1.
Во взгляде гордого орла, под крыльями твой нежный образ!
Я не хочу, чтоб ты была: хочу, чтоб ты осталась! То есть,
Армения – мой крик земной. Быть, значит, быть, обнявшись, рядом,
мы связаны навек с тобой, рвать – это больно, с кровью, с мясом.
А у России, посчитай, отняли сколько? Сбились с счёта…
Что может быть страшней? Уста кровавит нам в веках Европа!
Но грешно нам терять тебя! Страну между двумя морями,
крича неистово, любя, о, сколько, сколько потеряли?
Вот скоро Кубу отберут, враждебной следуя наводке.
То Каин,
то Мазепа,
Брут…
О, где ты, наш корабль «Колодкин»?
Между каких ты рифов? Гор? В каких волнах? Кругом – помехи!
Ты плещешься? Коль в море – вор. На суше – вор, подонок, нехристь!
Ужель, подкупленная, ты уйдёшь дорогами пустыни?
Сожжёшь последние мосты? И отвернёшься, и отринешь?
Я список весь в руках держу, как будто бы тяжёлый свиток.
О, сколько украдут Мадур – коварен план иезуитов!
Где Сирия? Была страна, теперь обломки да ошмётки!
Где Украина? Боль одна осталась. Ты налей мне водки
своей армянской через край и, обжигая горло словом,
не уходи, не покидай! Нет. Не прошу! Молю я снова.
2.
Не камни это — в них царит твой дух
живой, огромный, древний, первозданный!
Всегда Армения была России – друг,
всегда России нравились армяне.
Всегда, всегда! Запомни! Все века
бок о бок, вместе, были братски рядом!
Не раз в тебя стремились проникать
твои враги, витая над Гегардом.
А нынче враг твой не снаружи, нет,
а нынче враг не в золотом сечении,
твой враг – внутри тебя, проник в скелет,
в мозг, в кости, в кровь, в твоё мышление
Так раньше не было, считай, когда средь зим
среди святых воззгорий, перекатов,
уже давно был создан Третий Рим,
четвёртому не быть
и пятому.
Но что сейчас? России не легко,
ей когти рвут продажные элиты,
нет сил, чтоб вынести беды от своего,
и нет страшней, и нет кровавей битвы.
Так горько мне смотреть на стариков
и на старух. А им за что такое?
Армянский Храм, парящий высоко,
пытается всех грешных успокоить…
3.
Два солнца и оба холодные….
Время неприподъёмные, как проклятие на армянском.
Под пронзительно крепкими сводами
вопрошаю: отбросьте упрямство вы!
Возвернитесь, покуда не поздно!
Обнимитесь объятьями длинными.
Имя веры – католикосы
во апостольской церкви синенькой.
Распростёрлись мои стенания,
что кровят моё горло столетьями.
Да, я больше, чем вы здесь старая,
да я больше камнями съедена.
Да я больше, чем все вы, выпита,
как песчинка, и я такая же.
Арагац мне в ладони тычется
каждой выпуклостью, каждым камешком.
Словно баба вопит Рязанская,
у которой отняли дитятко…
Возвернись всеми ты Саянами,
пресным Каспием, всеми нитями!
Что нас связывало, что нас сдерживало,
что крепило нас кровными узами:
как тебя поместить в земли Персии?
Как любовь поместить в слово узкое?
4.
ПУШКИН В АРМЕНИИ
Хребтом верблюжьим в небе Арарат
касался звёзд, луны чернильной лона!
Был здесь Петра Великого арап,
спускался по дороге он вдоль склона
верхом на лошади. В раскормленных лугах,
зелёных, как попона у возницы,
Армения в скалистых сундуках
держала тайны Ноя у границы
в своих клешнях, в прокуренных зубах.
Навстречу в чёрном гробе Грибоедов,
убитый персами, истерзанный, в крови
тихонько ехал, грезя о любви
к супруге Нине Чавчавадзе, следом
ступал обоз.
И вдруг колокола,
откуда ни возьмись, звук громче, громче!
И встретились они здесь у обочин
кривых дорог, где дикая скала.
Причём тут Бог? Незнамо, кто их свёл
живого с мёртвым.
Арарат и Ноя.
Но колокол звучал у дальних сёл
три дня подряд под ветром и под зноем.
-Я ехал к вам, мой Пушкин, мой трубач!
А гроб? Что гроб. Накидка от дождя лишь,
да я – лежачий, да я – не ходяч,
кому какое дело? Измочалишь,
бывало, душу. Судьи, судьи кто?
Лишь колокол, что рвёт грудину жадно.
Кричит Армения вослед беззубым ртом,
немыми криками кричит близ Арарата!
Хранительница верности ему –
Армения! Отвергнутая, в плаче
протягивает руки и в придачу
себя ему стремит в тугую тьму!
Так встретились все трое. И до пят
под ними солнце плащиком ложится.
Не вышла больше замуж вовсе Нина,
Армению не выбрал Арарат…
5.
У меня в гортани твой армянский,
что скрепил единожды все части
горной, не покорнейшей страны.
Письменностью в строгом силуэте,
стройным словом мчатся буквы эти
из твоей шершавой старины,
что подумать страшно!
Бросьте камень!
Да мы все грешны, но вы, армяне,
знали письменность всех ранее из нас
жителей земли и всей планеты,
неужели позабудем это
в самый горький наш, тяжёлый час?
Я на языке катаю слово,
там в гортани азбуки основы
у меня деревьями растут,
виноградными во мне плодами зреют.
Как же мы без вас? Ужели двери
на замок сомкнутся там и тут?
Понимаете, что вас крадут?
Каждый день, что каждый век крадут,
сколько раз вас так бездарно крали?
Ладно у меня бы. Нет, у вас,
у вселенной всей крадут, у Бога,
у лесов, у скал, равнин, отрогов,
вас крадут открыто, без прикрас.
На виду у всей отчизны стразу,
обещая неба вам в алмазах,
врут вам нагло, просто врут и врут
западные наглые элиты,
а на самом деле, как убить вас,
затянуть на шее, жаждут, жгут.
Вот она – большая катастрофа,
вот она – вселенская Голгофа,
вот он – меч занёсший Новый Брут!
6.
Она огромная, распластанная, как свеча на паперти,
у католикосов алтарь открытый, а у православных запертый.
Ещё в Иерусалиме согласно Библейским текстам
Святая Святых, где хранился Ковчег под завесой.
Туда мог входить лишь один первосвященник.
И как в первом веке я старой армянкой встаю на колени.
А в четвёртом веке в книге священной Евсевия
есть такая строка о закрытой ограде под сенями,
и я тоже стояла, как та молодая армяночка
под решётками Храма, искрились румяные ямочки.
Позже лишь в Византии с 10 века, где зодчество
сохраняло черты с осуждением иконоборчества,
расширялся и рос культ преград, оттеснений возвышенный,
я армянкой стояла, росли во мне звёздочки вишнями.
А в 17 веке явился стиль классики ярусной,
и к России Арменией всей её мощью прижалась я.
И стояли мы, словно друг в друга врастая объятьями,
она в чёрном стояла, я в светлом, как родина, платье!
Наш не просто любимый, а наш Бог огромный, единственный
прижимался к Кресту позвоночника рваными дисками,
прижимался локтями, ладонями, косточкой каждой,
прижимался худыми губами, томился от жажды,
прижимался стопами, растерзанными, в синей грязи,
прижимался всей кожей и тонкими, словно бы в саже
от пробитого солнца насквозь и разрыва от дрона
золотыми ошмётками мяса, как краски в иконах,
в этих изображеньях библейского католицизма,
на гвоздях Бог висел, был из крови и слизи.
-Пропустите к нему. Он мой Сын, ненаглядный, к могиле…
Умоляла Мария,
просила,
вопила Мария.
Подержать его руку, поправить кудрявые пряди.
Поползу я к нему,
через поле, где мины, снаряды…
Его грудью кормила в пещере, где козы и овцы,
я вот этою левою, где мой сосок был покоцан,
я вот этою правою.
Как Сын сосал неумело.
И текло молоко по щекам его стружкою белой!
7.
Здесь так много советского и досоветского, и постсоветского,
словно звуки дудки алмазные в музыке корчатся!
Говори со мной нотами, песнями, ямой оркестровой,
говори голосами,
всей азбукою, многоточием!
Не хочу, чтоб закончилось это большое, цыганское,
невозможное месиво губ и проточной мелодии.
Здесь так много тебя, как в России от старославянского,
здесь так много тебя, словно родина.
Уходи, покидая, кто может держать эту впадину?
Между гор, между скал, между этих равнин пересыщенных
на арбе, на волах, на машинах, на музыке матовой
из самой же себя, ставшей пищею.
Догрызая последнюю музыку из пазух деревца,
допивая последние капли своей философии
и выплёскивая из себя вместе с тёплой водой в тазу первенца.
…А Он был так красив перед тем, как сродниться с Голгофою!
8.
Седьмая песня, она же восьмая, она же девятая,
она же самая древняя и молодая,
она же в сером платье с белыми пятнами
маслянистого теста. Пой хлебом, зерном, караваем!
Горами, скалами пой, горловыми нотами,
пой горлом, что вырвано из той зурны голосящей,
пой потом морей, пой своими чужими заботами,
пой, кто ищет, и кто не обрящет.
Ты такая богатая, как Кармаргюрх вместе взятый,
под балкончиком лилии синие, как твои очи,
пой вот этою вязью, веком пропой ты десятым,
Янкой Дягилевой,
пой «люблю этот город я очень»,
он же вязевый,
он же платочек твой бязевый.
Вырывают из рук у нас самое наше любимое!
Вырывали Осетию, рвали Абхазию, Грузию,
а сегодня тебя отнимают с горами, долинами.
Ты собою объелась сама, переела, насытилась,
так сама возлюбила себя, пальцы в чрево засунула,
Кармаргюрх в твоём брюхе лежит кашей рисовой,
как земля в полнолунии,
все закончились панночки, нунции, девы, горбуньи.
лишь во всём Кармаргюрх, словно кесарево иссечение,
и головки детишек торчат из него нерождёнными, юными,
чем унять плач детей, чем же, чем же мне?
Ах, Армения-дрим,
ах, Армения-драйв, ах, Армения,
пой водою своей, добывая её из вен собственных.
Я сама из тебя, как из кесарева сечения,
из твоих я хребтов да из Ноевых косточек!