«Наша Среда online» — «Путешествие к Арарату» (Passage to Ararat) — роман‑эссе американского писателя Майкла Арлена‑младшего. Книга исследует вопросы этнической идентичности, исторической памяти и связи поколений через призму личного опыта автора — армянина, выросшего в США. Это не просто травелог, а размышление о природе памяти, изгнании и возвращении.

Книга  впервые была опубликована в виде серийных публикаций в журнале The New Yorker. После журнальной публикации произведение вышло отдельным изданием — и впоследствии неоднократно переиздавалось. Книга получила Национальную книжную премию США (National Book Award), что способствовало её широкому признанию.

Известный переводчик Арам Оганян создал русский перевод книги и любезно предоставил обновлённую версию для публикации в «Нашей Среде online».

Майкл Арлен-младший

ПУТЕШЕСТВИЕ К АРАРАТУ

Роман-эссе

Перевел с английского Арам Оганян

I

И вот настал в моей жизни день, когда я отправился в путешествие, чтобы разобраться и выяснить для самого себя, что же это такое — быть армянином. И хоть я сам по крайней мере наполовину армянин, до этого я ничего не знал ни об армянах, ни об Армении, ну, то есть почти ничего. Армянином был мой отец, армянами были его родители, но он вырос в Англии и образование получил в английских школах. У него было английское гражданство, а впоследствии американское. Более того, казалось, ничто не связывало его с Арменией. Он никогда не говорил дома по-армянски. И редко когда упоминал об Армении. Он был писатель-профессионал, сочинял приключенческие романы, действие которых происходило в английской среде. И лишь за редким исключением, всего раз или два, он писал об Армении или армянах. Да и то исключения эти были в основном уничижительными или ироничными. Вот одно из его высказываний: «Никто не станет утверждать, будто он армянин, если на самом деле никакой он не армянин». И действительно, когда ему исполнился двадцать один год, свое имя, Дикран Куюмджян, он изменил и стал Майклом Арленом.

Моя мать была американкой греческого происхождения, она иногда называла отца по имени — Дикран. Тогда, в детстве, мне больше неоткуда было узнать, что мой отец не англичанин или, во всяком случае, не просто англичанин.

— Это армянское имя, — объяснила мне как-то мать.

Одно время мне казалось, что это какое-то имя или прозвище из разряда тех, которыми домашние зовут друг друга в кругу семьи. Я знал, что какие-то мои дальние дядья носят фамилию Куюмджян — слово трудное, сразу и не выговоришь. Ребенку с такой фамилией справиться нелегко. Но мой отец, несмотря на добрые отношения с братьями, явно избегал этой фамилии. И когда я в очередной раз просил его показать, как она пишется, он делал это очень неохотно:

— Совершенно неудобоваримая фамилия, — сказал он однажды,

И с ним трудно было не согласиться.

Но в основном принадлежность отца к армянам оставалась чем-то неведомым, таинственным. Мы в семье касались этой темы лишь изредка, ведь это осталось в его давно минувшей юности, когда всё ему давалось легко, как школьный аттестат, теперь же всё прошло и не к чему было ворошить старое. Я учился в частной английской школе-интернате, в девять лет меня впервые осенило, что и сам я так или иначе армянин, хотя бы отчасти. Перед второй мировой войной мы, выходцы из Англии, жили на юге Франции. Вообще, если мне тогда и приходило в голову задуматься о своей национальной принадлежности, то я считал себя англичанином. Мы были англичане. Мы говорили по-английски. Мы путешествовали с английскими паспортами.

В интернате мой сосед по комнате, веселый светловолосый шотландец по фамилии Мак-Грегор, спросил меня как-то:

— Ты кто, француз?

— Никакой я не француз, — ответил я.

— Как же не француз, раз ты живешь во Франции.

— Я — англичанин, — сказал я.

— Да не можешь ты быть англичанином! — ответил Мак-Грегор.

Ясность внесла жена директора школы. Мы сидели за ее столиком в школьной столовой, холодной, продуваемой сквозняками зале. Пожилые, в одинаковой одежде, официантки разносили на подносах, позвякивая посудой, поджаренный хлеб и сардины, иногда жареную фасоль. А по воскресеньям на серебряных блюдах подавали хлеб, намазанный соусом. Директорша, дама с серьезными духовными запросами, была активисткой местной театральной труппы, часто посвящала нас в то, что творится в мире, а познания черпала из лондонских журналов, которые самозабвенно перечитывала, или же совершала набеги в административный центр округа, пробоваться на роли в костюмированных шествиях, которые там устраивались. Она же как-то заявила, будто читала, что мой отец опубликовал недавно новую книгу. На подобные заявления я никогда не мог ответить ничего определенного. Я знал, что отец в своем кабинете «пишет книги», но писательство вообще, а в особенности его собственное, было особой темой, ее в нашей семье старались не затрагивать, и разговоры об этом не поощрялись. Супруга директора сказала, что не читала ни одного из его романов, но убеждена, все они очень интересные. А самый знаменитый, кажется, «Зеленая шляпа»? Да, она слышала об этом романе много хорошего. Как это, должно быть, здорово, когда у тебя папа известный писатель. И тут она спросила:

— Ты тоже говоришь по-армянски?

Последний вопрос застал меня врасплох.

— Нет, я не говорю по-армянски, — сказал я и, кажется, добавил: — Я и не слышал никогда армянской речи, — что было истинной правдой.

— Но я читала где-то, что твой отец армянин, — сказала она, ослепительно улыбаясь, — я думала, все армяне знают армянский.

Потом уже, в нашей комнатушке, Мак-Грегор оторвался от чтения комиксов и спросил:

— Как она сказала? Ар-ми-нин? А каким спортом они там занимаются?

— Не знаю, — сказал я, — я там не бывал. Наверное, тем же, что и мы. — Ну уж не крикетом, во всяком случае, — сказал Мак-Грегор.

— А вот и да, именно крикетом, — сказал я. — И вообще я англичанин.

— Не можешь ты быть англичанином! — сказал Мак-Грегор.

Где-то посреди семестра приехал отец один, без мамы, проведать меня. Приехал на машине с шофером, привез коробку шоколада. В первый раз в жизни он показался мне каким-то не таким, почти чужим. Я помню, как смотрел на него украдкой, бросая взгляды исподтишка на его лицо, — что я хотел прочитать у него на лице? Не знаю. Я хотел услышать от него, что мы всамделишные англичане, но не знал, как спросить.

Несколько месяцев спустя, дома, на каникулах, я задал этот вопрос маме.

— Мы армяне? — спросил я, вполне отдавая себе отчет, что вопрос рискованный.

— Нет, конечно, — ответила она ласково, но отрывисто. — Наш папа из армянской семьи, но сам он англичанин, и ты англичанин. — И показала его паспорт.

В разное время я ходил в разные школы. Так получилось, что из-за войны мы переехали в Америку. Я становился все больше и больше американцем и, наконец, когда мне исполнился двадцать один год, стал гражданином США. Я ощущал себя американцем, какое-то время, может быть, англо-американцем, но чего-то мне явно недоставало. Что-то было потеряно или обретено. Я стал замечать, что за мною по пятам ходит тень моего «армянского происхождения». Люди вокруг тоже стали обращать на это внимание, иногда говорили мне об этом, так, вскользь, мимоходом. Но отец в таких случаях отвечал, что ничего подобного не было и нет. Так что и я тоже отвечал, что ничего подобного нет.

Помню, я уже был постарше, учился в нью-гемпширской школе. Однажды с пожарной лестницы я видел, как компашка парней лет по шестнадцати била и обзывала своего же одноклассника, болезненного, угловатого мальчика по фамилии Гордон, предположительно еврея. Страшно было смотреть. «Что меня так напугало тогда?» — спрашивал я себя потом (воспоминание было не из приятных). А напугало, по-моему, вот что: я стал мало-помалу осознавать, что в соответствующей англо-саксонской среде быть евреем значит быть «не таким, как все», то есть отчужденным, беззащитным.

Я понимал, что и сам я тоже «не такой, как все», правда, меня прикрывал благоприобретенный англо-американский камуфляж. Но я знал, что это камуфляж и только, и в один прекрасный день он может слететь. Когда я смотрел с пожарной лестницы на Гордона, я думал: «Ведь после них — наш черед».

Чей — наш? Откровенно говоря, тогда, да и вообще в жизни, я не особенно утруждал себя поисками ответа. Мне казалось, в армянском происхождении кроется некоторая опасность, какая-то неполноценность, ведь недаром же отец старается держаться от армян подальше. Итак, намек был понят, и я последовал его примеру. Армяне? Это не мы, это где-то там.

Еще помню, много лет назад, Нью-Йорк, ожидается приезд дяди Крикора из Аргентины. Папа гневно потрясает телеграммой из Буэнос-Айреса — по-видимому, какие-то изменения в планах.

— Ну почему эти армяне вечно все усложняют? — вопрошал он, а потом сказал: — Ну разве это не по-армянски?!

Очевидно было, что дядя Крикор поступает «по-армянски», мой же отец — нет. Когда дядя Крикор, наконец, приехал (это был невысокого роста жилистый человек с крупным носом, загоревший под аргентинским солнцем), я увидел, что он действительно отличается от моего отца: темнее отца, «восточнее», что ли, хотя оба они одного роста и сложения, у обоих были сходные черты лица (если не считать аргентинского загара) и оба безупречно говорили по-английски. Как-то Крикор сказал мне несколько слов по-армянски. Я, конечно, ничего не смог ответить.

— А что, ты совсем не учил мальчика армянскому? — спросил Крикор с шутливым укором в голосе. Мы обедали у него в отеле.

Папа в те годы носил аккуратно подстриженные усики, а в петлице пиджака — цветок.

— Ну это же ужасный язык, — поморщился он.

— Ах, Дикран, Дикран, — сказал Крикор с добродушной улыбкой на лице. Он приходился отцу старшим братом.

За всю свою жизнь я не припомню случая, чтобы отец произнес хоть слово по-армянски, если не считать наших редких визитов в армянский ресторан. Там он с небрежным видом почитывал экзотическое меню со всякими кебабами и долмой, которые, как я потом обнаружил, оказались по большей части турецкого происхождения. Вообще я встречал мало армян в его окружении, да и те вызывали у меня ассоциацию с одним из армянских ресторанов в Нью-Йорке. В ресторан мы ходили en famille, раз или два в год, наверное. Он назывался «Золотой Рог», это было небольшое заведение в районе пятидесятых улиц, к западу. Владелец ресторана, Арам Салисян, в прошлом борец, человек с крупной квадратной фигурой, очень добрый, у него были огромные натруженные руки, приветливое, грубой лепки лицо, с которого, казалось, никогда не исчезала улыбка. Когда мы заходили к нему, он обязательно обнимал отца; не припомню, чтобы еще кто-нибудь обнимал отца. А нам он кивал головой. Мне говорил, что когда-нибудь научит бороться.

Мне нравилось в «Золотом Роге», там было очень уютно, а еще нам всем там было очень хорошо. К этому ресторану я проникся каким-то особенно теплым чувством и ношу его в себе по сей день, хотя самого ресторана уже нет. Так вот, «Золотой Рог» остался для меня единственным местом на земле, где отец не тяготился своим армянским происхождением и даже в какой-то степени признавал его. Помню, как Салисян говорил: «Недавно заходил такой-то».

И громыхал какой-нибудь армянской фамилией, останавливаясь у нашего столика.

— Правда? — слышится мне голос отца. — Ну и как он? Передавай ему привет от меня.

«Передавай ему привет от меня».

Это говорилось вовсе не из показного дружелюбия. В те редкие, но повторяющиеся моменты, я уверен, он с большей, чем когда-либо, симпатией относился к своему армянскому происхождению. К нашему армянскому происхождению. Подходили новые посетители ресторана или бара, чтобы переброситься парой слов, поговорить о семьях, сыновьях и дочках. Помнится, у бармена Джорджа сын учился в Музыкальном институте Кертиса вместе с Рудольфом Серкиным, который стал пианистом Евгением Истоминым.

То были странные и добрые времена, странные оттого, что мужчины и женщины в большинстве своем казались мне какими-то нездешними, словно из другой страны, и все же, кто бы они ни были, они составляли с нами единое целое, а мы становились частью их. «Армения» представлялась мне в виде зыбкой, непрочной сети ресторанов. Они были населены людьми издалека, из чужой страны. Любовь, симпатия, загадочные узы — вот что было настоящее, неподдельное. Помню, на стенах ресторана висели фото армян, которые «прославились». На одном из них был снят мой отец вместе с Уильямом Сарояном, армяно-американским писателем родом из Калифорнии, его пьесы ставили на Бродвее, за них ему присуждали премии. На фото оба сидели за столиком, перед ними выпивка, они курили сигареты, в их глазах неестественный блеск от лампы-вспышки — обычная ресторанная фотка. Этот снимок мне всегда казался славным и романтичным; еще бы — папа рядом с самим мистером Сарояном! Я глаз не сводил с фотографии, с этого запечатленного армянского братства.

А после обеда мы прощались с Арамом Салисяном, покидали его и его мир и возвращались в свой. Несколько раз потом, наверное, воодушевленный нашими походами в ресторан, я набирался смелости и расспрашивал отца об Армении. Но не часто. Очевидно, он избегал этой темы, потому что даже на мои вопросы отвечал сухо и односложно. И еще потому, что сам я тоже не горел желанием касаться этой темы. Как-то, помню, ему позвонил некий господин Акопян, профессор, он хотел обсудить с ним какие-то литературные планы. Я позвал отца к телефону.

— Скажи ему, меня нет дома, — холодно сказал отец.

Я спросил потом, почему он не подошел к телефону, ведь они никогда прежде не встречались.

— У него одни только армянские проблемы на уме, — сказал отец. — Он может говорить о них часами. Кончается это тем, что они надоедают до смерти.

Но как-то в разговоре он заметил:

— Вообще-то они замечательный народ, но лучше держаться от них на расстоянии.

В целом я не возражал: пусть всё остается как есть. Но наше армянское прошлое интриговало, а может, мне так казалось. На самом же деле я не мог себе признаться, что всё это попросту не дает мне покоя. Я боялся. (Что это за «армянские проблемы» такие? Я догадывался, что речь о турецких зверствах, голодающих армянах и прочих очень далеких и малопривлекательных событиях, о которых я слышал краем уха. Но к этим событиям мы, очевидно, никакого отношения не имеем, а если даже имеем, то очень отдаленное).

Чего я боялся? Теперь уже трудно сказать. Может, неприятностей, а может, душевного дискомфорта из-за своей причастности к этому: в «чужеродности» вообще есть что-то отталкивающее, греховное. И не то чтобы я казался себе сколько-нибудь отвратительным или грешным, меня не покидало ощущение собственной отмеченности. Причем это чувство было настолько сильным, что всю свою сознательную жизнь я считал себя до неестественного смуглым. Каково же было мое удивление, когда врач-дерматолог сказал мне однажды, что кожа у меня «светлая». И тогда (как и всегда, наверное) вину за свой страх я возложил на отца. Я испытывал к нему не только это чувство, ведь я и любил его. И хотя он редко позволял себе в открытую выражать свои эмоции, я знал, что он меня любит, он же мой отец. Но я побаивался его. Что-то всегда отдаляло нас… что-то невысказанное и, казалось, недосягаемое. Мы были чужими друг другу.

Когда папа умер, девятнадцать лет назад, я не почувствовал, что мы стали ближе. Даже тогда, на смертном одре, когда он разговаривал со мной так ласково и я держал его руку в своей; даже тогда, когда я писал о нем (я тоже стал писателем, только не романистом) и старался установить нечто вроде контакта с ним и с мамой, рассказывал об их совместной жизни и его работе. Я помню, его отпевали в греческой православной церкви (в маминой церкви), а не в армянской.

— Он всю жизнь сторонился армян, — сказала мама.

Мне не хватало его, хотя то, что он ушел, то, что его нет, было для меня в некотором роде облегчением. По правде говоря, он часто снился мне, обычно это был один и тот же сон, сон одного настроя — между нами чувствовалось расстояние. Иногда он говорил мне что-то, а я не слышал. Иногда одиноко стоял в отдалении, и во всем его облике ощущались недовольство и обида. Мы так и остались чужими.

Когда умерла мама, мне уже было за сорок. По национальной принадлежности я вполне мог сойти за американца, по крайней мере на первый взгляд. Жена у меня американка, дети американцы, карьера удачная для американца и сносная жизнь. И вдруг однажды группа нью-йоркских армян приглашает меня выступить с лекцией о литературе. Это было приятной неожиданностью, потому что как лектор я не пользовался особой популярностью, и я дал согласие.

С того вечера у меня остались самые теплые воспоминания. Я выступал в зале при Армянском кафедральном соборе, на Второй авеню. Мне не приходилось там бывать раньше. Публика сидела на маленьких стульях — в основном люди средних лет, мужчины все плотные, женщины в старомодных цветастых платьях. Уже не помню, о чем я говорил, но в какой-то момент я почувствовал, что чем-то растроган, очень сильно, чуть не до слез. Я стоял у пюпитра, мой взгляд скользил по лицам — я никогда прежде я не видел столько армян вместе. Я проникся к ним необычайной симпатией. С виду эти люди, казалось, совсем не походят на меня, но я знал, что на самом деле не такие уж мы разные. Не знаю, что еще я испытывал тогда.

После выступления ко мне подошел пожилой господин с густой седой шевелюрой.

— Интересная лекция, — сказал он, — правда, вы не упомянули никого из армянских писателей. Жаль, что ваш отец никогда не бывал у нас.

— По-моему, он не причислял себя к армянам, — ответил я и тут же понял, что сказал неправду.

— Ну что вы, конечно же он был армянином, — сказал старик. — И вы армянин. Не такая уж это невидаль — быть армянином. Пойдемте попьем кофе.

Я думал про себя что-то вроде: «Хочешь иди дальше, хочешь стой тут».

И я пошел с ним пить кофе.

Вот такое скромное начало. В тот вечер состоялась моя первая встреча с армянами. Армянки смеялись и задавали чересчур много вопросов. Полноватые мужчины, казалось, так всегда и стоят, обнявшись. Множество чашек кофе, сладкие пирожки. И вот я у них там. Как бы там ни было, я словно оборонял какой-то рубеж, я отбивался от навязчивого желания жевать быстрее, быстрее. Держать их на расстоянии! Но я осознавал и другое: перед моими глазами ненадолго показался краешек неведомого, недостающего доселе связующего звена.

Наконец я стал пробираться к выходу. Раздался чей-то голос:

— Вы еще вернетесь!

Не скажу наверняка, был ли его вопрос или утверждение.

— Вернусь! — отозвался я.

Путешествие началось.

II

— Ты знал, что гора Арарат находится в Армении? — спросила меня жена.

Она читала одну из моих новых книг об Армении.

— Знал.

— А как ты думаешь. Ной был армянин?

— Вряд ли.

Спустя какое-то время она попросила:

— Расскажи мне про наирийских царей.

— Я ничего про них не знаю, — сказал я.

— Тут написано, что они твои предки. Вот: «Когда-то очень давно Арменией правили наирийские цари».

В книгах можно прочитать о ком угодно, пожалуй, кроме наирийских царей. А ведь цари были! Такие же кровопийцы, как и все, кто населял тогда землю! Дело было три тысячи лет назад, а то и больше. Воинственные ассирийцы бряцали оружием по всей Малой Азии. Пять тысячелетий назад цивилизация уже расцвела в Египте, Вавилоне и Шумере. Тогда же первые ее ростки стали пробиваться (во всяком случае, остались упоминания) и кое-где в долинах колоссального горного массива, который простирается от Северного Кавказа к югу, между Черным морем и Каспием, вплоть до теперешней Восточной Турции. Даже в те времена на этой земле жили хлебопашцы, виноградари и рудокопы. То была далекая, прекрасная страна высоких гор и плодородных долин. Здесь все, включая плоскогорья, поднято высоко над уровнем моря, средняя высота — шесть тысяч футов, как на американском Западе. Первобытные племена жили в долинах под сенью горных вершин на протяжении тысяч лет. Здесь начали возделывать дикую виноградную лозу, она же, скорее всего, и стала родоначальницей вавилонского и египетского винограда. Здешние жители добывали олово и медь, выплавляли бронзу, работая на Бронзовый век, и железо для халдейского города Ур. Они знали гончарное дело и ввели в обиход геометрический орнамент на керамике. Его появление относится к тому же времени, что и зарождение древней Палестины и Сирии. Тут обитало множество племен, главным образом хеттского и хурритского происхождения. Сколько было племен, столько и царей: наирийские цари, например. Вообще слово «Наири» восходит к ассирийским летописям. Теперь оно ничего не обозначает, это просто слово, возможно, вполне благозвучное. «Двадцать три царя из Наирийской земли собрали войско с колесницами и пошли на меня войной», — пишет ассирийский царь Тиглатпаласар I, который и сам был еще тот кровопийца.

И вот, наконец, из лона страны Наири появилось на свет царство Урарту. На этот раз слово совсем неблагозвучное. Урарту… Арарат. Гора Арарат из книги Бытия, история с ковчегом. Позднее, около 600 года до нашей эры, в книге Иеремии говорится о царствах Араратских. Пророк с гневом обрушивается на нечестивый Вавилон: «Поднимите знамя на земле, трубите трубою среди народов, вооружите против него народы, созовите на него царства Араратские, Минийские и Аскеназские…» Урарты строили города и крепости, рыли оросительные каналы, возводили внушительных размеров акведуки. Они торговали со Средиземноморьем, более того, по перевалам высокогорного плато, которое впоследствии стали называть Армянским нагорьем, урарты проложили важнейший торговый путь. Они умели обжигать керамику, строить боевые колесницы и ковать доспехи. У ассирийцев урарты переняли клинопись, но говорили на своем собственном языке, родственном хурритскому. Таинственный хурритский язык, не похожий ни на один другой, жил своею жизнью, вдалеке от главных языковых систем, высоко в горах.

Растущее могущество Урартского царства представляло угрозу для ассирийцев, и ассирийцы двинулись на урартов. Захватническая война обернулась для ассирийцев тяжелым бременем: им приходилось каждый год отправлять войско на север, в глубь негостеприимной горной страны. В Британском музее хранятся створки больших бронзовых ворот, вывезенных из одного ассирийского города неким предприимчивым археологом. На воротах изображены походы царя Салманасара III против царя Урарту Араме. И поскольку события даны в освещении Салманасара, то ассирийцы показаны победителями, по крайней мере, на воротах, где горят урартские крепости, а сами урарты посажены на кол. Войны Ассирии и Урарту продолжались в общей сложности три сотни лет или около того. Оба государства были доведены войной до истощения и оказались на краю гибели. Первым (незадолго до того, как Иеремия бросил свой клич) пало, по-видимому, ассирийское царство под натиском мидийцев и несметных племен “аскеназов” – первой волны кочевников из Азии, которых впоследствии на Западе называли скифами, а в Китае – “сай-ванг”. Спустя несколько лет под ударами мидийцев и скифов стало распадаться и царство Урарту. От него откалывались отдельные племена. Урарты вскоре перестали существовать как нация.

Из тех племен, что прежде входили в состав Урарту, некоторые уцелели. И вот в разоренной войной стране еще два племени в полный голос заявили о своем существовании. Первое, небольшое по численности, «армены» или «армины», по свидетельству Геродота, переселилось с Балкан, миновав по пути Фракию и Фригию. А племя побольше числом и на более высоком уровне развития называлось «хайаса». Некогда племя входило в древнюю хеттскую федерацию в Малой Азии. Племена «хайаса» и «армен» сливаются с остатками урартских племен, и в результате на исторической арене появляются армяне. Собственно говоря, армяне издревле называют себя «хай», а свою страну — «Хайастан». Древняя армянская легенда гласит, что Хайк, потомок Иафета (одного из трех сыновей Ноя), восстал против ассирийского тирана Бэла — Вавилонская башня была уже разрушена — и скрылся со своей семьей на севере, в земле Араратской». Бэл «собрал огромное войско» и бросился вдогонку. Произошло великое сражение. Хайк убил Бэла удачно пущенной стрелой, а на том месте, где погиб Бэл, Хайк основал поселение и «нарек своим именем». Так говорят легенды.

Впервые топоним «Армения» встречается в надписи Дария I, царя ахеменидской Персии. Дарий I высек надпись на утёсе, что возвышается в пятистах футах от древней дороги, ведущей из Экбатаны в Вавилон, в ней царь поведал миру о некоторых затруднениях, с которыми он столкнулся после захвата персидского трона.

«Я, Дарий, царь, говорю: во время моего пребывания в Вавилоне против меня восстали многие страны, а именно: Персия. Суза, Мидия, Ассирия, Армения, Парфия, Маргиана, Саттагидия и Сакия.

Я, Дарий, царь, говорю: и тогда я послал в Армению слугу своего Дадаршиша, армянина.

Я сказал ему: приветствую тебя, если мятежная страна не подчинится мне, разори ее. И Дадаршиш отправился в поход. Когда он прибыл в Армению, мятежники встретили его с оружием в руках, готовые к бою. Битва состоялась близ армянского села Зузза. Бог Ахурамазда принес мне победу. Мое войско наголову разбило восставших».

Клинопись сопровождается рельефом: вот стоит у трона Дарий, суровый учитель, а вот перед ним выстроились в ряд вожди мятежников, числом девять, у каждого на шее веревка. Далее в тексте упоминается «Арак, армянин», который, ни больше ни меньше, «захватил власть» в Вавилоне. «Он поднял восстание в Вавилоне, — гневается Дарий и добавляет, — за что и был наказан». Можно себе представить. Вот они, армяне, обитатели горной страны. Ученики пред очами строгого учителя. Они отбились от ассирийцев, пережили нашествия мидийцев и скифов. Персы наложили дань — десять тысяч коней ежегодно. Коннице предстояло стать оружием будущего.

Что же за предки у меня такие, думал я. Да и как было не задуматься над этим, они же все-таки как бы родня. Какие они были из себя? Подлые? Благородные? Победители? Побежденные? Я думал, нет ничего глупее, чем задаваться вопросом: «Кто были наирийские цари — победители или побежденные?» Все это ушло, растворилось, исчезло в небытии. В моих книгах есть фотографии, темные, расплывчатые снимки урартских сосудов и шлемов из раскопок; массивные глиняные кувшины, изящные островерхие шлемы. «Наири» — это слово, не более, «Хайаса» — тень, и только. Великий царь Дарий I (который держал при дворе собственного художника) дошел до наших дней в более четком изображении: фигура крупная, рост под метр восемьдесят — редкость по тем временам, мощные руки, глаза мечут искры. А вот армян, Дадаршиша, Арака и всех остальных, разглядеть труднее. Неужели они всегда были всего лишь частью, фрагментом, эпизодом чужой истории? Казалось, они сокрыты где-то в пучине времен, в толще веков.

III

Однажды в церкви я познакомился с пожилым седовласым господином. Он пригласил меня на чашку чая к себе на Тридцать третью улицу, недалеко от Первой авеню. Район не самый фешенебельный, обыкновенная тихая улица, немытые-нечесаные мальчишки молча тузят друг друга на тротуаре, грязно-серые дома покорно ждут, когда их придут сносить. На мою удачу, чашка чаю обернулась рюмкой бренди. Мы сидели в сумраке гостиной, обсуждали армянские проблемы, состояние города и мальчишечьи потасовки. Был спокойный несуетливый полдень. Старик рассказывал об армянской музыке, но не о той, изысканной, что звучит в церквах, а о той, что они играли на «старой родине». А приходилось ли мне слышать, как звучит дудук? Очень приятное звучание, говорит старик. Он встает, идет в другую комнату и возвращается с маленьким футляром в руках. В нем флейта или свирель.

— Лучше всего, когда играют двое, — говорит он. — На двух дудуках. Первый дудукист играет, растягивая одну-единственную ноту, а уже саму мелодию выводит второй. Успех неизменный. Но играть на одной ноте очень трудно. Нужен особый навык.

Мы потягивали темный бренди. Пол был устлан восточными коврами. На камине фотографии детей, губы у ребятишек подкрашены алым. Тихо отворилась дверь (наружная, а может, из соседней комнаты?), вошел еще один старик. Двоюродный брат хозяина, худой, костлявый человек, лет под семьдесят. Он сел рядом со мной, на потертый фиолетовый диван. За окном начинало темнеть. Мы еще немного поговорили, о музыке, о моем отце.

— Ему нравилась армянская музыка? — спросил он.

— Он музыкой особо не увлекался, — сказал я.

Он коснулся своей слабой рукой моей руки и низким, взволнованным голосом начал рассказывать про то, каких ужасов натерпелась его семья от турок. Он рассказывал, как они убивали его отца и старшего брата. Он рассказывал, как они с матерью и двумя сестрами бежали. Одну из его сестер похитили, с тех пор ее больше никто не видел.

— Страшно подумать, что с ней стало, — сказал он. — Турки — звери. Они только убивать умеют. Мы, армяне, ничего им не сделали. Ничего! Жили скромно, в страхе божьем, и хотели только, чтобы нас оставили в покое. А турки нас резали, а наших женщин бесчестили.

Он заплакал.

Другой старик сдержанно кивал головой, сидя в углу. Дудук лежал у него на коленях. В комнате стало тихо, воздух, казалось, сгустился. В распахнутое окно залетали гудки такси, шум автобусов с далеких улиц. Человек на диване заговорил снова. Теперь его речь лилась спокойно, как задушевная песня. Он рассказывал о своем детстве. Оно прошло так давно. В какой-то деревне. Название не расслышал. В турецкой? В армянской? Он вспоминает, как мальчишкой бежал через пустыню, спасался. Скрывался много дней в пещере, а там лежали мертвецы. Его прятал у себя погонщик верблюдов, три недели, а может, три месяца. Все это быль, я знаю наверняка. История правдивая и трогательная. До чего же все-таки разные у нас судьбы. Но прикосновение его хилой руки было невыносимо, как и его плач.

— Мой отец не был преступником, поверьте. Он не сделал никому зла.

Я верил ему. Но мне хотелось одного — вырваться отсюда, бежать прочь, в шум и суету улиц.

Нет, это не Армения, думал я, вспоминая этот день. Неужели? Слезы. Память о кошмарах. Мрачные жилища. Шепот стариков. «Мой отец ни в чем не виноват». Но его же убили, и братьев убили, сестер обесчестили, а сам он, этот мальчик, спасся бегством, хоронился по всяким дырам и дрожал от страха. Что же это за сын такой? И что за отец?

Иногда я спрашивал себя: да разве я узнаю что-нибудь об армянах, о своем отце, о себе, наконец, если я не могу даже спокойно посидеть рядом с ними?

Между тем жена донимала меня составлением списка «знаменитых армян»: Рубен Мамулян, кинорежиссер; Арам Хачатурян, композитор; Каро Епремян, футболист; Лусин Амара, оперная певица. А известно ли мне, что артист Майк Коннорс армянин (в прошлом — Оганян), а Арлен Френсис армянка (урожденная Казанчян)? Что Кирк на самом деле Киркорян, что Шарль Азнавур — Азнавурян? А то, что мэра города Вокеган зовут Сабонджян?

— Ну хватит, довольно, — взмолился я.

Я знаю, она это делает, чтобы как-то мне помочь, но меня это уже начинает раздражать. Смахивает на «список знаменитых выпускников» какого-нибудь маленького захолустного колледжа. И потом, это все до того по-армянски. Я был ужасно раздосадован. Отчасти потому, что мне было стыдно за себя: общение с престарелыми братьями здорово выбило меня из колеи, а общение со стариком, который говорил о турках, в особенности. Стойкий, сдержанный старик-дудукист был мне приятен, в его обществе я чувствовал себя легко и непринужденно. Но общение с его братом, который оплакивал свою семью, уничтоженную турками, вселило в меня одно желание — сбежать от него поскорее. Конечно, я понимаю, это было некрасиво с моей стороны. Я знаю, что он заслуживал сострадания больше всех людей на свете. Но я испытывал чуть ли не физическое отвращение от того, что его рука касается моей. Я не мог заставить себя сидеть рядом с ним, слышать его голос.

Что было в этом невыносимого? Поначалу мне казалось, что меня отталкивает его слезная исповедь и подробности его трагедии, подобно тому, как отпугивает весть об операции или о друге, попавшем в автокатастрофу. Но, подумав, я понял, что дело не в этом. Подобные вещи меня никогда не отпугивали, и уж, конечно, не жалобные рассказы старика так на меня подействовали. И тогда меня осенило, что это во мне сидит страх. В тот день, поспешно удаляясь от Тридцать третьей улицы, я говорил себе: «Ведь есть же на свете другие армяне, энергичные, бодрые, преуспевающие, а не из тех, что ютятся по темным квартирам и льют слезы о прошлом».

У меня даже отложилась в голове эта фраза: «энергичные, бодрые, преуспевающие». Как-то однажды эта фраза пришла мне на ум, мне стало не по себе: в моих мыслях было столько неприятия и нетерпимости, что я засомневался, смогу ли я вообще сблизиться с армянами. Слова того старика все не шли у меня из головы: «Мой отец ни в чем не виновен… Он никому не сделал зла», — говорил он и продолжил: — «И все равно турки нас вырезали!» Когда задумываешься над его признанием, начинаешь понимать, что в нем кроется что-то жуткое. Но где искать этот отрицательный заряд, который меня тревожил, в себе самом или же в признании старика, я не знал. Я знал только, что ненавижу.

Где-то в это же время у меня состоялась еще одна встреча с армянами, но несколько другого плана. Я побывал на концерте в Армянском кафедральном соборе, где выступали пять или шесть армянских музыкантов, пианисты, скрипачи и виолончелисты. Музыканты выглядели довольно молодо. Они были сосредоточенны, исполняли на хорошем уровне. Публика сидела довольно расфранченная, из чего я сразу заключил, что нахожусь среди множества энергичных, бодрых (и, безусловно, преуспевающих) армян. В некоторых из них было так мало армянского… В остальном их можно было безошибочно признать за армян. В антракте я потягивал коктейль в компании двух братьев, обоим было за сорок, они, кажется, владели крупной недвижимостью где-то в Нью-Джерси и собирались возводить крупный «жилой комплекс» на тысячи квартир. Оба усачи, дородные, холеные лица, и одеты в немыслимые синие рубашки с кружевной оторочкой. Они разглагольствовали о процентных ставках и ценах на недвижимость, и громоподобно хохотали, эти солидные господа. Бывает. «Может, и наирийские цари были такие?» — спрашивал я себя.

После концерта несколько человек, и я в том числе, поехали в гости, нас пригласил к себе некто Бад, тоже армянин. У него замечательная квартира в районе к западу от семидесятых улиц, с видом на Центральный парк. Комнаты со вкусом обставлены всевозможными предметами китайского происхождения — всякими вазами, ширмами… В холле висело несколько рисунков Родена, Брака и других. Пол отделан под мрамор. Кто-то сидел на длинной кожаной софе, кто-то любовался из окна видом парка, залитого электричеством. Супруга хозяина в китайском халате, приятной наружности армянка, разносила напитки.

— Скажите, откуда у вас такое имя — Бад? — спросил я. Меня интересовало происхождение имен.

— Вообще-то мое настоящее имя Йепрад, что значит Евфрат, — сказал он, — но меня все зовут Бад.

В гостиной все столпились, чтобы посмотреть на новый стеклянный столик. Он был установлен на прибитой морем коряге, которую привезли с Багамских островов.

— Как идут дела? — спросил я у Бада, потому что дела явно шли хорошо.

— Очень хорошо, — сказал он, — я занимаюсь в основном медью, а медь, как вам известно, сейчас в цене.

Наши подошвы слабо шелестели по толстым коврам. На стене большой ковер, имитирующий львиную шкуру, его недавно привезли из Эфиопии. Гости потягивают японское пиво.

— У меня есть свой Арарат на картине, хотите взглянуть? — спросил Бад.

Я сказал, что хочу.

Мы прошли за кухню, в маленькую комнату, где прежде жила горничная. Теперь из нее устроили чулан. Похоже, сюда редко заходили. На узкой кровати была сложена стопкой женская одежда. На столе стояла швейная машинка без крышки. На стене, в глубине комнаты, висела акварель с какими-то парусниками и рисунок лошади, сделанный детской рукой, а между ними Арарат, написанный маслом, в модернистском духе. Сама гора была темно-красная, небо желтоватое. Довольно-таки полинезийского вида картина. Мы стояли, молча созерцая ее.

— По правде говоря, я не очень активно участвую в армянских делах, — признался Бад. — Я хочу оказать, я мог бы активнее.

— В концертной программке ваша фамилия стояла в составе многих армянских комитетов. И на концерте вы были, — сказал я.

— Да, конечно, — сказал он. — Но мои родители занимались этим серьезнее.

Наступил момент раздумий. Я не знал, что еще сказать.

— А вот посмотрите, — просиял Бад, — у меня есть книги об Армении. Он нагнулся над маленьким ящиком с книгами в углу. Книги по большей части были изданы «Библиотекой современности» и, похоже, были куплены еще в студенческие годы. Он достал из ящика три внушительных тома. Два я сразу узнал, потому что сам купил их недавно. Одна из книг была история Армении в стандартном издании, вторая — об армянской резне: «Армения: дело о забытом геноциде», а третья — о путешествиях.

— Вы прочитали эту? — спросил я, показывая на книгу о геноциде. Я открывал ее несколько дней назад. Фотографии меня вначале ужаснули, потом приковали к себе, вскоре я отложил ее в сторону.

Бад тщательно изучал обложку.

— Нет, хватит, начитался я про турок, — сказал он. — Меня это больше не интересует.

В комнату вошел один из братьев, владельцев недвижимости в Нью-Джерси, и увидел у нас книгу, которую мы читали, а точнее, не читали.

— Что это такое? — вопросил он сурово и так же громогласно. — Вы зачем это читаете? Или вам было мало?

Казалось, он и высмеивает нас, и выговаривает нам одновременно.

— Да, это всё старая история, — сказал Бад.

— Мы — американцы, — сказал ньюджерсиец, — я воевал.

— Арам был в Корее, — пояснил Бад. — Кстати, вы знаете, что в Корее на нашей стороне воевали и турки?

— Мне не из-за чего ссориться с турками, — заявил американец из Нью-Джерси по имени Арам. — Турки мне братья, я готов их обнять! — сказал он и посмотрел на меня. — Ведь все люди мне братья.

— Братья, — подтвердил я.

Он положил мне руку на плечо.

— Послушайте, к чему ворошить прошлое?

Когда мы вернулись в гостиную, я поинтересовался, откуда родом его родители.

— Из Фресно, штат Калифорния, — сказал он, — из долины Сан-Хоакин. Там жило много армян, вы, наверное, знаете. Они переселились туда со старой родины. Прекрасная долина, — сказал он со вздохом. — Как же давно я там не был, сколько лет прошло.

— А где они жили на старой родине? — спросил я.

Он не то смутился, не то оживился.

— Они из какого-то горного села, — связал Бад.

В это время мимо проходила его симпатичная жена в китайском халате. Задержалась рядом с нами и бросила взгляд на мужа. Едва уловимая, непонятная, странная улыбка скользнула по ее лицу. Казалось даже, весь ее китайский колорит на секунду поблек и пропал.

— Йеп, — сказала она (йеп — сокращенное от йепрад), — ты же знаешь, что они родом из Мираша, в двадцати милях от Битлиса.

— Да-да, — отрывисто сказал Бад, — это недалеко от Битлиса, на старой родине.

Он встает, этот невысокого роста подвижный мужчина лет пятидесяти, с проседью, загорелый. Улыбается. Он определенно радушный, гостеприимный хозяин.

— Пойдемте покормим тропических рыбок, — говорит он.

IV

Я понимал, что нужно браться за «тяжелые» книги об армянах, а именно, за литературу о геноциде, которая появилась после первой мировой войны. Но книги эти давались мне с трудом. И не потому, что не хотелось читать про кошмары или про то, как травили армян, нет, все было не так просто. В конце концов, говорил я себе, причина не в этом. Разве мало я читал о всяких ужасах (как и многие в наш век), пересмотрел столько разных «материалов» о пытках и убийствах, совершенных в той или иной стране, тем или иным методом? Так в чем же дело, почему вдруг теперь у меня не хватает духу читать о том, как турки когда-то резали армян? И все же было в этих книгах что-то такое, от чего мне становилось тошно, как никогда. Это чувство было сложнее и тягостнее обыкновенного отрешения и мучило сильнее, чем какой-нибудь садистический зуд.

Время от времени, вечерами, жена заглядывала в мои книги об Армении и каждый раз звала меня из другого конца комнаты:

— Боже, какой кошмар, просто в голове не укладывается!

И показывала или отмечала для меня описание какого-нибудь очередного чудовищного преступления. Один такой рассказ врезался в память особенно. В нем говорилось об армянском священнике и двух армянских учителях. Они были схвачены турками в 1915 году, в своей же деревне. Жандармы отдали их на растерзание толпе турок. Священника привязали к стулу, вырвали ему волосы и бороду. Отрезали ему уши. Потом нос. Выкололи глаза. Учителям забили гвозди в руки и в ноги, как на распятье, а потом в голову. Описывались «страшные муки» и «жуткие крики» жертв. Я читал и чувствовал, как меня мутит. Но еще что-то помутилось во мне. «За кадром» этой сцены слышен был, казалось, какой-то голос, и вовсе невыносимый. Может, это был отголосок «страшных мук» и «жутких криков»? А может, тот вездесущий, всюду проникающий голос, который подспудно, исподволь звучит едва ли не во всех книгах об этих массовых убийствах? Трудно было его разобрать, но хотелось дать волю слезам, а еще — отшвырнуть книгу прочь, к черту.

Помню, жена спросила потом:

— Правда, ужас?

Но я был в такой ярости, что у меня отнялся язык.

Она тут же уловила мое состояние.

— О, прости, конечно, это же ваши.

Хотя я понимал, что в бешенство меня привели не турецкие зверства (во всяком случае, не настолько) и уж, конечно, не на жену я злился. Бесило меня что-то другое. Но что? Оставалось тайной.

И тогда я снова принялся читать о прошлом Армении, о ее далеком историческом прошлом.

Вот, к примеру, «Анабазис» Ксенофонта, я читал его лет тридцать назад, еще в школе, совершенно не обращая внимания на то, что бóльшая часть пути, по которому отступали десять тысяч, пролегала по Армянскому нагорью.

«Они построились и к полудню вступили в Армению (писал Ксенофонт), по ее равнинам и небольшим округлым холмам… Эта область называлась Южной Арменией, ею правил Тирибазос (армянин, он был в дружбе с персидским царем), ему принадлежало право помогать царю садиться в седло, когда тот приезжал к нему…

 «Дул северный ветер, обжигая лица, сковывая холодом всё и вся… Снегу намело шесть футов, пропало много лошадей, рабов, а также воинов, числом около тридцати…»

«Ксенофонт… просил, умолял их не отставать… но они хотели только, чтобы он перерезал им глотки, идти они больше не могли… Стемнело, противник преследовал нас вяло, кое-как, ссорясь из-за добычи. Тогда арьергард (эллинов) поднял великий шум и застучал копьями по щитам».

После того как удалось оторваться от Тирибазоса, греки, наконец, спустились в более теплую долину. Здесь их встретили дружественные армянские селения.

«Без хорошего угощения их не отпускали. На столах высились груды баранины, козлятины, свинины, телятины и птицы, всяческие пироги и караваи, пшеничные и ячменные… Они нашли Херисофоса со своими людьми в его стане, все были увенчаны соломенными коронами, им прислуживали армянские мальчики, одетые по своему обычаю». (Херисофос и Ксенофонт) спросили у старейшины через переводчика, который знал персидский, как называется эта страна. Тот ответил: «Армения». Они спросили, для кого он растит жеребцов. Он сказал, что это дань царю. Там, по соседству, лежит земля халибов, сказал он и показал на дорогу».

В этом древнем, трогательном рассказе с описанием страшного перехода через горы было что-то очень человечное. Закаленные греческие ветераны, обутые в сандалии, лежат в снегу и умоляют своего предводителя прикончить их! На скалах, с тылу и сверху, армяне выслеживают их, почти как индейцы. В долине греки с армянами сошлись накоротке, на некоторое время. Мореходы, наследники Кипра, обмениваются тостами, осторожно подбирая слова, с жителями гор, наследниками Урарту. «Херисофос и его люди… увенчанные соломенными коронами». Какие варварские, сказочные времена!

Я думал, а здорово, что у армян… что у нас, армян, такая древняя и насыщенная история. Причем, заметьте, не всегда славная и светлая. Хотя можно ли много требовать от маленького народа, волею господа бога и географии заброшенного на задворки величайших в мире империй. Но при этом великие державы и знаменательные события вовсе не обходили Армению стороной. В первую очередь это персы со своими тяжеловесными дворцами и всемогущим богом Ахурамаздой. По сравнению с другими странами, Армения в те времена занимала немалую территорию. Более того, Армения играла ключевую роль в стратегическом отношении, ведь Армянское нагорье своими очертаниями напоминает цитадель; говоря языком географии, Армения смотрит свысока… нет, с высоты, на равнины, где живут занятые своими делами большие народы. Персы в этой северной провинции сажали своего наместника из армян, которого называли «сатрап». Обычно это был какой-нибудь деятель познатнее или крупный землевладелец, в остальном же персы держались от Армении на расстоянии, разве что приходили иногда подавить какое-нибудь восстание или принять участие в расправах на религиозной почве. А еще они приходили забирать лошадей.

Во времена Ксеркса из Армении в Персию каждый год перегоняли добрых двадцать пять тысяч лошадей. Позже их число удвоилось, учетверилось. Двадцать пять тысяч лошадей — внушительный табун. Оказалось, что на Армянском нагорье можно выращивать на редкость хороших коней (еще одно сходство с американским Западом). На горном воздухе кони, питаясь низкорослыми, на первый взгляд сухими травами, несказанно богатыми белками, росли исключительно выносливыми и быстроногими, лучшего и не надо для конницы. Представляете пятисотмильный «пробег» двадцати пяти тысяч жеребцов-однолеток из Армении в Экбатану!

Древние персы лелеяли мечту о крепко сколоченной империи. Когда другие народы еще не знали, что такое стремена, персы уже задумывались о создании кавалерии, этого непобедимого оружия. Они уже мечтали о путях сообщения и о путях торговых, когда другим народам еще и сообщать-то было нечего, и торговать тоже особенно нечем. А персы тем временем прокладывали дороги на запад, в Малую Азию и на север, в Армению. Взоры самого Дария-самодержца были обращены на север. До конца своих дней престарелый диктатор пытался довести до ума свои идеи о свободе веры и первые чертежи дорог. Он отправил в Армению экспедиционный корпус, который, миновав Армению, перевалил через Кавказ, вышел в степи Евразии и, ничего там не найдя, наконец повернул обратно. Что искали эти персы посреди пустынной Украины в начале пятого века до нашей эры? Дарий умалчивает об этом.

Персов Армения привлекала своим стратегически выгодным положением, она заслоняла их от скифов. Кроме этого, Армения поставляла персам коней. И греки очень скоро обратили внимание на Армению, по тем же причинам, а также в интересах торговли. По долинам и заснеженным горам Армении пролегал естественный путь, соединяющий Восток со Средиземноморьем и Грецией. Еще урарты догадывались о возможности северного прохода. Персы держали его под присмотром, хотя их больше интересовала военная добыча, нежели коммерция. Но вот пришли предприимчивые греки. Греческие торговые поселения и греческая культура распространились по всей Малой Азии и, как пишет Плиний, «вплоть до пределов горной Армении». Селевкидский правитель Патрокл лично совершил поход в Армению в сопровождении своих саперов, чтобы выяснить, возможно ли прорыть канал между Черным и Каспийским морем длиной в триста миль. И решил, что невозможно.

Вслед за греками пришли римляне. Вообще, греки, как и персы, предоставляли армянам достаточную свободу действий. Теперь же, когда всю Малую Азию раздирали войны между соперничающими державами, армяне провозгласили себя независимым государством, отхватили себе кусок давно поверженной Мидии, а своих сатрапов объявили отныне царями. Один из первых армянских царей, Арташес I, решил возвести настоящую столицу, которую он нарек Арташатом, что значит «Радость Арташеса». Город раскинулся в просторной зеленой Араратской долине, причем задумал это не кто иной, как бывший карфагенский полководец Ганнибал. Что и говорить, непривычно видеть его в роли проектировщика городов. Плутарх несколько лет спустя писал: «Ганнибал Карфагенский после того, как римляне разбили Антиоха, пришел к Арташесу, царю Армении… Увидев, что благодатная земля лежит в запустении, Ганнибал начертил план города… Царю его замысел пришелся по вкусу, и он пожелал, чтобы строительство города велось под личным надзором Ганнибала, и был построен большой, величественный город». Римский сатирик Ювенал писал впоследствии о «своенравном, непокорном Арташате». Любопытно.

На какое-то время между римлянами и армянами установились пусть не очень близкие, но мирные, во всяком случае сдержанные отношения. Но разве могли римляне оставить без внимания таинственные огни Арташата, подмигивающие из тьмы, на самом краю цивилизованного мира? И вот по какой причине: в первом веке до нашей эры римляне вступили в противоборство с Парфией, иранским союзом, который пришел на смену Ахеменидской державе. Этой борьбе суждено было стать одной из самых длительных и бессмысленных в мировой истории. Естественно, они отдавали себе отчет в том, как важна для них Армения. Была и другая причина: деловых римлян всегда манили перспективы торговли между Востоком и Западом, и поскольку на юго-востоке Малой Азии было всегда неспокойно, их все больше и больше интересовал торговый путь через Армению. И вот римский сенат отправляет в Армению великого полководца Помпея на поиски удобной дороги в Индию. Помпей какое-то время путешествовал по Армении и Кавказу, видимо, пытаясь представить себе, как будет приходить римская дорога к Гиндукушу. А потом посоветовал воспользоваться уже известным путем, только добавил к нему дорогу на Трапезунд (по которой Ксенофонт со своими людьми вышел к морю). Впоследствии римские строители проложили там дороги. Нравилось это армянам или нет, но они все больше и больше оказывались… втянуты, вовлечены.

А вот история Тиграна II Армянского. В Армении он известен как Тигран Великий. Тигран, потомок царя Арташеса, взошел на армянский престол в 95 году до нашей эры, в момент, когда римляне были заняты своими делами где-то в другом месте. Он стал преемником своего отца, царя Артавазда I, после того как уплатил выкуп — «семьдесят долин» — могущественным парфянам, которые продержали его несколько лет заложником. Затем Тигран убил соседнего армянского правителя и захватил его земли. Следующим шагом Тиграна было заключение союза с воинственным царем близлежащего Понта, Митридатом. Тигран женился на его дочери Клеопатре (речь о другой Клеопатре). Именем тестя Тигран вторгся в обширную Каппадокию. На помощь призвали римского полководца Суллу, и Тигран был отброшен за пределы страны. А Тигран, несмотря ни на что, напал на Парфию, отобрал у нее свои «семьдесят долин» и в придачу еще четыре зависимых от Парфии государства. Отомстив своим бывшим тюремщикам, Тигран двинул войска в Киликию, на Средиземноморье, вошел в Сирию, где был увенчан короной Селевкидов. И, наконец, снова напал на Каппадокию, на этот раз удачно. К 70 году до нашей эры Тигран Армянский стал самым могущественным правителем в Западной Азии. «Армянская империя» простиралась от Араратской долины на севере до Средиземного моря на юге, вплоть до самого Тира, где в прошлом жили финикияне. Тигран провозгласил себя «царем царей» и приказал построить в истоках Тигра новую, еще более величественную столицу. Ах, Тигран! Какой же он был, наверное, беспросветно мрачный головорез. Его имперские амбиции тоже не назовешь светлыми; это ему принадлежала идея эллинизировать своих менее отесанных соплеменников посредством заселения диких армянских гор цивилизованными греками. Увы, как ни прискорбно, мало нашлось цивилизованных греков, жаждущих переселяться в армянские земли или хотя бы в Тигранакерт, красивый новый город, основанный Тиграном на южной оконечности древнего мира. И все же Тигран препроводил их туда: триста тысяч греческих пленников пригнал он из Каппадокии и Киликии в еще недостроенную столицу. Немногие пришли по своей воле: Амфикрат, писатель из Афин, и Метродор из Скепсиса, который стал чем-то вроде придворного историка. Римский автор Аппиан так описывает Тигранакерт: «город окружен стеной высотою в пятьдесят локтей, у основания стены построено множество конюшен», и отмечает, что «в окрестностях города он построил дворец, разбил огромные сады, устроил пруды и охотничьи угодья». Труппа актеров-греков (тоже из пленных) жила при дворе и готовила представление ко дню освящения нового театра. Но перед самым торжеством нагрянули римляне. Вот что пишет греческий географ Страбон: «Лукулл, который воевал с Митридатом, пришел раньше, чем Тигран успел завершить свое предприятие. Он не только распустил всех жителей по их родным местам, но захватил и уничтожил город, построенный наполовину, превратив его в небольшое поселение».

Бедный Тигран! Но сломить его было не так-то легко. Они с Митридатом попытались прогнать римлян. Когда и это не удалось, Тигран, похоже, повернул оружие против своего тестя и былого союзника и пытался убить его. Наконец, редкий альянс римлян и парфян принудил Тиграна капитулировать перед Помпеем, который пришел на смену Лукуллу. По свидетельству Плутарха, римский полководец принял Тиграна благосклонно и позволил ему сохранить за собой то немногое, что осталось от его царства, потребовав только, чтобы он заплатил «штраф» — шесть тысяч талантов. Немолодой, уже в летах, царь отправился обратно в Армению, в свою изначально невеликую, недержавную страну, где правил десять лет, оставаясь в некотором роде вассалом римлян. И в 55 году до нашей эры, в Арташате, восьмидесятилетний, совсем уже дряхлый старик умер во сне. Он спал, наверное, тем тихим, безмятежным сном, каким спят одни только воинственные, кровожадные старцы.

Тигран — наш национальный герой! Тигран Великий! Наверное, у каждой нации должен быть свой Наполеон, свой безумный эгоманьяк, своя империя Блицкрига или империя Славы (gloire). Каждый народ должен пройти свой усеянный трупами путь, отступая из-под Москвы или из Каппадокии. И кто знает, может, лучше иметь старый альбом с пожелтевшими газетными вырезками двухтысячелетней давности, чем ухмыляться из люка танковой башни. Удивительно, думал я, ведь и моего отца звали Тигран, очевидно, это транслитерация имени Дикран, столь распространенного среди армян. Тигран, ухмыляющийся из люка танковой башни! Тигран в окружении соловьев! Ах, но мне кажется, было в этом старике что-то такое… Уж больно жесток он был.

Продолжение