения сладкой милости…
Шире руки раскинь!.. Вьется синь-полынь
Да по ветру — вьюгой серебряной…
Я кричу: отзынь!.. визг: на кичку сарынь!..
Глотку жгу напевами древними…
Да, я древняя вся! И живу не прося!
И живу, на ветру скитаючись!
Утром щиколки мне целует роса…
Плачет тучею небо усталое…
Ах, иду-иду!.. Сколько раз в году
Вы в меня — то снежки, то булыжники?..
А мою ли песенную страду
Не услышите, вы, чернокнижники!..
Я и солнечных книг, я и лунных книг
До пяти смертей начиталася…
А ко мне щекой снег седой приник,
В лучезарной, холодной жалости…
Ах ты снег мой, снег!.. Может, ты человек!..
Лишь под коркою льда блестящего…
Да и я человек!.. Да и Мiръ — человек!..
До конца своего… настоящего…
Да и Бог — человек!.. не умрёт вовек…
А умрёт — воскреснет… под пыткою…
Вот он, свет мой, свет из-под тяжких век!
Век, зашитый белою ниткою!
Вот погибель моя!.. А танцую я!..
Шире, шире руки раскинула!
Эх, народ-народ!.. вся моя семья!..
Серебристый мой ствол осиновый!..
Иглы сосен-пихт!.. я — живая пищаль —
Вдоль по рельсам, да по серебряным!
Мне канатом — сталь! Ничего не жаль!
И ни верности… и ни ревности…
Образ Твой Пречист… Боже, палый лист…
Боже, светишься весь прощением…
Там, за далью рельс, Ты для всех воскрес —
Из кадила времён каждением!
Наважденье мне… ах, гореть в огне…
Я согласна, в мешке-моем-рубище —
Вдоль по рельсам идти, Боже-Боже, прости,
Всерыдающей и вселюбящей!
Я устала молчать! Я хочу кричать!
На весь мир Твой, Боже, неистовый,
И босою стопой прожигать Твою гать,
Мчаться по ветру медными листьями!
Я согласна всем — да, всем! — умереть!
Каждой кошкою, каждой мышенькой…
Всем родиться! Всеми глотками петь!
Не споёшь всего… не надышишься…
Ах бы, жить да жить!.. Целый век иль два!..
Что за шум за спиною?.. поезд ли?..
Ах, задавит… и пусть… я останусь жива
С нежным, Живым в помощи, поясом…
Ах, сомнёт — и пусть… и не обернусь…
Голова не гола — свечусь кикою…
Не мешок — парча… низка перлов-бус…
А рубины с плеча — земляникою…
Не руби мя сплеча!.. я ж твоя свеча…
Я ж ещё погорю… не гаси меня…
Дикий, смертный гудок… как жизнь горяча…
Только пламя… ни воли… ни имени…
И на рельсы сребряные так упаду,
Распластаюсь… снега узорные…

…задавили бродяжку… загасили звезду…
Безымянную… беспризорную…

Тропарь Крестителю и Предтече Иоанну «Память праведнаго с похвалами»

Память праведнаго с похвалами, тебе же довлеет свидетельство Господне, Предтече: показал бо ся еси воистинну и пророков честнейший, яко и в струях крестити сподобился еси Проповеданнаго. Темже за истину пострадав, радуяся, благовестил еси и сущим во аде Бога, явльшагося плотию, вземлющаго грех мира и подающего нам велию милость.

КРЫЛЬЯ

В темном зеркале сквозишь меж нами —
Ясный Ангел, иже херувимы.
Память праведнаго с похвалами —
И рубин горит неопалимо
На жизнёшке малой, безымянной,
На живой уде для рыбы старой…
Ты не куришь, ты не пьёшь. Как странно.
Праведницей дышишь ты устало.
Ты прошла военным перелеском,
Крематорьем дымного вокзала.
На рыбачью тоненькую леску
Бусами грехи ты нанизала.
Крылья, то пошитые из марли,
То из бархатистой завирухи,
К ёлке, к торжеству, руками мамы,
Молодой, красивой, не старухи.
Ёлка блещет, мировое древо,
Царскою росой Сеннахирима,
Жадным жарким ожерельем Евы,
В тёмном зеркале плывущей мимо.
Чернь волос и радужек агаты.
На груди — заморские кораллы.
Жизнь ещё не бита, не распята,
Жизнь ещё от смерти не устала.
Крылья, вы изрядно износились.
Облупились яркие игрушки.
Ёлка, разреши мне, сделай милость —
Выпью нынче я винца из кружки:
Той таёжной, той тюремной, битой,
Губы ржавью обожгутся красной,
Через край любови позабытой,
Горько воспомянутой, напрасно.

Крылья, Маккавеев диких пламя…
Перья, перламутровы и гибки…
В тёмном зеркале сквожу меж вами
Шестикрылой звёздною улыбкой,
Черным плавником Левиафана,
Отблеском оружья Михаила,
Пяткою менады, нежной, пьяной,
Нила синей кровеносной жилой,
Чешуёй геннисаретской рыбы,
Рвёт чудесный лов святые сети…
В тёмном зеркале застыну глыбой
Боли и любви — за всё в ответе.
Ты мне плюнь в лицо, во отраженье.
Ты разбей мое стекло в бессилье.
Я парю. Бесследное движенье.
Выдох, вдох. О счастье дышат крылья.
Не обмажешь грязью. Не обрежешь.
Не исколешь копьями-словами.
Я дышу, дышу все тише, реже.
Зеркало в ночи горит крылами.
Но, коль подойдешь, лицо придвинешь —
Отражу тебя я до испода
Вод Чермных, до вечного помина,
Вечевого ропота народа,
До тончайшей дудки, слёзной, навьей,
Слева — Гамаюн, а Сирин — справа,
До великой славы и бесславья,
До пера, что вырвано кроваво.
Губы рыбами плывут… вспухают…
Слёзы заливают их огнище…
Отразись!.. ты шепчешь: я другая!..
Ты мерцаешь призрачно и нище…
Светишься ты скулами, щеками,
Ты бормочешь песни и обеты…
Ты горишь и плавишься веками,
Веками, закрывшими планеты…
Ты к зачатью чистое движенье —
Возрыдаешь, от любви косея…
Ты всего лишь страсти отраженье —
Детское отчаянье Медеи…
Так гляди, гляди в свое бездонье,
В пропасть, где младенческая зыбка…
В тёмном зеркале, Армагеддоне,
Проведу по Времени улыбкой.

Тропарь субботы, всем святым и усопшим «Апостоли, мученицы и пророцы»

Апостоли, мученицы и пророцы, святителие, преподобнии и праведнии, добре подвиг совершившии и веру соблюдшии, дерзновение имущии ко Спасу, о нас Того, яко Блага, молите, спастися, молимся, душам нашим.
Яко начатки естества Насадителю твари, вселенная приносит Ти, Господи, богоносныя мученики; тех молитвами в мире глубоце Церковь Твою, жительство Твое, Богородицею соблюди, Многомилостиве.
Помяни, Господи, яко Благ, рабы Твоя, и елика в житии согрешиша, прости: никтоже бо безгрешен, токмо Ты, могий и преставленным дати покой.
Со святыми упокой, Христе, души раб Твоих, идеже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь безконечная.

ВОЙНА

Виверны, аспиды, единороги…
Певца Алконоста слеза скупая
Клеймит светилом, Венерой строгой…
А ночь войны валит, наступает.
Орут олени. Трубят тритоны.
Немые гарпии корчат рожи.
А ночь войны течёт с небосклона,
Уж ливнем хлещет в тугие кожи.
Гудят Олоферновы барабаны.
Вопят дудуки Исуса Навина.
Содрав медный шлем, седой и пьяный,
Спит царь — пастухом во мгле овина.
Несчастных, таинственнейших и кротцых,
Нас влёт бьют — павлинами и глухарями.
Апостоли, мученицы и пророцы
Гремят в Давидовы бубны костями.
На чёрном ветру, полном перлом-крупкой,
Железные глотки свои разымут
И вдаль блажат, а яблоки хрупки
Глазные, слезятся, от лука, от дыма.
Война. Она василиска древнее,
Жесточе пламенной мантикоры.
Схвати её, поборись-ка с нею,
Она человек, а не мандрагора.
Она всего лишь небес саламандра,
Красотка с горелой, скошенной мордой,
Уродка-эринья, коса-Кассандра,
Летящая пулей гневной и гордой,
Звенящая мрачным тимпаном кольчуги,
Горящая — в звёздах — пожаром Трои…
Война. На своя возвернулись круги
Вожди, изветренные изгои.
Изюм пересыпать в ладонях. Зубами
Отсечь кус походной лепешки пресной.
Назавтра сраженье. Назавтра пламя.
Господним Телом — псалом воскресный.
Господней Кровью — в любви признанье.
Господней стопою — мечи и латы.
Отдать последнее целованье
Химерам, горгульям, чудищам клятым.
И шлем начищен. И мощны копья.
Мы — нападаем? Мы — защищаем?
Слетают звёзд холодные хлопья.
Мiръ необещаем, невозвращаем.
Мiръ просто жуй, запивай ключевою
Струей из фляги, а лучше дамасским…
Война. Опять от тоски завою.
От дымной и злобной посмертной ласки.
От петли на шее — змеёй горячей.
Горн рубит ветер. Смеются сроки.
И только в зените стоят и плачут
Апостолы, мученики и пророки.

МОЛИТВА О ДРУЗЬЯХ
Пресвятая Владычица Богородица, всепетая стократ, защити моих милых друзей от гибели и беды! Простри над ними осенней любви златорунный плат… пусть полотнище то на ветру времен полощется, поверх ржавой распри и враньёвой вражды… Осени их крылами голубиными слепящих, Твоего сердца, лучей… Зажги им во храме горькой судьбины паникадило в сотню свечей… Друзья мои пусть вкусят бессмертное счастье ласки Твоей! Заботы великой Твоея… Да, смертны все мы, не возьмём себе жизни взаймы… но поёт под куполом ясных небес для моих любимичей — Твоя ектенья! Богородице Дево, Твои напевы… возьми в пригоршню друзей моих жизни, согревай их легчайшим дыханьем, облегчи им, когда час пробьёт, с Мiром святым расставанье… люби их, жалей… небесными очами, слёзными ночами навеки согрей…

Богородичен «Преблагославенна еси, Богородице Дево»

Преблагославенна еси Богородице Дево, воплощшим бо ся из Тебе ад пленися, Адам воззвася, клятва потребися, Ева свободися, смерть умертвися, и мы ожихом. Тем воспевающе вопием: благословен Христос Бог благоволивый тако, слава Тебе.

***

Бурное море моё, поёт справа и слева…
Снежное море моё, холодит тело рубаха…
По морковному хрусту летят стопы, на устах — напевы,
А лик закинут к небу без злобы, без страха!
Ох, наслушалась я небылиц про себя за век мой!
Ой, наслышалась я клеветы подмётной!
Бегу по снегам босиком, вижу вдали нежный брег мой —
Рассветный брег снежно-алой зари бесплотной.
Мя языком вырывали из колокола, в реке топили.
Мя похищали — а я опять на свободе!
Мя мазали грязью — а я во славе и силе
Опять пела грозные песни свои при народе!
Опять на младом снежку сидела и пела!
Опять певчие птахи изо рта моего излетали —
Мороз Пожирателю снов насквозь прокалывал тело,
А мя, яко Херувима, щадил, без тоски и печали!
Ползла изо всех проходных дворов многоглавая Гидра,
Брела Айравата по улице зимней, бивни топыря…
Меня убивали — а я, очами нагими
Снега сжигая, зубами блестя, плясала на пире!
Застыл ледовый дворец… конькобежцы сняли
Коньки… зашвырнули их за сугроб, за вереть…
Бурное море метели! Верещу в одеяле
Младенцем! Яблочны щеки! На колени валится челядь!
Ах, эта бродяжка, лишь миг назад… глянь-ка — ребёнок царский!
Да вырастет, вымахнет древом, всё одно расстреляют…
Меня бичевали — а всякий удар — подсказкой,
А всякая плеть — во благо, и рана живая!
Да я, мои зимние люди, давно уж сплошная горячая рана!
И это — веселье! И это мне — радость, праздник и воля!
День солнечный, холод, сегодня я встала рано,
Бегу по граду, плюнь ты вослед мне, что ли!
Застынет плевок на лету — жемчужиной нежной!
Застынет во взмахе кулак, для битья воздетый!
А я на снег воссяду боярыней снежной,
И брызнут от лика, от кики лучи великого света!
Да я уж нездешняя! Как бы вам это… тихо…
Слепым шепотком… чугун-молотком… рассыпаны гвозди…
Кровь на снегу… не пожелай врагу ни лешего лиха,
Ни лютого крика, родимой могилы возле…
О, пусть все живут!.. Хоть пять минут… хоть столетья…
А я уж небесная! По облакам пробегаю.
Свисти! Улюлюкай! Каменья швыряй! Я — ветер,
Я снег и солнце, и мёртвая я живая!
Бурная бездна, вздымай Посейдоновы вздохи…
Бурное море моё, пой мне гимны справа и слева!
Я бегу по вьюжной воде Альтаиром, слепящим сполохом.
Преблагославенна еси моя Богородице, Дево.

Ирмос канона «Грядите, людие»

Грядите, людие, принесем хваление Богу, прославляющему угодника Своего и показавшему того во всех искушениих непреодоленна, и воспоим Ему песнь: славно прославися. Навед враг всезлобный на господина твоего, блаженнаго князя Бориса, смерть окаянным братоубийцею, и тебе с ним восхоте погубити, но ты, спасен от злых, воспел еси: слава Богу о всем, буди Имя Господне благословенно.

***

Грифон, Симург… ирбис злится в пятнистой снежной парче…
Всё Время, люди, индиговой птицей сидит у меня на плече.
Я глажу его. Я ему шепчу — о нет, не суровый приказ:
А ласку, а сказку, и кровью косит икряной круглый глаз.
Медвежий Молох, серебряный мох, скалит пасть сатир,
Мохнатый фавн, ссутулился гном, ах, опоздал на пир,
А звери и птицы все уж сидят за обширным столом,
Звенят бокалами, пьют и едят, такой чертолом,
Носы и хвосты, нефтяные крыла, и спицею — клюв
Пронзает века, убрус у виска, рассыпается туф,
Чертополох прорастает огнём сквозь каменных туч пласты,
Ты спой мне, Время, о том, о сём, голосистое ты,
Ты мне прочирикай, все иероглифы пробормочи —
От пенья сирены до струй Иппокрены, до ифрита в печи,
До дымного джинна, тоской одержимого по объятью живьём,
До крупа кентавра, хребта динозавра — драконом зовём,
Плывя на плече моём по-над землей на ковре всех ветров,
Ты спой, расскажи, что там будет со мной, лишь криком, без слов!
Народы, герои в ладье уплывают, в широкой ладье…
Чирикай мне, Время, как баба рожает нам жизнь или две,
Одну — на земле, а другую в зените, вот ворожба,
А Парки плетут одинокие нити, ажуром — судьба,
Пчелиным гуденьем, арахновым бденьем, тафтой паутин,
Что слышу, что вижу за чуть внятным пеньем, за мышцами спин,
За строем ежовым штыков лихолетных, заводом войны,
За свалкой задворок, за голодом корок, за снами Луны,
Что вижу, что чую, что въявь осязаю, и дыбом власы,
Рождает Царица Того, Кто мне снится, Чьи — звоном — весы,
И скользкое тельце упорной кефалью — из звёздной икры…
Заморской печалью!.. запечною жалью… так стоны остры…
И эти рожальные, дальние вопли… всё бьют в потолок
Хибары, пещеры… отверзи ми двери… входи, Царь мой Бог!
Ты в Мiръ стрекозиный, роскошный и нищий, ворвался копьём!
Ты станешь на блюде священною пищей, казнящим серпом!
Кровавым куском опалённого мяса… где теста кругляш?..
Грядущая Пасха… великая ласка… её не предашь…
Громадным глотком ледяного кагора, надрезами вен,
Горячечным ветром слепого простора и зрячих измен,
Колен преклонённых, и уст воспалённых, и слёз, солоней
Царя Соломона неведомых копей, и смерча сильней!
Вот — Бог мой, любимый! Сегодня родился! А завтра распнут!
Уже не инкубы-суккубы, кыш, мимо, умчитесь в закут,
Сгинь, ты, Медуза Горгона, сгори, Минотавр,
Рассыпался рог твой, подножие трона, твой век миновал!
Чудовища вы, на землице и в тучах, птичьё и зверьё!
Протянет напиться из рук могучих тебе, вороньё,
Протянет вкусить — ломтём в голодуху — любови пирог:
Поверх всезнанья, зренья и слуха, меж тающих строк,
Дорог, начертанных киноварью, коварных когтей,
Меж гари беззвёздной войны и свары безумных детей:
Мы долго и больно тот свет ожидали, тот Агиос Фос,
Что — визгом младенчика в одеяле пылающих роз,
И тает Господь, улыбаясь и плача, лучом уходя
Во мрак панихидный кафизмы горячей, в сиянье дождя,
В мерцанье снегов… потерпи хоть немного… страданья не вем…
Грядите, людие, хваление Богу днесь принесем.

Богородичен Догматик

Прейде сень законная, благодати пришедши: якоже бо купина не сгораше опаляема, тако Дева родила еси и Дева пребыла еси; вместо столпа огненнаго праведное возсия Солнце; вместо Моисеа Христос, спасение душ наших.

***

Голос твой соловьем звенит и пусть собаками облаяна
якоже бо купина не сгораше опаляема
да и собака то человек в лае заходится напрасном бешеном
возьми кусок из руки ты бедолага лохматая лешая
возьми мою белую кость погрызи ну раз так-то захлёбываешься
сама во свой лай кандальный заковываешься
сама своим лаем гордишься и упиваешься
всеми четырьмя лапами в железный лед упираешься
ты ж собака моя родная глаза бездонные
давай тебе песню спою про то как прейде сень законная
благодати пришедши на колени валюсь перед мордою
перед клыками когтями смертями я ведь не гордая
давай собака вместе полаем вместе оно сподручнее
вместе всё спорится и разъятое и обручное
и рожальное и рыдальное и ростральное и расставальное
и разымчивое и переимчивое и небесное-беспечальное
ах ты ангел собака да крылышки Бог тебе не приделал шерстистые
лай ты лай на ветру страдай одиноко неистово
да я ведь с тобой брешу над судьбой смеюсь над усталостью
над рыжею шкурой над жизнию-дурой над сонною старостью
и ты собака стара лай хоть до утра
а я тебе вторю на четверенечках
а утром лай оборвется пора
и нас разгрызет время семечками
и выплюнет шкурки шерсть кожу ошурки
а лай зазвучит нежной песнею
и две беспризорки две полудурки
за гаражами любви сторожами воскреснем мы

Величание

Величаем Тя, Живодавче Христе, и чтим образ Твой святый, имже нас спасл еси от работы вражия.

***

Мы все друг другу — ой, зеркала…
Отражаемся сотни раз…
Цепь бесконечности так светла.
Не узнаём мы — нас.

Мы все друг другу — ох, двойники…
Всё люди, а конский храп…
Медвежий стон, вой волчьей тоски,
А человек так слаб.

Мы все друг другу — одна еда.
Ты глубже зубы вонзи.
Ты думал — один?.. а ты — стада.
Копыта тонут в грязи.

Не мясо жарим, а бытиё.
Не рыбу варим, а смерть.
В котле времен стираем бельё:
Надеть его не посметь.

И только там, на последней черте,
Спохватываясь: дураки!.. —
Величаем Тя, Живодавче Христе,
В тени Твоей стоя руки.

Дрожа, молясь у тьмы, у черты
Страданья — любовью одной:
Чтим образ Твой, образ святый,
А небо — синей стеной.

Бормочем: останься со мной… со мной…
Останься с нами… не брось…
А свет относит нежной волной
Ветер Твоих волос.

***

Величаем тя, Живодавче Христе…
Я томлюсь о красоте! Я живу в красоте!
Я так жизнь люблю, как ребенок — ель
Разнаряженную; корабельную колыбель.
Каждый день мне — праздник. Мне праздник — хлеб,
Даже черствая корка, соль судных судеб.
На меня в подворотне разбойник — прыг!..
А я ему — лунный отчаянный лик!
А я ему — Солнце, а я ему — Луна,
А я ему бормочу: жизнь-то, дурень, одна…
А он мя валит на снег, да на спину — ногой:
Что, вопрошает, правда не будет другой?..

Да мне все равно, что там будет, ТАМ!
В хороводе кручусь! Самоцветы — к перстам!
Вышиваю шагами строчки-стежки
Вдоль больницы последней… вдоль застылой реки…
Это праздник, ты слышишь! Я лишь самоцвет.
А кому мя дарили — того не было и нет…

Я с ручонки скатилась. Осколков сверк.
Я, нефрит зеленый, в бане разбилась навек.
Живодавче, я знаю: праздник быстро сгорит.
Улетит. Истает. Заплачет навзрыд.
Колесом укатится за смерть, за любовь.
Мя жгут Костромой посреди снегов.
Вокруг мя так пляшут — снега визг да хруст!
Вдовой соломенной плачу… огнем небесным утрусь…

А и что?.. захотела из праха восстать?!
Ах ты жадина, небом скрадена, тебе исполать!
Вишь ты, в праздник Весны тя дотла пожгли,
А желаешь — колесом — по ободу земли!
Ах ты песня… мало тебе, что всем Мiром поют…
Что тобою плачут, укрывшись в закут…
Ах ты солнечный пирог, густо масленый блин…
Ты на Красной Горке — акафист один…

Я пляшу-пляшу, да и задохнусь.
Я дышу-дышу, да вдруг упаду: и пусть!
Упаду — ликом вверх — руки вразлёт —
Лазурит-праздником — небо! Крестом — самолёт!
Изгрызли мя! Искурили мя!
А Господь из туч: кто тут валяется голомя?..
Ах, царевна моя, нищебродка моя!
Воробьиная кика! Снеговеи белья!

И вдохну я до дна красных лёгких — звёзды все!
Поцелую облако в парчовой красе!
К небесам васильковым ручонки взмахну!
Праздник!.. Господу заору: не пойду ко дну!
А вскочу, усопшая, живая тотчас!
Живодавче, неужто эх-раз-ещё-раз?!..
Эта жизнь золотая… лалом вышита по швам…
Неужель — на груди в горсть сгребая — да сызнова раздам?!

Всю до кости. До пуговицы. До жемчуга. До гвоздя.
До морщины. До пули. До можно, где нельзя.
До пяти рыб — в голодуху последнего торжества.
До боли, где всхлип — святей, чем слова.
До колечек вдовьих на леске,
где в золоте слёзной ряски — озеро-лик
Чудотворной… всю, до вечности,
так дико похожей на миг…

Ах, небо мое! Танцую! Птичкою на Кресте!
Люблю тя, жизнь, целую — на позабытой версте!
Люблю тя, Господи Живодавче, чистейший небесный ключ!
Люди, мне в праздник подайте злато меж чёрных туч!
Господи, сажай мя на санки! По синему снегу кати!
Докатимся спозаранку до злой развилки пути…

И там мы с Тобою спляшем. Во праздник мя не убьют.
Твой праздник велик и страшен! Огнище — на пять минут!
Жила всю жизнь красотою! Всю смерть буду ею жить!
Земля под Твоей пятою — парчовой молнии нить…
Я так Тебя обливаю слезами бродячей любви.
Я так Тебя обнимаю, пожаром вышиваю: живи!
Хоть Ты без того бесконечен… неуязвим, невредим…
Вцепляюсь Тебе я в плечи… вьюсь подле Тя, тайный дым…
Бесслышно, бесстыже, бескоже, безбольно Тебе бормочу:
Спаслись мы от смерти, Боже, — гладь оком живую свечу…
Жемчужины две на нитке. Подшитый огнём сарафан.
Тряпицы. Утварь. Пожитки. Дома уходят в туман.
Лишь празднуют волю души, на площади призрачной той,
Где музыка тише, глуше, где серебро под пятой,
Мерцают, танцуют, вьются, мотают туда-сюда
Монеты, чайники, блюдца, гаремы и города,
Сапфиры птицы Гаруды, железо пьяных машин,
Густые хрипы простуды, хрусталь поминальных вин,
Дождем обмотаны, ели в колючках сребряной тьмы,
Солгали б, да не успели, не взяли пляску взаймы,
Не наняли вольный праздник рабом, слепым батраком,
Не стал гордый Мiръ — отказник от войн, что лежат ничком,
А я Тя, любовь, примечаю затменным Солнцем в толпе,
А я Тя, любовь, величаю, соль жемчуга на губе,
Пляши, протяни мне руки, ломай ледяное жнивьё,
На злую ночь, на разлуку, хоть, знаешь, не будет её.

Кондак второй

Неизреченнаго и Божественнаго Твоего к человеком смотрения, неописанное Слово Отчее, и Образ неписанный, и богописанный победителен, ведуще неложнаго Твоего Воплощения, почитаем, того лобызающе.

ПОЛЕТ

Всегда и здесь. Везде и вновь. И в первый раз.
Возьми, плыви. Не прекословь. Здесь и сейчас.
Вот этот Мiръ, подвздошье дыр, подводье нор,
Я здесь, сейчас, промежду глаз вопит мне хор.
Я Третий Глаз, у неба я лежу во лбу,
Горизонталь, волос печаль, ветла в гробу.
Ожгут ветра. Допрежь, вчера. Здесь Рай и Ад,
Лоб в лоб — с полночи до утра — улыбки яд.
Крыла размах… вот дикий страх — крылом махать…
Лететь, любить, проклясть, простить, и снова вспять.
Мне тыща тысяч голосов рвет сердце в пух
И в прах, и в клочья, на засов сажает Дух.
Дышу. Крылами так машу! Устала плоть.
Я только Дух, ломлю за двух, не проколоть
Меня ни бритвой, ни иглой. Заточка, меч,
Граната, бомба — все долой. Не стоит свеч.
Лечу. Дышу! И вижу всех. Люблю стократ.
В морозе неба — белый мех, планет парад.
Дышу. Восхищена! Гляди! Восхищена.
Горят закатные дожди. Душа одна.
Мой Мiръ бушует и вопит, и глух и нем,
Отсюда — ох, потрясный вид, мясной Эдем,
Разъято тело на куски, и нотный стан,
Гармошка ребер, от тоски в дымину пьян
Баян он музыкой упился он — орган
В зенит он музыкой молился всем богам
Последний мой во облацех седой полет
Последний мой горячий цех и скошен рот
Целуй же воздух за гроши крыла вздымай
Лети чуди ори дыши пером стегай
Все безвоздушье между звёзд мешки угля
Полет последний в полный рост а где земля
Она валяется дрожит скользит растёт
Плавучий шар морей пожар калёный плот
Жара отрава рек узлы песчана сеть
А горы — сахаром из мглы их можно съесть
Из чаши выпить костяной — синь-океан
Маши крылами надо мной любовь-буран
Гляди ты Космосу в глаза не струсишь коль
Лети рыдая и сквозя крича: доколь
Пошире крылья распахни глаза разверзь
Ты не питон ты не тритон ты луч и твердь
Рисунок грозных облаков меняет цвет
Крыла жужжат спадет наряд брызнь голый свет
Вот ты бесстрастна и гола а что ж ревёшь
Сжигает вечный огнь дотла ребячью дрожь
Воочью зри великий Взрыв безликий Прах
Летишь глазами так вопишь цветок в руках
Подземно пчёлами жужжим внутри могил
А кто ты кто ты Серафим в соцветье крыл
А кто ты кто ты сонмы букв и знаков и
Царапин-ран и пыток-мук допрежь любви
Парят крыла перо и пух громадный взмах
А кто ты кто ты птица Рух последний страх
Я первый — в небесах — побег дитя зерна
Пшеничных звёзд я человек я здесь одна
Кричу хриплю о где же Бог навзрячь навзрыд
Мiръ подо мною одинок он бок круглит
Сияет кровью и слезой святой войной
Как страшно люди над грозой лететь одной

***

Ты мой маленький, щеник мой, гриб-боровик,
Ты ведёшь через жизнь мя, прекрасен твой лик,
Ты ведь Ангел, кудрявый ты мой Ангелок,
Видишь, алым окрасился нежный Восток,
Ты ведешь мя, мой свет, через Ад, через Рай,
Ты мне шепчешь неслышно: тётенька, не умирай,
Ты такая ведь добрая… знаю, грешна,
Кто не грешен, а жизнь драгоценна, одна…
Он мой маленький Данте, рыбацкий костёр,
Через реку мой брод, мой святой Христофор,
Мой младенец Христос, Мiръ не зрю я от слёз,
Нежный шёпот, мой ландыш, сквозь осень пророс,
Он качается, тает позолотой икон,
Знаком ИХТИС, ладьёй, где индиговый звон
С колокольни над ясной закатной рекой,
Он ведет мя, он мне в руку вцепился рукой,
И послушно за ним я иду, я молчу,
Жги, мой Ангел последний, надежду-свечу,
Нам осталось гореть, нам осталось идти
Лишь вперёд, жизнь сжигая в горячей горсти,
Ты веди мя, мой Ангел, туда лишь, вперёд,
Где никто, о, никто никогда не умрёт,
Ну а я, так и быть, я согласна, умру,
Улечу я листвой на осеннем ветру,
Золотого сиянья у небес не отнять,
Ты веди мя, мой сын, свою бедную мать,
Я покорно молчу, я иду за тобой,
Повторяя кондак пересохшей губой,
Повторяя тропарь кровеносной душой,
Повторяя любовь обожжённой рукой.

ГЛАС ТРЕТИЙ

Глас Небесной Радости: бурный, как море

Кондак Рождеству Христову «Дева днесь Пресущественнаго раждает»

Дева днесь Пресущественнаго раждает, и земля вертеп Неприступному приносит: ангели с пастырьми славословят, волсви же со звездою путешествуют: нас бо ради родися Oтроча младо, Превечный Бог.

***

Поливаема земля вся, насквозь, чернопламенными дождями…
Дева днесь Пресущественнаго раждает.
Выплывает будущее из груди — ночными гордыми лебедями…
И никто из нас не знает, что будет с нами.
Я давно песнею людей и себя вопросила:
Что ж там будет-то с нами?.. под корень подкосят?..
И в незнании том — великая сила,
И земля вертеп Неприступному приносит.
Крыла облака на весь зенит простирают;
Ангели с пастырьми славословят;
А я то ли праздную, то ль умираю,
То ль у трона Богородицы — секира наизготове.
Сторожу. Уже, ветхая деньми, не рожу младенца!
Выпитою чаркою опрокинута младость.
Лишь разрежу ножом ладонь, и единоверцу —
Кровью — на снегу: ТЫ МОЯ РАДОСТЬ.
Волсви же со звездою путешествуют… ах, спастись бы!..
А может, спасемся, коли кондак сей затвердим…
Постоим у радужной ели на льду сладкой жизни,
На краю ойкумены, на кромке небесной тверди.
Кому сейчас надобны словеса изветшалы?..
Бабкино-кошкино-запечкино бормотанье…
А ты Звёздную Мать, яко дитенка, закутай в одеяло,
А ты упаси Ея от сожженья, проклятья, закланья.
А ты, нищий, положи-ка Ея, Царицу, рядом —
На сон грядущий… когда огнь с неба, и рыдать трудно…
Нас бо ради родися Oтроча младо,
Превечный Бог — для нас, чад сиюминутных.
Откинь верблюжий углышек… приклейся устами
К горячей смуглой щеке, лесным намалёванной богомазом…
И жимолость глаза целуй… что там будет с нами,
Сынок тебе скажет. Нам всем. Однажды и сразу.
И все повалимся пред Ним, в рубищах, скользких атласах,
Робах, мантиях, голяком — на живые колени-кости!
И рванём на груди рубахи, обнажая дымы и мясо,
Плоть, душу и дух, на пирушке последние гости!
И кто хохочет, кто хнычет, кто блажит заполошно,
Кто от восторга на вихревом ветру торосом стынет, —
Всё равно! И всё досягаемо. И всё невозможно.
И лишь кондак Рождеству — на сухих губах слаще крови,
Горше полыни.
И я его пою-бормочу, надсадно ору,
Хрипло воплю, раззявив рот отчаянный, занебесный:
Ибо лишь так, только так я заткну живой любовью
Эту гиблую угольную дыру
Во звёздном ветхом мешке, над мировою бездной.

Тропарь священномученику Пантелеимону «Страстотерпче святый»

Стpастотеpпче святый и целебниче Пантелеимоне, моли Милостиваго Бога, да пpегpешений оставление подаст душам нашим.

***

Тебе Богом дана эта земля — её повоюй!
Ты её расстреляй с корабля потоками струй
Лютых стрел! Ты не пел её гимны — учи!
Стань дрожаньем сиротской её свечи!
Слышишь ты… не молчи…

Захвати её силой. Мужчин — мечом
Порази. Её дев неси за плечом,
На загорбок взвали, и тащи туда,
Где солёная, слёзная плачет вода,
Где в огне города.

А детей и скот ты добычей бери.
Этот стингер, он жжёт её изнутри,
Этот шаттл, ножом-крылом режет вдоль
Море, вопли и соль,
Всю чужую юдоль.

А любовь — тож набег! Всяк войною спалён!
Ниневия, Ассирия и Вавилон!
Ты крылатых быков на закланье кидай,
Пусть твой жертвенник кровью зальется в край,
Что стоишь-то? Стреляй!

Как стремглав подчиняешь святые края!
Вот, мой царь, все первейшая радость твоя!
Вся услада последняя! Зевы могил!
Зри лежащих, недвижных… о, ты их убил.
Счастье! Ты победил!

Боязлив, малодушен… серей, чем мышь,
Перебил тьму народу… ты просто мстишь.
Пережёг тучи туч пеших сириян…
Потерял счет казням, от крови пьян…
Чу, труба… Иерихон… туман…

Ах, война, прегрешенье, зловещий марш!
Ритуал Голиафа, полночный фарш,
Мясорубка и крики, и копий лес,
И с зенита — кровь — стеною, отвес,
И не жди чудес.

Рукопашная. Парни с размахом плеч.
И друг другу под ребра вонзили меч.
Ты стоишь и глядишь, во жужжанье стрел.
Ты приказ им отдал, будто песню спел:
Им не быть — повелел.

Наступи на шею ему, врагу!..
Попирай!.. Повесь его на суку!
Сладко так рыданье народа испить,
Оборвать пуповины кручёную нить.
Навсегда — отомстить.

Ты стоишь. Округ головы — дымы.
На тебя взираем безумные мы,
Все в кровище, лохмотьями — камуфляж,
За спиной — гора Фавор, вечный страж,
Что молчишь… вождь ты наш…

И внезапно откуда-то, будто плот
Наплывает живой, весь живой идёт
Человек, и держит крепко в руке
Свет, он рвется на мировом сквозняке,
Гаснет, гибнет в тоске.

Ближе, ближе. Нет, то не светильник! Сосуд
Красной глины. Так снадобье к ранам несут.
Так к далёким странам плывут ладьи,
Чтоб спасти, чтоб в горсти унести
Боль и стоны твои.

Ближе, ближе! Подходит он вгрань и вплоть.
Тихо шепчет: меня вам послал Господь
Из иных пламён, из глухих времён,
Развернул плодом из ночных пелён,
Я один. Утомлён.

О, ты волен сто раз меня, царь, убить.
Я тебе никто. Разреши, дам пить,
Наложу повязки на раны нам —
Насекомым, людям, птицам, зверям,
И богам, и царям.

Как тебя зовут? А тебя… в ночи
Средь в крови убитых — живой, не молчи!
Я хочу твое имя навеки знать!
Повторить, и любить, и плетью стегать,
И с тобой — умирать!

…и стоял пред царём царь грядущих лет,
Паренёк кудрявый, худой, на просвет,
Тот военный скелет, тот святой обет,
Тот в ладони зажатый предвечный свет,
Все изрезаны камнем босые стопы,
Удивленно идут от судьбы до судьбы,
Тот бродячий лекарь, курчавый врач,
А вокруг во шлемах — солдаты — вскачь,
Кто лежит бревном, кто хрипит навстречь,
Кто орёт, воздетый на вертел-меч,
А он все стоял, все стоял-молчал,
Древний шепот голодный, начало начал,
Пантелеймон-целитель, пришед к царю:
Нам войну подарил?.. тебе Мiръ подарю —
Целый Мiръ, царёк, у твоих он ног:
Плачь, живи, ты в нем живи, одинок.

Воскресная стихира «Твоим Крестом, Христе Спасе»

Твоим Крестом, Христе Спасе, смерти держава разрушися, и диаволя прелесть упразднися: род же человеческий верою спасаемый, песнь Тебе всегда приносит.

***

Тайна Двойного. Ждут имяреки.
Рек Авраамы, Мелхиседеки.
Я одинока. Я созерцаю.
Чай кипячу. Заварю. Наливаю
В чашку немого, глухого фаянса.
Тихо пою запредельные стансы.
Тихо и тайно, до смертного часа —
Горечь-кондак моего Осмогласа.

Мы раздвоённые. Мы — двойниками.
Переплетёнными насмерть руками.
То мы друг другу — проклятия-письма.
То умираем от боли на тризне.
В зеркало наше глядимся — друг в друга.
Не исчезаем из зимнего круга.
Чёрный ли, белый. Поделен, расчерчен.
Ирода блюдом в танце заверчен.

Думал — один ты?! Нет! тебя двое.
Дай я ту тайну тебе приоткрою!
Ты только мнишь, что родил, чего нету:
Это уж было, шаталось по свету!
Это уж грызло в харчевнях, тавернах
Мясо и кости, мечтало бессмертным
Стать, и бросало на плечи, на спину
Всё лучезарье зари соловьиной…

Неповторимо дышать ты грозился?
В зеркале яростном ты отразился!
В зеркале старца, калеки, соседа,
В миске латунной чужого обеда.
Знают тебя наизусть. О, до тверди
От преисподней. От жизни до смерти.
Буквицы, знаки твои повторяют —
О, демеством одичалого Рая…

Ты, мой октоих, красны знамёна!
Мошки-крюки, полнозвучное лоно!
Плод я лишь твой, моя вечность седая.
В ладанном храме стою и рыдаю —
Певчая, клирос под выгибом синим,
Шёлковой вьюгой пророческих скиний,
Зеркалом купол меня отражает.
Так меня заново небо рожает.

Ну же! Гляди в меня! Глаз не опустишь!
Не отвернёшься! Грехи все отпустишь!
Видишь, твоё я подобье, двойное
Горе, как больно… то было со мною
Или то будет?.. Смеешься ты люто,
Царское Время. Нет часа, минуты.
Есть только зеркало: ты ли то, я ли —
Нас повязали, в конце ли, в начале.

Тихо заплачу моей ипостасью:
О, лишь Твоим Крестом, Христе Спасе,
Смерти держава дотла разрушися,
Прелесть диаволя вмиг упразднися:
Вешней грозою катит с небосклона
Род человеческий, верой спасённый,
Верой спасаемый, старой и ветхой,
В небо лазурно распахнутой клеткой,
Я вылетаю, я пьяная птица,
Мне довелось зазеркалью присниться,
Мне посчастливилось вымолить слово —
Нежную, бедную Тайну Двойного —
Перед стеклом, пред иконною рамой,
Лаской озёрной, алмаз-амальгамой:
Ряской затянутой, нежным движеньем,
Смутным, дрожащим, ночным отраженьем,
Крепом, нет, саваном-снегом укрытой,
Родов пелёнкой, шинелью убитой,
Слёз пеленой, дождевой, шелестящей,
Страшным грядущим, святым настоящим.

МОЛИТВА О ВРАГАХ
Господи Исусе Христе, Сыне Божий! Спаси, сохрани и помилуй наших врагов. Шепчи Ты им на ночь, морозом по коже, Твой речной и полынный молитвослов. Прости Ты их за ненависть, змеиную злобу, за глухую месть, за слепую войну. Они на свет рождены, чтобы во счастие плыть, а зрят судьбину одну — бить, бичевать, убивать, повернуть лёгкий ход Твой, по суше-водам-небесам, Боже, вспять. Помилуй Ты их, прости! Тяжко им крест чугунный нести. Всякого из них пожалей, приголубь… тёплым дыханьем повисни у губ… нежной молитвой по щеке погладь… и тогда сгибнет ненависть вдругорядь, и обернёт враг к Тебе, Господи, поновлённый лик — всё равно, Господи, навек иль на миг…А может, враг-то, он и есть друг, только не тянет к тебе дрожащих рук… а чистит оружие… а вяжет плеть… и молится, как ты: о, только б не умереть.

Богородичен Догматик

Како не дивимся Богомужному рождеству Твоему, Пречестная? Искушения бо мужескаго не приемши, Всенепорочная, родила еси без отца Сына плотию, прежде век от Отца рожденнаго без матере, никакоже претерпевшаго изменения, или смешения, или разделения, но обою существу свойство цело сохраншаго. Тем же, Мати Дево Владычице, Того моли спастися душам православно Богородицу исповедающих Тя.

***

Мати Дево Владычице…
Всяк человек в колени Твои зареванным ликом тычется.

я не знаю куда мне дальше идти
и я вижу далекий путь
я небесную птицу держу в горсти
выпускаю я как-нибудь

волчий сиверко сердце валил наповал
и к жилью — по снегу ползла
да ведь каждый так вот так выживал
каждый так же горел дотла

это облако яблоко укусить
я-то разве уже в Раю
по натянутой — шаг
не порвется нить
на ветру я еле стою

балансирую нежно руками машу
это крылья
идите вы врать
это путь не дыши да я не дышу
дай мне воздух поцеловать

под ногами — ветер
и ветер — вокруг
и сияет над головой
не разнять прозрачных призрачных рук
не забыть твой голос живой

ГЛАС ЧЕТВЕРТЫЙ

Глас Всепразднственный: то радость, то печаль

Тропарь Рождеству Христову «Рождество Твое, Христе Боже наш»

Рождество Твое, Христе Боже наш, возсия мирови свет разума, в нем бо звездам служащии звездою учахуся. Тебе кланятися, Солнцу правды, и Тебе ведети с высоты Востока. Господи, слава Тебе!

***

Я сегодняшняя. Я мгновенная.
Я под небом — о, неизменная.
Да оглядываюсь: грудничок во мгле —
Это ж я, я, крошенька, на земле…
Я росла-росла, да и выросла!
Я ждала-ждала, да и вылетела —
Клеть открыли, и — в Мiръ пылающий
Запорхала я, благословляюща!
Прославляюща, снежком пущена —
Над кондаков священными кущами,
Над ирмосами, полиелеями,
Всепрощающа и жалеюща!
Вся зверями злыми излюблена,
Вся слезами текуща, изрублена
Оговорами, лживой клятвою, —
А звучаща зарей троекратною!
Всех врагов незримо целующа,
Не душой вживую торгующа —
Душу всем отдающа: молитеся!
Насыщайтеся, упоитеся!

Рождество Твое, Христе Боже наш!
Воссия Мiрови свет разума…
Ты ж меня ещё не родишь, не дашь
Во ладошку — дитячьей радости!
Ты ж летишь один! Я ж горю одна!
В небесах Ты, а я — в заснежии…
Изойдет зима! Налетит весна!
Хлынет в лик безумьем, безбрежием…
Ты рождён! Ты не умер! Ещё не распят!
Ты Младенчик… смеётся Пречистая…
Колесо катит… не пойдёт назад,
Через вопли, снега неистовые…
Я зову Тебя. Я люблю Тебя.
Я пою Тебя — Бога меж людьми!
Ты один — в небеси — вся моя судьба:
Ты звездами мя осыпь, обними…
Половина хитона красная,
Половина хитона синяя…
Задрожала улыбка радугой,
А висок заискрился инеем…
Умирать нам всем… всё бы ничего…
По Тебе одному плачу-маюся…
Рождество Твое, Христе Боже!.. о,
Над вертепом низко склоняюся…
И Мария, в лоскутьях, парят власы
То ль из лыка, а то ли из кружева,
Мне глядит в лицо, будто на часы
Ледяные: сыплются стужею,
И Младенец, гусеница времён,
Чуть шевелится под лампадою,
Тихо так, в бинтах кровавых пелён
Возлежит под Мiра громадою.
И я молча, рядом, в огнях стою,
Во метели, с коровой бумажною,
Шерстяную овцу шепотком зову,
Вся полночная и бесстрашная,
Вся застыла на холоду Рождества,
Вся лоскутная и заплатная, —
Все забыла Тебе любови слова:
Осмогласные, необъятные.

Тропарь Божией Матери «Богородице Дево, радуйся»

Богородице Дево, Радуйся, Благодатная Мария, Господь с Тобою; благословенна Ты в женах, и благословен плод чрева Твоего, яко Спаса родила еси душ наших.

***

Я прощаю Времени мои раны.
Я прощаю Времени его копья
И ножи его: так вонзались странно,
Норовили к сердцу, а то к изголовью.
Я прощаю детям жестокие пытки
Беззащитных — и визги за гаражами.
Я прощаю лжи бесконечные свитки,
Где её палимпсест вопит под руками.
Я зверям прощаю скрежет зубовный,
Крючья хищных когтей и голод извечный:
Вы — пожрать мя?.. а я вам — песней любовной,
Бестелесной добычей, зарёю встречной.
Я прощаю птицам и клюв, и клёкот:
В небе чистом, будто дитяти дыханье,
Слышу лишь голубей рыдающий ропот,
Вижу крыл Благовещенских воздыманье.

Я прощаю людям все плётки, пули,
Все бичи, все зенитки и все снаряды.
Палачи и герои навек уснули,
А дивися, новые пялят наряды.
Человек убивает вновь человека,
Все равно, дальний, ближний ли, неизвестный
Иль родной, забудь, он враг либо лекарь,
Иерей, бормочет стихиру над бездной.
Тяжело простить бандита, убийцу.
Тяжело? А ты возьми да попробуй!
Эти каменно-тяжкие, твердые лица,
Все в щетине, над грубой тюремной робой.
Я прощаю. Убил. Ну, а если матерь,
Да, твою? Иль отца твоего? Иль брата?
Сдёрни, криво крича, ты с посудой скатерть,
Перебей на счастье, до первой расплаты.
Вы не верите? Верите так, вполсилы?!
Не по нраву вам любви угощенье?
Я прощаю вам, люди! Давно простила.
…вам, беда, наплевать на моё прощенье.
И шепчу я всё невнятней и тише,
Полоумная сеть узлы вяжет больно:
Богородице Дево, радуйся, слышишь,
Просто радуйся, только радуйся, только……..

Тропарь святителю Николаю «Правило веры и образ кротости»

Правило веры и образ кротости, воздержания учителя яви тя стаду твоему яже вещей истина; сего ради стяжал еси смирением высокая, нищетою богатая. Отче священноначальниче Николае, моли Христа Бога спастися душам нашим.

***

Чем ближе к святому — тем тише шаг.
Празднуй, возвеселися, душа.
Свечи в паникадиле, как в пироге.
Одна свеча тает в руке.
Праздник, напрасна давняя боль,
Снег сыплет на раны раннюю соль,
Никола зимний, так, на него
Отец опочил, пой ему демество,
Никола вешний, а на него
Отец родился — моё торжество!
Празднуй, святитель ты Николай,
Отца ты увел за руку в Рай,
За руку, пробитую пулей на дне
Войны ледовитой, въявь ли, во сне,
Она контрактурой весь век сведена,
Палитру держал, подносила жена
Упрямую рюмку, на вилке кусок
Военной тушёнки, последний глоток,
Последняя пайка, последней слезой
Омочен ржаной, празднуй, Рай воспой,
Я так свято верю, что он в Раю,
Я древний тропарь одичало пою,
Стою в соборе меж дивных людей,
Николин праздник, возьми и владей
Моим ты сердцем, в артерьях дорог,
В прожилках веры, вдоль-поперёк,
Никола вечный, крестами хитон
Слепяще-белый — навеки клеймён,
Твоя икона, на леске — под ней —
Сто перстней златых, пчелиных огней,
Людские дары, тебе исполать,
С пальца сдернуть, на нить нанизать,
Игрушки, сласти, лакомый кус,
Все ближе иду, назад не вернусь,
К тобою наряженной ёлке твоей,
Златая птаха поёт меж ветвей,
Кровавая плаха, повинный мыт,
На нитке страха якорь висит,
Торпедой пробит корабельный бок,
Всяк одинок, и ты одинок,
Ты мой малеванец, смугл, гололоб,
Военный танец, Господень Гроб,
Отец, а похожи с Николой вы,
Такой же лысый шар головы,
Такая ж кудлатая седина,
Такая ж улыбка, моя весна,
Такая ж пустынная смуглота,
А кровь в холстину любовью влита,
Отец, почему ты не стал богомаз,
Ты всех святых малевал бы с нас,
А мы бы шли к тебе, как на парад,
А мы б у мольберта вставали в ряд,
Скуласта натура, глаза горят,
В торосах-крестах ледяной наряд,
Ещё шаг, ну, ближе, ещё, ещё,
Кольца звенят, сквозняк, горячо,
Горячо сердцу, поздно, давно,
Празднуй бессмертье, ведь есть оно.

Богородичен Догматик

Иже Тебе ради Богоотец пророк Давид песненно о Тебе провозгласи величия Тебе Сотворшему: предста Царица одесную Тебе, Тя бо Матерь ходатаицу живота показа, без отца из Тебе вочеловечитися благоволивый Бог, да Свой паки обновит образ истлевший страстьми, и заблуждшее горохищное обрет овча, на рамо восприим, ко Отцу принесет, и Своему хотению, с небесными совокупит силами, и спасет, Богородице, мир, Христос, имеяй велию и богатую милость.

КОЛОКОЛЬНЯ

Предста Царица одесную Тебе!
На смертном одре,
на ярой гульбе,
на пыльных пустынных руинах времён —
торжественный колокольный звон.
То я звоню, баба-звонарь!
Звонарка, знахарка, с нарядами ларь,
живой да крепкий сундук костяной:
открой меня — что там было со мной!
Ох, крышка дубовая тяжела:
то глотки вопль, то плеск весла,
то пламя, где в печи горят тела —
а я выжила, на ветру ветла!
Постыдно нынче в колокол бить.
Презренно нынче друг друга любить.
А только скалиться на дружку друг,
А только не прятать красных рук!
Ладони в крови… опричной войны…
А может, просто от мороза красны!
Схвати же вервие! Раскачай язык
Чугунный! Воздень солнечный лик!
Вон там, внизу, твой бедный народ…
Собрался он вдругорядь в поход!
Последний поход!.. секиры-бердыши…
Да бочка с порохом… не дыши…
Моя колокольня, гляди, высока!
В подбор мукомольный вцепилась рука!
В канат корабельный, в рыбачию сеть,
В тугую кручёнку — казнённым висеть…
Все бью да бью в перекрестье огня,
А ветер с размаху — бьёт в меня!
Звонарка, себе господарка, глас
Пылающий, медный, на миг, на час,
Мимо котла — да прямо в нутро,
Мимо зла — да прямо в добро!
Гуди ты, моё добро, гуди!
Отчаянья-злобы ничуть не щади!
Громадной музыкой ложь пробей!
Греми, кричи меж талых людей!
Вопи, ори меж людей-ручьёв!
Забыли буквицы Господних слов!
А пусть этот колокол, мой набат,
Ненависть никогда не вернёт назад!
Гуди, мой воздух: по небу круги!
По воде, где сгибли друзья и враги!
По снегу, где мёрзли волки и псы!
По веку, что щурится на часы!
Ах, сколько осталось?! Да чёрт ли в нём,
Во времени тающем, талом моём!
Теки, мой великий звон, плыви!
Народ, не вынесешь моей любви!
Качается колокольня… тяжелый крен…
Летят кирпичи… боль, трава и тлен…
И крохотные — там — фигурки — внизу:
Звонарка! не успеть отереть слезу!
Звони ты! Звони! Лови небо ртом!
Твой ветер вопит! Твоим языком!
Твоим народом твой ветер орёт!
Да мощный звон — он и есть народ!
Крепче, крепче в верёвку вцепись!
Вот так бьёт в колокол вечная жизнь!
Вот так бьёт в колокол утлая смерть —
Плыви, лодчонка, больно глядеть…
И напоследок — от души размахнись!
Яростно ударь! Вокруг оглянись!
Далёко — под тобою — земля твоя:
Озера, реки, выгиб жнивья!
Овины, хлевы… во поле стога…
Моря… пески… заливные луга…
Бегут со знамёнами… ползут во грязи
Малютки, минутки… ты их спаси…
Ты их люби… их ночи и дни…
Ты ими молись… ты по них звони…
А и что тебе бешено, невнятно кричат?!
Что ты никогда не вернёшься назад?!
Ну и не надо! Заката пожар!
Размах — впотьмах — последний удар!
Последний колокол звонит по судьбе!
…предста Царица одесную Тебе…

***

Как тяжело глядеть воглубь
И видеть всё насквозь, до косточки, до жилы.
Всё знать, что будет. Ты пророка приголубь,
Пока мы здесь-сейчас, пока мы живы.

Пророк, для чуда он разверзнет рот,
Плодом воспыхнет в мощных Райских кущах.
…пророк, во срок как всё, как все, умрёт,
Провидя грозный праздник свой грядущий.

Как он, глаза я закрываю — и
Пытаюсь зреть иные окоёмы…
Не вижу ничего опричь любви —
Ни во соборе, ни в Содоме.

Как все орут… свиваются в клубки
Змеиной злобы… языки раздвоены,
И жалят, и кусают — от тоски:
Так от тоски вдруг вспыхивают войны.

Как лбами все сшибаются… вопят…
На сто веков вперёд нам ненависти меты…
Пророк, он больше не придёт назад.
Он всё нам спел. Поцеловал планету.

Не разгадаю Времени письмен.
Не обласкаю клинопись перстами.
Не поднимусь с затёкших я колен
Пред образами, что горят над нами.

Дрожу. Слеза разрежет горечь губ.
Пророчий лик все обречённей, ближе.
Мне тяжко, невозможно зреть воглубь.
Но я гляжу. И не скажу, что вижу.

МОЛИТВА О ВЕЛИКИХ ДУШАХ
Богородице Дево, честнейшая Херувим, да разыдутся печали Твои, яко дым, призри на великие души, что в Мiръ Иной навеки ушли. Они теплятся на краю небес и земли. Они с Богом, с Ним, Сыном Твоим… о, славнейшая без сравнения Серафим… Великие души! далёкие!.. досягнуть до них не всякий смертный сможет. Лишь только молиться за них одиноко, любовно, до дрожи. Богородице Дево, да Ты же одна помнишь святые их всех имена. В небесах, в мощной воинской синеве, в красной, златой закатной траве, вечная их весна… Святые жили меж нас. Ломали насущный хлеб на столе. Они творили добро на всей грешной земле! Перечислить всех поимённо?.. не хватит ни тайных рыданий, ни лоскутного небосклона… В молитве сквозят, плывут меж нами. Пылает их чистое пламя. Обними их незримо всематеринскими, вселюбящими Твоими руками…

Ирмос канона Богородице «Отверзу уста моя»

Отверзу уста мои, и они исполнятся Духа, и слово изреку Царице Матери, и явлюсь светло торжествующим, и воспою радостно Ее чудеса.

***

Праздник, это праздник, пусть на полчаса!
На столах навалена всей земли краса:
Персики пушистые, вина — южный зной,
Вспыхнут перевитою сладкою струёй!
Хрустали гранёные! Олово, латунь,
Рюмки, чаши сонные, блинная ладонь!
Чокаемся, хлопаем друг друга по плечам:
Здравия желаем дням ли, ночам!
Это праздник Времени! О!.. догадка жжёт.
Хочу слово выдохнуть, да замолк мой рот.
Глотку перехватывает рыболовный прут,
А вокруг — распятые радостью — поют!
Вносят торт на блюде!.. тесто вдруг косит
Головой отрубленной… виноград висит
Кистию бессильною… звон созвездий чист…
Золотыми листьями… ропотом монист…
Ах, пирог возлюбленный! Где мой острый нож!
Пополам разрубленный, нынче не уйдёшь
От насквозь пирующих, жарко-жадных ртов,
На тебе жирующих, рыбонька-любовь!
Ихтис, первозванная!.. на краю взошла,
Лодкой бездыханною ляжет вдоль стола,
Носом осетровым — с заката — на восход:
Рюмки полны крови — веселись, народ!

О, замри, веселие! Карнавалий, встань!
Грянет Воскресение сквозь оклада скань.
Встаньте все, бокалом пусть задрожит душа:
Бог идет! Окончен Путь! Невесомый шаг…
Бог идет с улыбкою к вашему столу.
Бог подцепит вилкою рыбную стрелу.
Ему — табуреточку: мол, садись, пируй
С нами… ну, со встречею… под свиванье струй…

Тихо! Тихо! Встанет Он под высверки ножей
Над столом безумным, над сгибаньем шей
В ожерельях зрячих и слепых камнях,
Очами, косящими в факелах-огнях!
И замрёт неистовый Валтасаров пир,
И молчанье чистое вытрется до дыр,
И в ночи хохочущей, страшной тишине
Молвит Он тихонечко, ветром по стерне,
Скажет Он раздумчиво, медленно, как снег
Падает под тучами с поднебесных век,
Выдохнет Он песнею, музыкой огня:

  • Завтра все воскреснете. Празднуйте — Меня.

Смолкли железяки все. Смолкло всё стекло.
За столом притихшим Время потекло.
И текло пьянее пьяного вина,
Дрожало сильнее, чем острая струна,
Плакало все громче, безутешней вдов,
Плакало огромней, чем в ночи любовь,
Подставляй стаканы, чашки и бокал,
Он пришел так рано, никто и не ждал,
Он пришел внезапно, как и говорил,
Нынче или завтра, с крыльями, без крыл,
И на пир явился, на безумный пир,
И за нас молился, за безумный Мiръ,
Пьяное застолье, рыбы-хрустали,
За терпенье боли да за соль земли,
И сидели, смертные, все мы как один,
За судьбу ответные, за пиры годин,
За кусок ржаного, рюмочку накрыть,
За имя святого, что всю жизнь носить,
Да в лицо глядели, счастливы, Ему,
Пока не истлели, не ушли во тьму,
Да шептали песнею на исходе дня:
«Завтра все воскреснете. Помните — Меня».

Ирмос воскресного канона «Моря чермную пучину»

Моря чермную пучину невлажными стопами древний пешешествовав Израиль, крестообразныма Моисеовыма рукама Амаликову силу в пустыни победил есть.

***

Я всего лишь меж Мiромъ и Мiромъ — войны человечьей пламя.
Перейди моря чермную пучину невлажными, милый, стопами.
Древний ты, ох какой древний, древнее себя ты не знаешь,
Кора изветшалых, хожалых деревьев,
ноги-корни у них — земляное крепкое знамя.
Древний ты, а что ж ты плачешь, ведь чем древней, тем дурей,
Тем сильнее ты время означишь, а я вот она, се, стучу у дверей,
Я тоже безумна, бесследна, безбровой натурщицей Богу для малеванья служу;
Каплей Его весенней крови теку по кисти, по радуге, по ножу.
Руки раскину крестообразно —
эх, вот так Иоанн-апостол велел себе вытесать гроб!..
Милый, а не гляди столь бесстрастно, глянь сычом, исподлобья: стоп!..
Шаг зависает, шея косая, огнь пронзает копьём
Нашу святыню, златую пустыню, где дрожали, обнявшись, вдвоём.
Восток многосветлый!.. крик многодетный… растеряна мать, вопит…
Войною — звёзды, лучистые гроздья, солёные… плачу навзрыд…
Виноград солон, зелен… ветрами излизан… растоптан в смольный, венозный сок…
Меж Мiромъ и Мiромъ — черные дыры, войны назначенный срок…
Езекииль, хмельной Нострадам… Даниила — ко львам… пророков войско валит…
Дымится, клубится… летят колесницы… и насмерть распахнут зенит…
Меж Мiромъ и Мiромъ… меж гробом и пиром… а что меж войной и войной?..
Мя истребиша… все глуше, тише… нежней, священней со мной…
Я Царствия сопричастница… счастья согласница… в дыму на колени валюсь:
В цвет неба ночного хочу перекраситься… одеться в грозную грусть…
Меж Мiромъ и Мiромъ — война оголтелая; в крови родной ли, чужой, вчера,
Сегодня ли, завтра… погибнет тело… а душа поёт до утра!
До полночи влажной… до казни отважной… а гвозди — зажмёшь в кулаке?..
Гляди же, мой древний, — твоя царевна уходит, душа, налегке…
И вьётся призрак-плащ за плечами, и тихо, распята, болит стопа —
Невесомо, отчаянно, как в начале, где криком сияла судьба.

***

Мой мальчик, детство, за руку держись,
Ты послежизнь, а может быть, дожизнь,
Мое зачатье, как со звёзд слеза,
Я помню, может, помнить-то нельзя,
Мои ты роды, я рождалась, ты стоял
У ложа матери, древняный плыл причал
Во тьме мiров, меж комнат и домов,
Под потолками, где спала любовь,
Где обнимались люди, в смехе ли, в слезах,
Где Мiръ расцвёл, и высох, и зачах,
И вновь явился радугой на свет,
Под Райский яблочный, прозрачный ход планет…
Моя ты смерть, меня ты ждёшь в Раю,
Мой свет, ты там собрал мою семью,
И все так ждут меня, мою земную боль,
А я иду в рыданье за тобой,
Моя ты жизнь грядущая, парча
Великих облаков, моя свеча,
В руке моей иной меж пальцев свет
Сочится, мальчик, дай ты мне ответ,
Когда, когда мы в вешний Рай придём,
Мы так устали, вьюгой и дождём
Иссечены, всей Адовой пургой,
Я больше в Ад ни вздохом, ни ногой,
Веди мя, тихо за тобой иду,
Мой мальчик, снова счастья я ищу
Во прошлом, будущем, да мне уж всё равно,
Мой свет, ты мне открытое окно
Туда, туда, где завтра будем мы,
Где не занять рыдание взаймы,
Где только ты, любовь, лишь ты и Бог,
Он, как и ты, любим и одинок.

ГЛАС ПЯТЫЙ

Глас Поклонения: плач о грехах, и качается распев, как на волнах

Заупокойный седален «Покой, Спасе наш, с праведными рабы Твоя»

Покой, Спасе наш, с праведными рабы Твоя, и сия всели во дворы Твоя, якоже есть писано, презирая, яко благ, прегрешения их вольная и невольная, и вся яже в ведении и не в ведении, Человеколюбче.

***

Бряцаю на арфе, счастлива без меры:
Бичуют — а возлетаю во сферы!
На дождь осенний кошусь в окошко:
Терпи, терпельница, ещё немножко…
Ведь праздник — вот он! за поворотом!
Лучами рушу замки-заплоты,
Бряцаю на арфе руками-лучами:
Каковы испытанья у мя за плечами!
Мя яростно гнали, мя крепко били,
Мя пышно, притворно, придворно любили:
Прилюдно чмокали, да льстиво льнули,
А ночью лили патроны-пули!
А я молитвой смиряла троны,
А я пред битвой — клала поклоны.
И нынче — счастье, певчее утро!
Испод души горит перламутром!
Ах, лилии-арфы подводны струны!
Далек мой поезд, рельсы чугунны,
Почили стоны мои, скандалы,
Пощёчины, что мне жизнь раздавала…
Золотный рокот жил — под ладонью:
Кто рядом жил — стал медью-латунью,
С кем ела-пила — давно на погосте,
Не утешайте, я счастлива, бросьте!
Вот моя родина! Ея палаты
Корабельны, хвойны! Час расплаты
Мя миновал! Изникла жалость!
Музыка, арфа только осталась…
Ледники, пожары канули в Лету…
Бряцать на арфе, пусть без ответа,
Великое счастье — сгорели обиды:
Лишь голос, во власти царя Давида!
Мои вы псалмы на пороге Рая!
Виват, судьбина! Виват, благая!
А пальцы дрожат, а струны рокочут:
Виват, моя жизнь… уходить не хочет…

Воскресный тропарь «Благословен еси, Господи, научи мя оправданием Твоим»

Благословен еси Господи, научи мя оправданием Твоим. Почто мира с милостивными слезами, о ученицы, растворяете? блистаяйся во гробе ангел, мироносицам вещаше: видите вы гроб, и уразумейте, Спас бо воскресе от гроба.

***

Господи помилуй. Господи прости.
Крест позеленелый я держу в горсти.
Медный крест нательный — у губ, у лица.
Время беспредельно, не видать конца.

Вот он, Крест железный. Ты висишь на нём.
Деревянный. Снежный. Ранящий огнём.
Я слаба. Мне муки Твоей не снести.
Крестик Твой, как руку, я держу в горсти.

Боже, я грешила. Вот, едва дышу.
Для судьбы постылой отпуста прошу.
Я твой исповедник, ливень слёз отвес.
Ты же мой Священник превыше небес.

Исповедь велика. Мука велика.
За сияньем лика тянется рука.
Господи, целую руку я Твою —
На краю любови, смерти на краю.

Богородичен Догматик

В Чермнем мори неискусобрачныя Невесты образ написася иногда. Тамо Моисей – разделитель воды: зде же Гавриил – служитель чудесе. Тогда глубину шествова немокренно Израиль; ныне же Христа роди безсeменно Дева. Море по прошествии Израилеве пребысть непроходно; Непорочная по рождестве Еммануилеве пребысть нетленна. Сый и прежде сый, явлейся яко человек, Боже, помилуй нас.

***

Явлейся яко человек, Боже…
Морозом-жемчугом пройди по коже…
Да чтобы волоски все дыбом встали…
На злом ветру, больничном одеяле…
Пожалуйста, не умирай, счастье…
Пожалуйста, не уходи, сила…
Я буду бормотать часто-часто,
Взахлёб и в лоб: люблю… и любила…
Ты жизнь моя… дыхания нету…
Дышу зрачками тьмой лепестками
Дышу во тьме обрывками света
Хожу душой босыми кругами
Летят вдаль волосы вдоль подушки
Не обещали горя в полночи
Склонись и как дышу я послушай
Как я гляжу гляди во все очи
Запоминай замкнут не откроют
Забросят ключ в текучее пламя
Не плачь запомни мя вот такою
Глаза блестят и щёки — кострами
И слышу я как ты трудно дышишь
И я гляжу тебе в глаза тоже
Прости люблю и наклонись ниже
Явлейся яко человек Боже

МОЛИТВА О МIРЕ
Господи Боже наш, Исусе Христе! Летящий над землёю в небесной пустоте! Воззри на наш Мiръ, изломан, избит, как сердце Твое о нём, калеке, болит! Как можешь, Господи, наш Мiръ обласкай. Не дай нам испечь войны железный каравай. Не дай… дай… да мы только и делаем, что просим Тебя о том, о сём… а может, иная у нас судьба? Иное сокровище мы в сердце несём?.. Господи!.. да не дай, а только возьми: возьми мою жизнь меж иными людьми! Возьми моё счастье, а только дай всем, кого на земле не зрю и не вем! И пусть я жизнью моею за Мiръ заплачу! Жги с двух сторон меня, одинокую свечу! Да только всех, всех, всех, мой Боже, спаси… на земле… под землёю… да и там, в небеси…

***

Я ночьми душу жгу мою, живую свечу.
Над людьми душу жгу мою, молюсь да молчу.
Прости мя, кто может.

Вот люди, люди, люди идут предо мной,
Таково медленно, снова бредят войной,
Угрюмо, солдаты, тёмной стеной,
Лишь лики горят вапой золотой.
Прости мя, кого обидела.

Боже, мучим Ты был сильнее мя.
Боже, на Кресте плыл Ты в полымя.
Разразилась гроза на исходе дня.
Прости мя, кого больно ранила.

Люди, люди. Они взирают на мя.
Будет, будет молонья Последнего Дня.
В перекрестье зраков дрожу. Дрожит земля.
Прости мя, кого убила.

Ты прости, младенец убитый мой.
Прости мя, любимый, бесноватый немой.
Ты в дрожанье музыки вернулся: домой.
Твой надгробный камень — за тою горой.
Прости мя, кого забыла.

Люди, люди… Стойте! Хотя б на миг!
Затыкаю ладонию длинный крик.
Вы идёте по мне. Я ваш материк.
Рукописный, пречистый ваш патерик.
Прости мя, кого шла мимо.

Люди, лю… Человек! Столь бедный на вид.
На плече у него птичка сидит.
Со плеча у него птичка — в полёт,
И чирикает, плачет всю ночь напролёт…
Прости мя, кто завтра умрёт…

Ах ты матинька, птичка, голубка моя!
Я крылами моими повторяю тебя.
Я и клювом, и зобом воркую, теку
Тайной музыкой, что суждена на веку…
Прости мя, кто нынче уходит.

Моя птиченька, нищей согласна я быть.
Птица-радость, согласна в геенне — любить!
Прости мя, кто хочет родиться…

Ты же видишь: я только птица, как ты.
Певчей глоткой киплю у последней черты!
Люди, люди, вы мимо моей маяты…
Мимо птичьих песен шальной красоты…
Я такая ж, как вы… от версты до версты…
Где снега и снега… где кресты и кресты…
Прости и помилуй мя, Боже.

ГЛАС ШЕСТОЙ

Глас Покаяния: скорбь, печаль

Воскресная песнь по Евангелии «Воскресение Христово видевше»

Воскресение Христово видевше, поклонимся Святому Господу Иисусу, единому безгрешному. Кресту Твоему покланяемся, Христе, и святое Воскресение Твое поем и славим: Ты бо еси Бог наш, разве Тебе иного не знаем, имя Твое именуем.

КЛЮЧИ ОТ РАЯ

На море на Иордане
На острове Буяне
На лезвии, на грани
Стояла я хуже пьяни
Валялась в грязи-канаве
Каталась в бесславье-славе
Топтали меня ногами
Топили — вода кругами

На море на Иордане
Смарагдом во медной скани
Торчала я и сияла
Дрожала я красноталом
Ребёночка я рожала
Его на руках держала
А вымахал — облак превыше
Летит грозою над крышей
А я на него взираю
И от любви умираю

На море на Окияне
Средь нотописи воздыханий
Средь липкой лжи восклицаний
Средь истины порицаний
Ключей скрипичных басовых
Под сенью звёздного крова
Стояла я не дышала
Мерцала лилией шалой
Дрожала розой увялой
В виду девятого вала

На море на Окияне
На острове Вспоминане
На острове Забыване
Стояла я растеряня
Стояла я расставаня
Превыше всех упований
Превыше всех умираний
Колено Бога Живаго
Кровило убитым флагом
А губы всё отпивали
Полынь из чаши Грааля
А глотки всё отпевали
Полей далекие дали

На море на Иордане
Среди пустынных страданий
Стояла седая дева
Рожала свои напевы
Мотив младенческий нежный
Заматывала в ризы снежны
А добрым людям шептала
Вы пойте всегда сначала
Вы слушайте милые люди
Не пяльте хвосты павлиньи
Ходите во белой остуде
Во пчёлах медовых скиний
Вы ересь не бормочите
Живя или умирая
Не режьте Божии нити
Не киньте ключи от Рая

А я уже потеряла
А мне прощения нету
Бреду за Петром и Павлом
Ищу ключи по белу свету
Иду за Лизой Татьяной
Иду за светлым Володей
Качаюсь горько и пьяно
На ветру при народе
Ах люди меня пропустите
Ко Господу моему ближе
Мне нечем Рай отворити
Собака ладонь мне лижет
Шли-прошли Петры-Павлы
Утекли Тани-Вани
Гамаюны Фениксы павы
Соловьи в кружевах рыданий
А может сама я люди
Тот Райский ключ обронила
Несла на широком блюде
Евфрата Ганга и Нила
А вы на меня не смотрите
Мне Вегой в ночи повиснуть
Мне нечем Рай отворити
Мне нечего в кулаке стиснуть
Пустите меня пустите
Зане все отверсты двери
Простите меня простите
За Райскую эту потерю

Тропарь Святому Духу «Царю Небесный»

Царю Небесный, Утешителю, Душе истины, Иже везде сый и вся исполняяй, Сокровище благих и жизни Подателю, прииди и вселися в ны, и очисти ны от всякия скверны, и спаси, Блаже, души наша.

***

Ах какая темнота по окнам шастает
Полоумная полночная осенняя
Я стекло ладонию прожгу ненастное
На осьмой ли тыще лет от Сотворения
На осьмой ли тыще лет от Сорыдания
Тьма в окно мое мохнатым брюхом ломится
Я себя отдать согласна на заклание
Мною проклинают пусть и молятся

Ах какая темнотища неотвязная
Дождь царапает стреху мышиной сыростью
Нынче ночью грянет Суд давно предсказанный
А я в чистое во всё не облачилася
Где сорочка-то моя стираная-глаженая
Где платок мой старушонкин уши белые
В ворот влезу заоконный встану стражею
Фонарем за гранью света за пределами

Света круг в дожде плывет ладьёю горбится
Сам Господь стоит во круге света с Матушкой
С ясноокою Царицей Богородицей
Из окна в меня глядит глазами мальчика
Незабвенного блокадного замученного
Виселица — пропасть под ресницами
Души грешные — по шуйцу-Его-рученьку
Души верны — под пронзённою десницею

Навалились на стекло несчастны грешники
Норовят разбить — и стать моей державою
Ах ночные ах безвидные кромешники
Головни горят — я кочергою ржавою
И шепчу я пересохше: «Богородице
Твой подол расшитый серебром волочится
Жизни всей повдоль спаси их плачут-молятся
Пожалей Царица в Мiръ ведь не воротятся»

И так тихо обернула тихо-медленно
К Сыну лик зело жемчужный изумрудовый
«Ты мой Сыне брег скалистый мой изветренный
Неужель прощенье таковое трудное
Ты прости бедняжек гололобых грешников
Покрести их нежно реющим двуперстием
Беспилотных безвоздушников безбрежников
В беспредельности вопящих во безвестии»

«Ох родная моя Мати Преблаженная
Я бы рад поднять бы всех да из гееннушки
Всю толпу во пламя Ада посаженную
Вечну жизнюшку — из вечной смертушки
Да гляди — уж ест огнище локти лица их
Ест власы и рты разодранные лающие
Ну давай же Матушка Владычица
Вдругорядь за них на Крест взойду пылающий»

Я склонила слух что вымолвит Пречистая
Что ответит Сыну непокорному
«Пытку не снесу Твою неистовую
Казнь Твою не вынесу повторную
Что ж гони в геенну души грешные
Выгорят дотла в ночи заплачут ли
Только помни: и во тьму кромешную
Падают лучи Твои горячие»

Два лица горели через ливневый
Мрак то Мать и Сын зерцало голода
Я прижалась мокрой горькой липкою
Огненной щекой — к стеклянну холоду
Так стояли троицей — острожники
Вопияли грешники: «Какие ж мы
Дети вам коль мы сарынь безбожники
Голь убийцы без роду без имени
Научите нас коль вы Отец и Мать
Не рожайте нас на свете вдругорядь
Где добро нам где любовь сыскать»

Две ладони ко стеклу притиснула
Мать и Сын в мои глядели омуты
Длилась ночь и смертию и жизнию
На любовь и ненависть расколота
И шепнула я за Богородицу
Словесами грешникам кровавыми
«Мы ж учили вас — сердца колотятся
Это ваша грамота корявая
Музыка бегущая оленями
Ектенья табачная дымящая
Ночь дождя шумящая осенняя
Деревами на ветру кричащая»

Стихира «Воскресение Твое, Христе Спасе, Ангели поют на небеси»

Воскресение Твое, Христе Спасе, ангели поют на небесех, и нас на земли сподоби, чистым сердцем Тебе славити.

***

Моя детонька, моя птиченька,
Ты за пазухой все чирикаешь.

Моя душенька, моя пташенька,
Золотинками не украшена…

Ярким суриком не залеплена,
Сердце — пламенем, крылья — трепетом.

Ты поёшь-поёшь, невеликая,
На меня беду не накликаешь,

На меня беду — ой, накликает
Та сова-сова мертволикая.

Не щебечет — ухает яростно.
Мне пророчит под ноги ямину.

Заклинает меня лютым пением,
Перечеркивает забвением.

Ах забвение ты, забвение,
Пустота громадного тления!

Жар костра, где горят пергаменты,
Пляшут буквицы в алом пламени.

А сова бормочет: во гроб я твой
Не воткну свой крик либо плач немой,

Будешь ты лежать, восковущая,
Не поющая, не зовущая!

Твою боль сожгут!
Твою ночь спалят!
Твою песнь исплюют, изрубят стократ!

Прелопатят! Зароют! Запамятуют!
И ни дождичка… и ни замети…

Что ж ты, птиченька моя вещая,
Что ж ты сердцем моим не трепещеши?

Утешай мя, рулады раскидывай
Над позорищем, над обидою,

Надо злобой совьей, безвестною
Свиристи мне трели небесные:

Нет, сова, твоего забвения,
Только птичий хор, Воскресение!

Ах, и яростные, и кроткие —
В небеса поплывут все лодкою,

Во обитель твою, моя царская,
Моя птиченька, моя Райская,

Там под яблоню сядем и так вдвоем
О покинутом Мiре с тобой споем,

О врагах наших — ныне прощаеши,
О грехах — ныне отпущаеши,

Птичка нежная, нежней зяблика,
На ладонь мою скатись яблоком,

А с ладони скатись в траву-изумруд:
Все воскреснут, так пой, когда все умрут.

Погребальная стихира «Зряще мя безгласна»

Зряще мя безгласна, и бездыханна предлежаща, восплачите о мне братие и друзи, сродницы и знаемии: вчерашний бо день беседовах с вами, и внезапу найде на мя страшный час смертный: но приидите вси любящии мя, и целуйте мя последним целованием: не ктому бо с вами похожду, или собеседую прочее; к Судии бо отхожду, идеже несть лицеприятия: раб бо и владыка вкупе предстоят, царь и воин, богатый и убогий в равнем достоинстве: кийждо бо от своих дел, или прославится, или постыдится; но прошу всех и молю, непрестанно о мне молитеся Христу Богу, да не низведен буду по грехом моим, на место мучения: но да вчинит мя, идеже свет животный.

***

Возрыдай, подруга, по забвенью.
Не надейся, что навеки гласы,
Зеркала, и стоны, и мгновенье
Страсти, и подённые приказы.
Очень страшно с телом разлучаться
Дышащей душе. Я не скрываю,
Что боюсь. Четьи-Минеи, Святцы,
Все святые; я одна живая.
Возрыдай, подруга! Ты грешила
Неприкрытой ненавистью-злобой,
В сердце мне вонзив, острее шила,
Заклинанье, умерла я чтобы.
Мне стихом о близкой смерти пела.
Мне лежать скорей в гробу желала.
Экое плачевное то дело:
Проклянут — а ты начни сначала.
Всё забыть… А может, это благо?
Всё простить… ладоней гаснет пламя…
Возрыдай, подруга, по отваге,
Что на Соловках, на Валааме!
Баста. Мне твоих проклятий хватит.
Мне от Мiра сладко удаляться.
Я напялю матушкино платье,
Захвачу в котомку соль и Святцы.
Я в миру летала ярче сойки!
Люди плыли вкруг меня огнями!
Алость вин, пожары и попойки,
Свадьбы — снеговыми лебедями!
Похороны, красный жгучий штапель
Гроба — средь зимы, гусино-белой…
На морозе медью, звонче сабель,
Трубы-тубы — без конца-предела…
Зри, подруга, Серафим бесплотный
Ту вдову обнял, как бы царевну…
Возрыдай, подруга, по голодным
Ртам, что пайки алкали тюремной!
Поглядись ты в зеркало стальное,
В зеркало железное, в утробу
Времени, что там стоит, за мною,
Обочь тайны счастия и гроба.
Думаешь, мою открыла тайну?
Думаешь, сжила меня со свету?
Ненависть пугающе случайна,
И уходит молча, без ответа.
Помириться? Дымным наважденьем…
Дети разве мы — сплести мизинцы…
Возрыдай, подруга, по забвенью:
Сколько помнить, столько и молиться.

МОЛИТВА О ВЫЖИВШИХ В БУДУЩЕЙ ВОЙНЕ
Богородица… упованье моё… Грянет, грянет последнее бытиё. Богородица, Царица Небесная, наклонись над грядущею бездною! Все вопли услышь со дна Мiра. Все стоны и хрипы последние. Никогда не стояла Ты за кровавою такою обеднею. Лишь Сын Твой возлюбленный её нам тихо предсказывал — битву безумную, многосмертную, многоглазую… Наклонись! Руку лилейную протяни. Люди Твои плачут и умирают. Люди сами направились в Ад, мимо Рая. Мы, люди, забыли о Тебе, Пречистая, у неисцелимого зла во плену, и о Сыне Божием… и слепили, скалясь, себе игрушку-войну, на диавола люто похожую… Ты спаси, Богородица, сохрани всех нас, кто остался жив! А мы Тебе, Матушка, споём на старый мотив знамёна родного, святого напева: преблагославенна еси в час последний земной лишь Ты, Богородице Дево.

Ирмос «Житейское море»

Житейское море, воздвизаемое зря напастей бурею, к тихому пристанищу Твоему притек, вопию Ти: возведи от тли живот мой, Многомилостиве.

***

…Ты не ешь скоромного.
Не молися чуду.
Все меня запомнят.
Все меня забудут.

И в норе укромной.
И на стогнах лютых…
Все меня запомнят.
Все меня забудут.

На тюрьмы полатях,
Во Эдемских кущах
Буду я лежати,
Трубы Судной ждуща.

Плача, умирая,
Жалок голос, тонок:
Раю ты мой, Раю,
Я же твой ребёнок…

Жизнь — великим чудом.
Смерти ход огромный.
Все меня забудут.
Все меня запомнят.

Богородичен Догматик

Кто Тебе не ублажит, Пресвятая Дево? Кто ли не воспоет Твоего пречистаго Рождества? Безлетно бо от Отца возсиявый Сын Единородный, Тойже от Тебе Чистыя пройде, неизреченно воплощься, естеством Бог сый и естеством быв Человек нас ради, не во двою лицу разделяемый, но во двою естеству неслитно познаваемый. Того моли, Чистая, Всеблаженная, помиловатися душам нашим.

***

Кто Тебе не ублажит, Пресвятая Дево?
Кто ли не воспоет Твоего пречистаго Рождества?

…Горе, горе — справа и слева.
Боль, боль — вылетает из рукава.
Горлица, ласточка, белая лебедь…
Кости оденутся белым пером…
Замять, замять… снегом лечат,
Горьким, высоким белым костром.
Время звенит великой поломой.
Вывихи, переломы все сращены.
Мы до безумной больничной истомы
Шли и дошли полями войны.
Зри, Пресвятая! Мор этот, язва —
То ль наказание, Божий бич,
То ли небес — по нас — рыданье,
Нежный, кромешный Пасхальный кулич…
Мы от одной лишь мысли пьянеем —
Нежный день прожить на земле.
Боль обрывается. Что за нею?
Ты перед нею — навеселе…
ты качаешься пот простуда
благословенный Божий жар
тихо бормочешь: я больше не буду
тихо плачешь: возьми мя в дар
а я где-нибудь под лавкой лягу
кошкой щенком завтра вчера
только дай мне Мати отвагу
только дай дожить до утра

***

Уведи мя мальчик мой милый нежный мой проводник
От земли где пылают могилы где войны Адский лик
Уведи ото лжи заржавленной ты шепни мне: люби
Моё сердце свечою оплавленной так горит над людьми
Крепче крепче в руку вцепляйся тяни всё вперёд
Мой последыш наследник царский синий мой ледоход
Уведи мя от хвори дикой от египетской казни той
Что горит воспалённым ликом давит душу пятой
Ты веди мя веди за собою во смарагдовый дивный Сад
Заживу я жизнью другою меж лисят и волчат
Мандарины сбирать в корзинку песню сладкую петь
Забывать про мои поминки разбивать золотую клеть
Жизни очень мало осталось избичуют её дожди
Мальчик мой возымей ко мне жалость от судьбы уведи
Улыбаешься ты бестревожно пот на пухлой губе
И ведёшь мя по бездорожью и ведёшь по судьбе
И оглянешься лишь однажды сквозь кудрей золотую нить
Когда я умирая от жажды слёзы лишь буду пить

ГЛАС СЕДЬМОЙ

Глас Преображения: мягкий, трогательный, утешающий

Тропарь Преображению «Преобразился еси на горе, Христе Боже»

Преобразился еси на горе, Христе Боже, показавый учеником Твоим славу Твою, якоже можаху, да возсияет и нам, грешным, свет Твой присносущный молитвами Богородицы, Светодавче, слава Тебе.

ТРАВА

Зелёный бархат молодой травы.
И шёлк вина, и россыпи халвы,
И праздничным ожогом — поцелуи,
Пожатий плеск, неуловимых рук
Колёса, грозы встреч, дожди разлук,
Пророчьих молний золотые струи.

Я лишь узор цветочный на ковре.
Еси преобразился на горе
Фавор. Узор по вороту хитона
Огнём пылает. Кровью. Халцедон
И яспис, и чужой Армагеддон —
Не град, не гром, не пламя с небосклона.

Ступай по мне. Ромашкой под пятой
Усну. Немного так, вот так постой —
Пусть тайный ветр холстину развевает.
А обочь — Илия и Моисей,
Атлас зари, и бархат жизни всей,
И тихо так дрожит нога живая,

И давит нежный цвет Твоя стопа…
А смерти нет. От счастья я слепа.
Притиснута к земле, червям, арахнам
Пятой горячей, крепкою Твоей,
А Ты… глядишь на лики всех людей:
Без горечи, без памяти, без страха.

Гвоздика я. Примятая трава.
Иди по мне то тяжко, то едва
Ступай, сладчайшим ветром Елеона,
Айя-Софии медною ладьёй,
Слезами Лии, Евы ли седой,
Троянской тьмой охотничьего гона,

Рыданьем взрывов, поясом дымов,
На виселицу вновь ведут любовь,
На столб кровавый в виде буквы ТАУ,
На поношенье, на позор, на вид,
Ещё Твой лик во бронзе не отлит,
Крылатой фреской не горит со славой,

Ещё на тихой исповеди не
Дрожит епитрахиль в Твоем огне,
Не жжёт костром затылок, скулы, шею,
И люди не клянутся лишь Тобой,
Как днём Последним, Судною трубой,
Лишь о Тебе, единственном, жалея.

Я лишь трава. Примятая полынь.
Ступай по мне! Меня Ты не покинь.
Вомни меня в святой, родной суглинок.
Вот час зачатья вылепил гончар.
Вот час прощанья — выше всех начал,
Всех хороводов, свадеб и поминок.

Колышусь я, тепла, нежна, мягка…
Иди по мне. Все дни и все века.
Иди ко мне, палящей и зовущей,
В цепях орущей, во любви нагой,
В казнящих пущах попирай ногой
Седой емшан, в веселых Райских кущах.

И здесь, в Раю, колибри обочь нас,
Лазурный махаон, павлиний глаз,
Златые арфы стонут и хохочут…
И только я, примятая трава,
Люблю едва, живу, дышу едва,
Твой дикий шёлк, постель Твоей полночи.

Твой чужестранский, Гефсиманский сад…
Там мандарины, яблоки висят,
Трава бормочет… голос мой все глуше…
Никто в ночи не выйдет на парад.
Никто, Ты знаешь, не придёт назад
Из тех краёв, куда уходят души.

Снимаю я зелёное бельё.
Землей смешаю костевьё, живьё.
Раздам недужным, немощным и нищим.
И вижу я — сквозь зимнее жнивьё —
Зарей — Преображение Твоё:
Язык свечи, надмирное огнище.

О, подожги траву сухую, мя!
Все плавни, луговины, зеленя,
В узорочье моем цветочек малый!
И пламя пусть — на небеса — стеной!
Огонь — то путь, и Ты в огне со мной,
И я инакой доли не желала.

Пожгут мя?! Ещё гуще отрожусь!
Испепелят?! В подземье отражусь,
В поднебесье, смарагдовом зерцале!
На пальцах, на устах горда, горька,
Солёна, льдяна, иней у виска,
Лишь радужки… слезами… замерцали…

Тропарь блаженной Ксении Петербургской «Нищету Христову возлюбивши»

Нищету Христову возлюбив, сейчас ты наслаждаешься Бессмертной Трапезой, обличив безумие мира своим мнимым безумием, крестным смирением ты приняла силу Божию.

***

Нищету Христову возлюбивши а туман-бархат в распадках иззелена-жёлт
Кулик болотный голодный не емши не пимши плясицу мя стережёт
Уж ли бережет-стережет а юбчонка пламенем мечется алый атлас дыряв
Красен плёс боль красна весь в крови ночной ледостав
Как на улицах ледяного Царского града казнящим колесом покачусь
Руки-ноги вверх-вниз от слюны утрись шею не тяни дурень-гусь
Я лишь Ксенья деткам веселье бабкам сплетня снадобье мужикам
В боку колотьё страданье твоё скраду никому не отдам
Нищета тонкой музыкой плещется шепчет струится изарбатом
Густо расшитым перлами да хрустальным крестом
Не!.. я не пьяна просто пришла расплата за прежде сейчас и потом
Не… я диаволу не жена
Мой муж Царю-батьке служил вот евонный военный мундир
А муж и жена одна сатана одежонку ево изношу до дыр
Всю жизнёшку ношу люблю не дышу а иногда юбку бабью пялю шелковый стог
И красным подолом мету подворотню мгу версту собачий на снегу рыжий клубок
Нищета Христова мое верное слово я всё тише невнятней ево хриплю
А вы всё одно разберете на льду реки на заплоте на куполе шиле шпиле: ЛЮБЛЮ
Да люблю бархат мой заболочен поверх обочин а ты ручонки позолотой раскинь
В Мiръ да в войну в холщовую тишину в парчового льда полынь
Да во траву упади да милости не жди от людей ой их плеть больно жжёт
А ты рот ширше разевай в толпу песню горбушкой швыряй
Пущай песнь тя сироту бережёт-стережёт

Воскресный тропарь «Разрушил еси Крестом Твоим смерть»

Разpушил еси Кpестом Твоим смеpть, отвеpзл еси pазбойнику Рай, миpоносицам плач пpеложил еси, и апостолом пpоповедати повелел еси, яко воскpесл еси, Хpисте Боже, даpуяй миpови велию милость.

***

Не стало тебя. И мне не посметь
К тебе прикоснуться.
Разрушил еси Крестом Твоим смерть.
Не сможешь вернуться.

Горящий лик. Сияюща длань.
Грудь хрипло дышит.
Когда же глас тебе скажет: восстань!
Восстань, душе, что спиши?

Кого косит горе. Кого борет хворь.
Кто гибнет в пожаре.
Кто, жалкий, один, поет будто хор,
В любовном угаре.

Одна, за столом, под иконой моей,
Шепчу всех безвинных:
Фома, Иван, Петр и Андрей,
И ты, Магдалина,

Михаил, Яков, Валерий, Глеб,
Борис, Вероника,
Кто пред уходом оглох, ослеп,
Кто весь вышел в крике,

Лев, Анна, Марина, Федор, и ты,
Никола Военный,
Что честь отдал у последней черты,
Последней измены,

Тамара, Нина, Валя, Марго,
Мои дорогие,
Как жить на земле без вас нелегко,
Все годы другие,

Реву, идет уж который рассвет,
По небесам колобродит,
Всё врут, что смерти на деле нет,
А вот она, входит,

Сияет окно, золотая клеть,
Слёзная низка…
Разрушил еси Крестом Твоим смерть —
А вот она, близко.

МОЛИТВА О ВРЕМЕНИ
Господи Боже мой… молю, не дай забыть мои детские годы. Из детства, смеяся, играючи, вышли народы. И в детство, плача, вопя и скорбя, себя возвернули, как трудники-пчёлы в улей. Господи, видишь Ты там, в снежном тумане, мою круглую шапку-ушанку… я в ней в сугробных дворах — колобок, чужестранка… да нет, я, в шубёнке зайчиной, всему тут родная, снегам и созвездьям, и всё мне родное… Господи, а я всегда чуяла: стоишь Ты у меня за спиною. Молю, не оставь, не прерви нить, не забросай землей и каменьями реку, что тихо течёт, за годом год, внятна всякому человеку, равно же и неведома, ибо никто из нас не знает, ни дитя ни родитель, что же Время такое, — а может, к нему, к нему, как к Тебе на иконе, Спаситель, прикоснуться устами, рукою… Господи Боже… все больше ознобной дрожи. Все быстрее бежит река. Светится инеем-льдом у виска. Дорога была далека, а нынче радость Твоя близка — ближе синего купола, ближе безумного больничного потолка. Господи Боже! Я пред Тобою бескожа! Я пред Тобой беззащитна, рыдальна! А сколько ещё брести чужедально… Господи, дай Ты последних мне сил… никто Тебя так никогда не просил… Дай мне, дай, протяни с улыбкой последнее моё Время — чтобы песнею возлететь, снежной голубкой, очиститься перед Тобой, перед всеми.

Богородичен

Мати убо позналася еси паче естества, Богородице, пребыла же еси Дева паче слова и разума, и чудесе рождества Твоего сказати язык не может, преславну бо сущу зачатию, Чистая, непостижен есть образ рождения; идеже бо хощет Бог, побеждается естества чин. Темже Тя вси Матерь Божию ведуще, молим Ти ся прилежно, моли спастися душам нашим.

***

моли спастися душам нашим
моли спастись
моли испить благую чашу
моли чтоб не порвалась нить
луча
мы все висим на нити
тончайшей
отраженья для
в небесном зеркале храните
что завещала вам земля

ГЛАС ВОСЬМОЙ

Глас Вечности: небесные тайны, блаженство души

Заупокойный тропарь «Глубиною мудрости человеколюбно вся строяй»

Глубиною мудрости человеколюбно вся строяй, и полезное всем подаваяй, Едине Содетелю, упокой, Господи, души раб Твоих: на Тя бо упование возложиша, Творца и Зиждителя и Бога нашего. Слава Отцу и Сыну и Святому Духу, и ныне и присно и во веки веков. Аминь.

***

Днесь со Мною будеши в Раю.
Так сказал, я ныне повторю.
Лазарь, инда вышел из пелён,
Ангелами в небеса взнесен.
Небо. О, блаженны небеса.
Мне б туда — на миг, на полчаса.
Заглянуть — и тут же бы уйти:
Землю неба подержать в горсти.
Из чего она, небес земля?
Облако, всё звёздами пыля,
Пролетает, тает в вышине.
Я гляжу. Я плачу обо мне.
Я гляжу. Я плачу о себе.
О других — молюсь, соль на губе.
Соль — ножом — рыданья поперек.
Царствия Небесного висок
В инее колючем, ледяном.
Я согласна, чтобы стала сном
Эта жизнь. Остра она, больна.
Я ее люблю. Она одна.
Да и я одна. Нас двое. Нас,
Зренье неба, острый глаз и глаз,
Глас и глас, отверженный тропарь,
Мы бормочем вместе, как и встарь,
Мы поем дуэтом, я и жизнь,
Жизнь, ты крепче за меня держись,
Руку я сильней твою сцеплю,
Я тебя прощаю и люблю,
Неужели вечно будем там
Мы ходить-бродить по облакам,
По векам, босыми по огням,
Босиком зайдем во звёздный храм,
И легко Он, босый, перейдёт
Холод плит, небесный ледоход,
Подойдет поближе и шепнёт:

-Что, юродка, миг тебе как год?
Что, родная, век тебе как прах —
Житие во тучах-облаках?
Я шепну: прости мне боль мою…

Днесь со Мною будеши в Раю.

Тропарь Пятидесятнице «Благословен еси, Христе Боже наш»

Благословен еси, Христе Боже наш, иже премудры ловцы явлей, низпослав им Духа Святаго, и теми уловлей Вселенную, Человеколюбче, слава Тебе.

***

В Раю сияют золотые яблоки
Горит во снеге неба санный след
А на земле грызутся в лютой ярости
Народы коих не было и нет

Народы кои есть зело сражаются
Кольчуга о кольчугу грудь о грудь
Стрела ли бомба мина пламя палица
И молятся чтоб выжить как-нибудь

Не ведаю языков я двунадесятых
Я Райским яблоком вкушаю речь
Родную
Я скольжу по древней наледи
Какой мне меч мне лишь пирог испечь

А вы мои Апостолы великие
С огнём под потолком наискосок
Округ стола вы засияйте ликами
Возьмите всяк дымящийся кусок

Ещё ведь не война мои родимые
Вы слышите ведь Мiръ а не война
И словеса плывут неисследимые
Туда где лишь любовь горит одна —

Над жадной и железной смерти раструбами
Над свистом пуль огнём из-за угла
Над пирогом ах с яблочками Райскими
Во весь размах последнего стола

Кондак «Взбранной воеводе»

Взбранной Воеводе победительная, яко избавльшеся от злых, благодарственная восписуем Те раби Твои, Богородице; но, яко имущая державу непобедимую, от всяких нас бед свободи, да зовем Ти: Радуйся, Невесто Неневестная.

ПИР

Скажи, печалимся изрядно,
Утешиться не знаем как,
Жизнь именуем безотрадной,
Зажмем страдание в кулак.
А праздник наш вокруг летает,
Зеленоглазый махаон,
А праздник мимо пробегает —
Велик его победный гон.

Скажи, такие мы печальцы,
Скажи, такие мы глупцы —
Натянем бытие на пяльцы
И шьем начала и концы,
И снова горе вышиваем
По насмерть раненной канве,
А праздник наш, неназываем,
Парит в осенней синеве!

Ревем белугой при народе,
Торговый отмыкаем ларь,
Рыдая, Взбранной воеводе
Поем серебряный тропарь!
На исповеди горько плачем,
Слеза ожжет скулу и рот,
Епитрахилию горячей
Нам батюшка слезу отрет.

Да что ж мы жалимся и хнычем,
Отчаянники, слабаки,
От новых распрей, новых стычек
На расстоянии руки,
На расстоянии соитья
Иль пытки ржавой, костяной,
А праздник золочёной нитью
Скользит и реет за спиной.

И так захочется сияний,
Вина, и радуг, и огней,
Превыше тайных покаяний,
Объятий огненных родней,
Надеть тряпицы, сплошь расшиты
Смарагдом, перлом, серебром,
Понять: мы нынче не убиты,
Мы выпьем и еще нальём.

Ямайский ром, мускат, и водки
Тяжелая немая ртуть,
Накрытый стол — ведь это лодка,
И выплывем мы как-нибудь!
Мы устремимся без печали
В те занебесные моря,
Где нас любили, целовали,
Струилась ризою заря.

Там тихо сгибнуть нет охоты.
Там — громкою душой кричать.
Там бормотать: ну что ты, что ты,
Ты лишь сургуч, любви печать
На этих облаках парчовых,
На той скатёрке снеговой,
На том зените, что половой
Всё сыплет, вьюгой зерновой…

Наш пир — не просто гул обеда,
Не просто выпить-закусить,
Ты загляни в лицо соседу:
О чем жалеть? О чем просить?
Воздушный океан насыщен
Парами хлеба и вина,
И всякий друга здесь отыщет,
Пока пылает жизнь, одна.

И всякий здесь отыщет Бога,
На ослепительном пиру,
А Он — всего лишь путь-дорога,
Покою Он не ко двору.
Ты выпей с Ним за всё родное,
Ударь стаканом о стакан.
Вопьётся зелье ледяное
В живое сердце, как жакан.

Твой Бог глядит на пир отрадный.
Твой Бог узрит слезу и смех.
В Него не верят — ну и ладно,
Зато Он верит — да, во всех.
В лицо тебе Его улыбка
Речною чайкою летит,
Ползёт мгновение улиткой,
И свет со тьмой навеки слит.

Звёзд и людей в великой бездне
Густым-густо, полным-полно.
На празднике том неизвестном
Сидим века и пьем вино.
И Он на трапезе палящей,
И Он на вечере мирской
Сидит меж нами, настоящий,
Сидит и пьет вино с тоской.

Он, человек, во Время послан
На вздоха миг, на пять минут.
А завтра пировать уж поздно —
Нагрянут, схватят и распнут.
Но эту казнь, и в тёрне темя,
И Крест в тумане лет и зим
Мы, удивительное племя,
В великий праздник превратим.

И всяк из нас, как Он, захочет
Воскреснуть на исходе дня!
И всяк восстать, как Он, в полночи
Желает языком огня!
Неисследим, неисчезаем,
Лучом любви сквозя из тьмы,
Он смотрит ясными глазами,
Как пьём, едим и плачем мы.

Он смотрит: друг… налей стаканы…
Селедки жирненькой подрежь…
Кто нагло врет, что мы, брат, пьяны?..
Да просто в боль пробита брешь…
Давай не верь клыкам злословья,
Ломай душистый каравай,
Давай помянем Мiръ любовью…
А Ты… что смотришь?.. наливай…

Заупокойная стихира «Плачу и рыдаю»

Плачу и рыдаю, егда помышляю смерть, и вижду во гробех лежащую, по образу Божию созданную нашу красоту, безобразну, безславну, не имущую вида. О чудесе! Что сие еже о нас бысть таинство; како предахомся тлению; како сопрягохомся смерти; воистинну Бога повелением, якоже писано есть, подающего преставльшемуся упокоение.

***

Я сама себе — что клеть: твёрдая, стальная.
Егда помышляю смерть, плачу и рыдаю.
Худо на душе моей. Тёмно, бессловесно.
Скорбных Ангелов светлей, наклонюсь над бездной.
Я спокойна, я нежна. Что ж так сердце тянет
Гирькой вниз, на тину дна… кто меня вспомянет?
Утомленно пролистну бедные бумаги:
Все сокровища — ко дну, горько, без отваги.
То пергамент… то шелка… то телячья шкура…
Воск медовый… на века, под крыла авгура —
Эти чудо-письмена, эта горе-взятка
Горсткой боли, ох, смешна, сыплется украдкой
Богу в тёплую ладонь, что избичевали…
Демества седой огонь, киноварь печали…

Я спокойна. Я тверда. Я тяжеле камня.
Что ж я плавлюсь, как руда, таю под руками?
Что ж реву я, вот позор, исхожу отчаяньем
И одна воплю, как хор, в церкви под свечами?!
Хор! Я, Боже, просто хор! Мне так легче выплыть
Из пещеры — на простор! Легче сердце вынуть
Из горячечной груди — сумасшедшим маком,
Через молнии-дожди — кинуть на бумагу!

Прочь ты, смерти торжество, панихиды стоны!
Я пою вам демество глоткою спалённой.
Я согласна всё вам петь: Рождества кондаки,
Пасхи солнечную весть, царственные знаки!
Песней разбиваю клеть. Песнею спасаюсь.
Песней побеждаю смерть! И грешу, и каюсь!
Песней плачу и люблю, возжигаю пламя,
И, подобно кораблю, песнь плывёт меж вами!

Мой сияющий ирмос! Мой кондак горящий!
Мой, в росе дрожащих слёз, бедный стих ледащий…
Поднимаюсь, вся в слезах, крик мой над землёю,
Руки ввысь, а тело — прах, Дух, пребудь со мною!
Вдоль подола боли — смех кроветворным кантом.
Подниму ладони вверх мощною Орантой!
Всё уж было на земле у меня в судьбине:
И пожар во детской мгле, и мольба о сыне,
И та гибель — в первый раз! — смертушка-юродка;
На пороге — пробил час — возлежащий кротко
Парень: все ходил-ходил ко вдове-соседке…
Та больница, где без сил, будто птички в клетке,
Пели, крепко обнявшись, древних две старухи…
Сетки панцирные, жизнь, плачущая глухо…
Всё промчалось: и любовь, первая, шальная,
Яд завистливых врагов — беззащитных, знаю,
Клятвы радостных друзей — до поры, до срока,
Где не площадь — Колизей, где так одиноко…
Разве одиноко мне?! Я же хор, ты слышишь!
Я звучу, дышу в огне, я взлетаю выше,
Выше, выше, тонкий глас, регент руку тянет —
Пойте, люди, здесь, сейчас, завтра вас не станет!
Пойте, люди, вы любви золотую славу!
Повторите все мои голоса кровавы!
Бормочите все подряд кличи, вздохи, стоны —
Зрите, ноты как горят зимним небосклоном!
Солнце! Солнце так звучит — свет держу руками!
Солнце! Солнце так звенит — царствами, веками!
Солнце, музыка моя, пляшет-колобродит,
На исходе бытия — песнею восходит!

Вот она, моя стезя! Вот — моё спасенье!
То, о чём и петь нельзя — счастье, откровенье!
Вечный знаменный распев из горячих глоток —
На полмира тот посев, и восходит, кроток!
Мои ноты прорастут! Вмиг заколосятся!
На засовы не запрут! Не запишут в Святцы!
Я стою среди земли, средь лесного храма,
И вблизи, и там, вдали, я пою упрямо —
Именами каждый миг свято называю,
Каждый стон и каждый крик — нотой выпеваю,
Каждый взор и каждый лик — выпиваю счастьем,
Мне младенец ли, старик — дивное Причастье,
Хлебом я пою, вином, страстно, тайно, строго,
Явью я пою и сном, и путём-дорогой,
Я пою, пою, пою всеми голосами,
Я стою, опять стою под судьбы часами,
Мне до смерти это — петь мимо лжи и лести,
В сажу полночи глядеть, в россыпи созвездий,
В Бога Господа лицо, во лучах, во славе…
…Боже, умирать легко, Ты лишь не остави.

Ирмос «Воду прошед, яко сушу»

Воду прошед, яко сушу, и египетскаго зла избежав, израильтянин вопияше: Избавителю и Богу нашему поим. Молитву пролию ко Господу и Тому возвещу печали моя, яко зол душа моя исполнися и живот мой аду приближися, и молюся, яко Иона: от тли, Боже, возведи мя.

***

Назначено Ад и Рай пройти
Смиренной мне, безвестной мне…
Иду по земле — и сжимаю в горсти
Всё, что люблю, на ладонном дне.
Всё, что храню — так крепко держу!.. —
Что отпускаю птахой: лети!.. —
Всё, что кровью течет по ножу,
Всё, что алмазом нашла на пути.
Рай. Он так рядом. Его — вдохни.
Ад. Он так близко. Его — не трусь.
Все сочтены мои ночи и дни.
Полем к лицу прижимаю убрус.
Платом — синь реки — на главу.
Храма?.. мою?.. уж не разберу.
Небом родным напослед живу,
Гордо стою на родном ветру.
Я лишь земля. Я в горсти несу
Реки, озёра мои, моря,
Лося, волка, бегущу лису,
Лодки, дымы, корабли, якоря.
Грохот железных слепых возков.
Хохот застолий. Плач панихид.
Я, земля, испытую любовь —
Сердце подземно, страшно болит.
Я в небесах лазурных качусь.
Шорох листвяных одежд за спиной.
Адом ли, Раем — великий груз:
Ты, человек, куклёнок смешной.
Адский — в алых сполохах войны.
Райски нежный — на ложе любви.
Снятся мне человечьи сны.
Ты не убей себя, ты живи.
Ты, человек мой, не умирай.
Гибель пьянит сильней, чем вино.
Всё ты пройдешь, и Ад и Рай,
Но лишь меня обнять суждено.
Бог, Он с небес видит всех нас.
Я по дороге бреду. В кулаке
Жизнь зажала.
Живи лишь раз —
Слезою реки — на моей щеке.

Херувимская песнь

Иже Херувимы тайно образующе и Животворящей Троице Трисвятую песнь припевающе, всякое ныне житейское отложим попечение. Яко да Царя всех подымем, ангельскими невидимо дориносима чинми.

***

Плещется море Летейское… от мгновения до мгновения…
Всякое ныне житейское отложу попечение.
Я и слепая вижу узор на небесном ковре, несчастье врачующий:
Иже Херувимы, Херувимы мои, тайно образующе…
Дай же мне, дай… нет, не дай ничего, нынче я не желающа…
Вы Животворящей Троице Трисвятую песнь припевающе…
Я ведь не Ангел, парить над войной, да никогда им не буду, не надобно,
Я соли щепоть, прах земной, сыпучий песок под танковой надолбой…
Я ведь не Ангел. Те, кто гнал-стрелял, вслед вопил, те давно уже умерли.
Те, кто грязью мазал, псами травил, утонули в житейском ужасе.
А я всех простила: другого выхода нет, есть только прощение,
Спасенье от жгучепламенных бед, на круги любви возвращение.
Забвенье, да, лишь оно, есть только дожди и забвение,
Да это, тонкое веретено, счастья не жди, вечернее пение…
А я счастлива! Счастлива так, что вам и не снилося!
Всю жизнь за грош-пятак проголосила на клиросе,
Всю жизнёшку целовала-клялась моим строчным пением,
Моим демеством, моим кровным родством с колокольным Временем!
Забвенье моё… ты счастье моё… всё забвением помню я.
Ты пенье моё, всевластье моё, моя музыка огромная,
Мои прокимены, полиелеи, кондаки, мои партесы громадные,
Мои ледоходы, мои буераки, овраги мои безотрадные!
Мои обрывы… река широка… а радость — распятая, Аримафейская…
О, рядом — гляди, достанет рука — плещется море Летейское…
И нынче я Херувим, Херувим… и рот разеваю на фреске в безбрежности,
И песнь улетает, вьётся что дым, тает облаком снежности,
И это моя Трисвятая песнь, такая немая-несчастная,
Чудесная, неневестная, многосердая, многогласная,
Такая праздничная, о, музыкою мя обними, такая счастливая,
Лечу и кошу меж Ангелами, людьми плачущим оком-сливою,
Лечу, и от счастья реву, младенчик, царица, черница, старуха, матушка,
Да лишь потому, что живу, живу, мои Херувимы, Богом хранимы, ребятушки…

МОЛИТВА О РОДЕ
Господи Исусе Христе и Богородице Дево, дорогие родные, сияйте в небеси высоко, далёко!.. Всё равно ближе вас нет никого. Мой Род весь во мне — до рока, до срока: ему пою предвечное Демество. До третьего, до четвертого, до пятого колена Род мой помню. О нём умилённо молюсь. Я в Роду моём — лишь песня, изменна и неизменна, за спиною крылами встающая Русь. Ничего не боюсь. Ничего не страшусь. Я в Роду моём — ратница мелодий, словес. Раскатилась озёрами — изумрудами бус. Запылала алмазами — звёздной вьюгой небес. Род мой, ты лодка, а я весло; я плыву в тебе с берегов земли в заоблачный плёс; ты жив во мне, ты мною бредёшь тяжело по снегам, по камням, то в царский зенит, то во пропасти скос. Знаю радости слёз сладчайший вкус!.. Мрак не сожжёт на старом фото луч родного лица… Мой Род, я уже ничего не боюсь: я молюсь, чтобы поступи твоей не видали конца. Мои прадеды. Деды. Бабки. Тётки, дядья. Кумач. Плакаты. Выстрелы. Пайки военной зимы. Вот она, мой Род, вся радость моя — лики всех моих святых наплывают из тьмы. Так встаю на молитву, правило утреннее, живой выдох-вдох. Повторяю малой жизнёнкой Рода вечное бытиё. Это снова зима. Время сходит с ума. Ледяной на окне, алмазный мерцает чертополох. Так молюсь: где сокровище твоё, там и сердце твоё.

Богородичен Догматик

Царь Небесный за человеколюбие на земли явися, с человеки поживе: от Девы бо чистыя плоть приемый и из Нея прошедый с восприятием; един есть Сын, сугуб естеством, но не Ипостасию. Темже совершенна Того Бога и совершенна Человека воистинну проповедающе, исповедуем Христа Бога нашего: Егоже моли, Мати безневестная, помиловатися душам нашим.

***

со круженья головы, с грандиозной выси
Царь Небесный за человеколюбие на земли явися!
а не каждый же из вас к Нему припадает
а не каждый же из нас за Него страдает
плачет-жалится по Нём площадями всеми
от Него светло как днём а от нас лишь темень
вот настал последний день ведь и впрямь последний
ах Царю Небесный лень нам идти к обедне
влом нам совершать обряд некогда и негде
койки серебрятся в ряд тихо плачет некто
койки тихо так стоят в госпитале страшном
белый снеговой наряд и вино и брашно
нынче кто от нас ушёл мне бредово больно
под ногой качнётся пол распахнётся штольней
ах Царю Небесный я не могу молиться
люди вся моя семья лица лица лица
хрипло лёгкие гудят кашель наизнанку
спирт разбавь судьбою брат голою гулянкой
лоб в ладони урони плачет мир проклятый
и на смерть кладёт огни ветхою заплатой
все мы Боже все больны звёзды наши вежды
нету нашей в том вины только есть надежда
только этот дикий крик матери над телом
в небесах плывущий Лик мимо за пределом

***

Сынок мой малый, весь в лоскутное завёрнут одеяло,
Тебя к себе я больно прижимала,
Кормила грудью во толпе и на безлюдьи,
В жарище Адовой, в погибельной остуде.
Сынок мой малый, вымахал ты каланчою средь людей,
Ко мне прижмись, и обними, и пожалей,
Ведь на земле не вечна я, и праздничная скатерть
На тряпки порвана, и плачет Богоматерь
В углу во красном, тихо мироточит
Поодаль площадей, дорог, смертей, обочин,
Ты поцелуй меня, хочу я видеть внуков,
А далеко ты, на краю земли… на вечную разлуку
Уехал… улетел орлом на крестовидном самолете…
То ль в Аппалачах, Андах ты пропал в походе…
А может, ты на Марсе, на Венере…
Ты жив! воспоминаний отворяю двери
И вижу: мы стоим на берегу, а пристань —
Дворец берёзовый, а ветер жжёт, неистов,
А ты в рубахе тонкой, паутинной,
А я взираю сверху вниз на сына:
Ты маленький, тебе то ль шесть, а то ли восемь,
Холодный день на Волге, плачет просинь,
Сберётся дождь, давай домой, мы до грозы успеем…
Простор приварен к сердцу вечным клеем…

Ты мой большой, далёкий… молишься на языке незнамом…
Воспоминай свою почаще маму…
Ах, кто со мной, ты снова стал малюткой,
Ты в кулаке сжимаешь незабудку,
Другой ручонкой жмёшь мою морщинистую руку —
На боль мгновенную, на вечную разлуку,
И тащишь мя вперёд, опять мы в путь пустились,
Скажи, куда идём, мой Ангел, сделай милость,
Сынок мой, мазаный блинок, моя потеря,
Мои распахнутые в будущее двери,
Женись, роди наследников… я плачу,
Сжимаю жизнь руки твоей горячей…
Мы вместе всё равно, веди меня, мамашу,
В широкий Мiръ, что густо населён и страшен,
В широкий бой, где счастья не услышат,
Где правнуки мои огнями мне в затылок дышат,
Лоскутным кукол обнимают одеялом,
А жизнь мелькнула, будто не бывала,
И только Ангел, сын мой, в синеве небесной
Несёт игрушкой мя над угольною бездной,
Лоскут кровавый, алый, изумрудный, синий…
Спасибо, Сыне…
А Царствие Небесное я на руках сшивала,
Пока жила, любила, выживала,
И небеса широкие струились на колени
В виду времён, сражений, воплей, песнопений,
Лоскут лазурный, грозовой, седой… так молния внезапна…
Сынок, ты знаешь, я умру не завтра…
Увижу внуков, правнуков… о да, ещё увижу…
Мой Ангел, поцелую дай, дитя моё… ну, ближе, ближе…

***

Я выхожу на эту улицу.
На эту, эту, да, ещё
Мою. Вот дерево сутулится.
Метель рыдает горячо.

Я выхожу. Ночь за воротами.
Иду, иду к моей родне —
Она окладами, киотами
Встает: устала спать на дне.

Потонут времена безвестные.
На свет явлюсь я ещё раз.
Пылая, зазвучит над бездною,
Любим, горящий Осмоглас.

Его же пела — о, Морозова,
Боярыня, моя родня,
Везома в розвальнях берёзовых,
Медвежья шкура — для меня.

Вослед за ней, ея двуперстием,
По следу санному, по мгле
Тяжёлой, синеве доверчивой,
По исчезающей земле —

Иду, все гласы повторяючи
Не ртом, а сердцем, впопыхах,
Младенца робости и радости
Неся на горестных руках,

Прощая всё до крохи, малости,
Не веря: завтра мы умрём,
Летя от старости до младости
Кондаком тем, тем тропарём,

Плывя от ярости до нежности
Догматиком, пробившим лёд,
Далматиком, рыбачьим неводом,
Где по водам — небесный ход.

И тихо губы так шевелятся,
Лучисто, чисто, в забытьи;
Так знамена бегут по лествице,
Так письмена горят: ЖИВИ,

Поют артериями, венами…
Воск ночи… Вьюжно, без следа…
Изменчивая. Неизменная.
Боль: ныне, присно и всегда.

Елена Крюкова

Продолжение

Поделиться ссылкой:




Комментарии к статье


Top
%d такие блоггеры, как: