«Наша Среда online» — Продолжаем публикацию романа-эссе американского писателя Майкла Арлена‑младшего «Путешествие к Арарату». Текст любезно предоставлен переводчиком Арамом Оганяном.
XXIII
Итак, насчет братства. В самом деле, летом 1908 года, по крайней мере в Константинополе, это соответствовало действительности. В тот год младотурки отстранили старого, дряхлого Абдул-Гамида II от главенства над османским правительством. Говоря словами английского историка Бернарда Люиса, «Настал конец долгой ночи гамидовского деспотизма; пришла заря свободы. Снова были назначены выборы и провозглашена конституция. Турки и армяне обнимались на улицах».
Популярный турецкий поэт Тевфик Фикрет, чьи произведения часто запрещались за антигамидовскую направленность, выплеснул свой восторг в следующих строках:
#Та страшная ночь позади…
Нашим взорам явилось лучезарное утро.
Через несколько лет после сокрушительного поражения Османской империи в первой мировой войне и окончательного краха младотурецкого правительства американский журналист Г. Г. Дуайт, который в тот период высоких дум и стремлений находился в Турции, напишет в своей книге, посвященной Константинополю: «Несмотря на то, что со временем из многих блестящих надежд оправдались лишь немногие, а воодушевление сменилось горечью, я все же убежден, что все эти чувства были искренними, от чистого сердца. Более того, я всегда буду считать события 1908 года в Константинополе самыми значительными и впечатляющими из тех, что мне доводилось видеть за всю свою жизнь. Я был свидетелем тех редких моментов, когда народ жил по-настоящему, полнокровно».
По свидетельствам многих очевидцев, люди в те дни буквально плясали на улицах, и неудивительно, что турки обнимались с армянами, ведь «долгая ночь гамидовского деспотизма» окончилась. Абдул-Гамид все еще оставался султаном, но уже не самодержцем. Причиной празднеств стал почти бескровный военный переворот, осуществленный османской армией, которая находилась под контролем младотурок. Она принудила Абдул-Гамида восстановить конституцию, ту самую умеренно либеральную конституцию, которую он достал из шляпы в 1876 году, а затем забросил подальше. Но после 1876 года политическая жизнь Турции не стояла на месте, прошли наивные и романтические времена «Ени османлилар» — младотурок XIX века — с их конституционно-реформистскими движениями, на которые их вдохновляла Европа. Люди, совершившие революцию 1908 года, принадлежали к куда более современной и авторитарной партии, которая называлась «Комитет за единение и прогресс» («Иттихад ве Теракки»). Более того, они в большинстве своем представляли военное крыло Комитета — то есть наиболее решительно настроенное офицерство из частей Третьей турецкой армии в Македонии. К тому же за те десять лет, что минули после гамидовской резни, между турецкими и армянскими реформистами произошел глубокий раскол, хотя они вплоть до 1913 года продолжали регулярно встречаться, чтобы преодолеть растущие противоречия во взглядах на свои цели и задачи.
Главным источником разногласий между турками и армянами был вопрос о вмешательстве Европы. Потому что после резни девяностых годов, по мнению армян (в особенности членов партии дашнакцутюн), скорейшему осуществлению реформ должно было способствовать вмешательство и давление со стороны либеральной Европы, лидеры которой по-прежнему выражали сочувствие и озабоченность Армянским вопросом — но нужно ли говорить, что при этом они и пальцем не шевельнули, чтобы хоть как-то поправить положение. Турки же, в свою очередь, все с большей враждебностью относились к замыслам переноса и насаждения европейских политических идеалов на почву старинного мусульманского уклада жизни Турции. Таким образом, в то время как армяне (которые еще недавно из-за патологической неприязни Абдул-Гамида потеряли одну восьмую часть своего населения) связывали свои надежды на безопасность и политические реформы с Европой, турецких политических и военных деятелей Европа (а главным образом Англия и Франция) все больше и больше раздражала. В их планах обновления нации усиливались исламистские и националистические настроения. Но и после переворота 1908 года ни у турок, ни у армян не было какой-либо готовой радикальной программы развития старой Османской империи; в представлениях как тех, так и других страна рисовалась все в том же изначальном, традиционном виде, с сохранением султанской власти.
Вот такие возвышенные и вместе с тем робкие замыслы — стеснительность политических младенцев! В наш крутой и жестокий век (наш век подобен королю Лиру среди всех прочих веков) едва ли издавался какой-нибудь политический манифест, от которого не пахло бы кровью. Через много лет после геноцида армян в Османской империи времен первой мировой войны кое-кто заговорит о том, что армяне пытались отколоться от Турции, и если говорить о годах геноцида, это будет в какой-то степени верно. Но в 1908 году они были очень далеки от мысли отколоться или посягать на устои этой отсталой, обанкротившейся «империи», они хотели только поднять, восстановить ее, и в благоговейном страхе, как и подобает благоразумным, послушным детям, они очень переживали и опасались, что кто-нибудь может истолковать их намерения неправильно и усмотрит в них умысел покончить с султанами раз и навсегда, иными словами, заподозрит их в том, что они замышляют самый крайний во всякой семье шаг — отцеубийство, цареубийство, султаноубийство.
Но время не останавливается ни для кого, и меньше всего, наверное, для революционеров-реформистов. В апреле 1909 года, после того как стихли песни-пляски на улицах Константинополя, Абдул-Гамид (чей телеграф приносил и такую незначительную информацию о перевороте) решился на последний маневр. Абдул-Гамид все еще проживал в Йилдызе и все еще оставался султаном. Он знал, что младотуркам присуща некая (хотя и очень бледная) либеральная окраска, а всякий либерализм подразумевает также религиозную свободу и даже секуляризм, что искони считалось позором и проклиналось в закоснелой среде сельских жителей, турецких провинциалов. И тогда он заодно с консервативным духовенством и реакционными армейскими элементами сколачивает контрреволюционный заговор. На короткий промежуток времени новое правительство оказалось на грани падения. Недовольные мусульмане собирались на площади Святой Софии и распевали: «Священный Закон в опасности!». Несколько гарнизонов в Анатолии заявили, что они не желают, чтобы ими командовали «офицеры с университетским образованием», и грозились двинуться на столицу. Но младотурки контролировали большую часть войск, и контрреволюция захлебнулась.
Так Абдул-Гамид был, наконец, низложен и сослан в Салоники. С ним поехало лишь четверо слуг и четыре наложницы из его гарема, сам же гарем был упразднен, а женщины гарема (многие из них были уже в зрелом возрасте) сидели в ожидании, пока их заберут родители или родственники, которые съезжались из самых дальних уголков страны, что немного смахивало на то, как в конце четверти приезжают за детьми в школу-интернат. Был провозглашен новый султан, но чисто номинальный. Младотурки прочно удерживали власть. Они усвоили, наверное, свой первый урок: никогда нельзя пренебрегать религиозным консерватизмом и набожностью своих соотечественников. Раз Турция должна принадлежать туркам, то не следует забывать, что все турки — горячие последователи ислама.
Вот несколько снимков, на них младотурецкие лидеры империи накануне первой мировой войны. Снимки сделал правительственный фотограф, и они были перепечатаны в «Иллюстрейтед Лондон Ньюз» в 1913 году.
У первого большая голова, круглое, одутловатое лицо. Ему сорок один, но выглядит он намного старше своих лет — среднего возраста. Подбородок окаймлен черной бородой. В целом он оставляет впечатление человека трезвого, в нем даже есть что-то чиновничье, что совсем не вяжется с его расшитым мундиром. Это Джемал-паша, в прошлом полковник Третьей армии, ныне морской министр.
Второй совсем на него не похож: невысокого роста, стройный, с определенно галльским выражением во взгляде; тонкие, изящные усики, темные, зачесанные назад волосы; красиво очерченное лицо, пронзительные, сверлящие глаза. Есть в нем что-то от денди. Это Энвер-паша, ему тридцать два года, он бывший майор, а ныне министр обороны.
Третий человек того же склада, что и первый; характерная турецкая внешность: округлое, тяжеловатое лицо, полные щеки, подбородок, заросший бородой. Взгляд у него более настороженный, чем у Джемала, и более сосредоточенный, чем у Энвера. Он даже похож на профессора, но на этакого грубоватого, неотесанного профессора. Это Талаат-паша, ему сорок один год, он в прошлом телеграфист из Эдирне, а теперь министр внутренних дел.
Турция для турок. Младотурки, придя к власти, боролись за такое благородное дело, как «земельная реформа», занимались реорганизацией константинопольской пожарной команды. Младотурецкое правительство разрешило также давнишнюю проблему бродячих константинопольских собак. Собрали всех бездомных собак в городе и вывезли на пустынный остров в Мраморном море, где они в конце концов передохли с голоду.
И великие державы недолго сидели сложа руки, спокойно наблюдая за происходящим, подобно заботливым дядюшкам, умиленно любующимся новорожденным ребенком. В 1908 году Австро-Венгрия с согласия России вторглась в европейские провинции Турции и аннексировала Боснию и Герцеговину. В тот же год Болгария с согласия Австро-Венгрии провозгласила независимость. В 1911 году Италия при поддержке Франции и Англии захватила османскую провинцию Триполи в Северной Африке. В 1912 Греция, Сербия и Болгария сформировали альянс и почти полностью очистили Балканы от турок. Фактически перед первой мировой войной лучшим другом Турции была Германия.
Уже, наверное, лет за тридцать до войны Германия проявляла к Турции особый интерес; интерес этот объяснялся просто: новая держава, которой не досталось колоний, жаждала воспользоваться значительными экономическими ресурсами отсталой Османской империи, у которой не было никакой промышленности. Кайзер Вильгельм дважды — в 1889 и 1898 годах — совершал путешествия в Константинополь на своей яхте, энергично жал руку Абдул-Гамиду и лобызал его в обе щеки, ему же оказывали, по крайней мере, благосклонный прием. В полотно железной дороги Берлин-Багдад укладывали немецкие рельсы, в Константинополе установили немецкую телефонную систему. В 1913 году, перед самой войной, младотурецкое правительство приняло группу «военных советников» под началом генерала Отто Лимана фон Зандерса, которая была придана турецкой армии для инструктажа и обучения новым методам ведения боевых действий.
И тем не менее летом 1914 года, когда вот-вот уже должна была разразиться мировая война, когда Германия предпринимала решительные, энергичные шаги, а страны Антанты проводили массовые мобилизации, немцы все-таки не горели желанием иметь такого союзника, как Турция. Кайзер понимал, что от военного союза с Турцией, армия которой слабо вооружена и дезорганизована, толку будет немного. Но на этом, как назло, настаивали амбициозно настроенные младотурецкие деятели, а особенно Энвер-паша. Они жаждали участия в великой военной авантюре, которая уже близилась, на стороне могущественной Германии. 2 августа был подписан секретный договор о военном союзе с Германией, после чего у Турции осталась лишь видимость нейтралитета. Англия конфисковала два военных корабля, которые строились на ее верфях для Турции, чем только подлила масла в огонь. В ответ на это Турция предоставила в своих водах убежище двум германским военным кораблям, которые подвергались преследованию в Средиземном море. Англия, Франция и Россия потребовали немедленного разоружения германских кораблей и репатриации экипажей. Младотурки немного посомневались, а потом заявили, что Турция «приобрела» эти корабли у Германии. 29 октября эти два корабля с тем же немецкими экипажами и под командой немецких капитанов, но под турецким флагом атаковали русские суда и порты на Черном море, и Россия сразу же объявила Турции войну. Османская империя окончательно вступила в войну на стороне Германии.
Для чего понадобилось младотуркам ввергать свою нищую, отсталую страну в мировую войну? Трудно оказать. Перед войной, как в экономическом, так и в военном отношении Турция была очень слаба, а после войны и того слабее. Точно так же может возникнуть вопрос: а какой был смысл более развитым странам вступать в эту проклятую войну, в которой агрессивные силы под гнетом противодействия уничтожили сами себя? Несомненно, одно: в затуманенных мозгах каждой нации сидели мечты о «Drang nach Osten»[1], о «La Gloire»[2], о Владычестве над морями, о панславизме. Что же касается младотурок, им не давала покоя идея (правда, такая же смутная и бредовая, как и у других) о создании новой Турецкой империи, в которую должно было войти мусульманское население юга России, а также Ирана и Египта. Панисламистская империя.
И все же, когда весь цивилизованный мир сотрясался от кровожадных кличей типа «На Берлин!» или «На Париж!», ну как тут можно было винить Энвера-пашу, тогда еще молодого человека, переполненного удалью и честолюбием, за то, что он направил удар своей кавалерии «на Восток»? Короче, вскоре после того, как Турция официально вступила в войну, Энвер-паша, министр обороны Османской империи, отплыл со своим небольшим штабом по Черному морю в Трапезунд, а оттуда отправился на восток, в Турецкую Армению, собрал там все наличные силы турецкой Девятой армии и затем двинулся на север, в Россию, на Кавказ. Никто точно не знает, куда он направлялся, да и тогда никто не знал. Подобно Дарию Великому, ему являлось некое величественное подсознательное «северное видение». Генерал Лиман фон Зандерс выступал категорически против этого предприятия, какие бы цели оно ни преследовало, и был прав. Энвер во главе наскоро сколоченного стотысячного войска, солдаты которого все еще носили летнюю форму одежды, одержал несколько хорошо разрекламированных побед, застигая врасплох какие-то русские части, и захватил несколько сел. Но скоро это вышло ему боком. Русские перегруппировались и перешли в контрнаступление по всему фронту. К тому же Энвер выбрал для своего похода такое время года, когда уже наступала ранняя русская зима, и многие его солдаты подверглись обморожению и болезням. К началу января 1916 года турецкая Девятая армия была фактически разгромлена, и Энвер, до необыкновенного мрачный и подавленный, вернулся в Константинополь.
В середине того же месяца Джемал-паша повел другую армию, в составе которой была и рота бесноватых дервишей, на юг, в Египет. Войска Джемала без особого труда достигли Суэца, но после того, как столкнулись возле Исмаилии с англичанами, откатились назад. С самого начала в замыслах турецкого командования было очень мало логики. Войска обладали низкой живучестью, плохо обеспечивались снаряжением, тылы были слабые. У мечты оказался короткий век. В Константинополе Энвер приходил каждое утро в свой кабинет, садился за стол и занимался бумажной работой. И отказывался обсуждать с кем-либо русскую кампанию. Джемал отступил в Сирию, его войска играли теперь роль оборонительного гарнизона. Тогда же, в конце апреля 1915 года, англичане при поддержке австралийских и новозеландских сил высадились в Галлиполи.
Знатоки драмы могли бы сказать, что в данный момент на сцене должна произойти какая-то развязка. Либо Турция немедленно выходит из войны под угрозой высадки союзников, либо младотурецкое правительство терпит крах под давлением внешних или внутренних сил. Недовольство неудачливыми пашами-авантюристами нарастало в среде консерваторов, особенно в провинциях, где положение турецкой крестьянской бедноты становилось все тяжелее из-за военного налогообложения. Представьте на минуту такую ситуацию: Энвер и Джемал — два воителя — заняли оборону в Константинополе и Сирии. Ненавистные англичане стоят на пороге Дарданелл, где им противостоит шестидесятитысячная турецкая армия под командованием генерала Лимана фон Зандерса и его заместителя, Мустафы Кемаля, одного из первых лидеров младотурецкого движения. И тут возникает армянская проблема.
Ведь сразу после того, как разразилась война, воюющие державы стали прилагать особые усилия, чтобы привлечь армян на свою сторону. И в двадцатом веке, как и в древности, стратегическое значение Армянского нагорья не уменьшалось, а может, увеличивалось. Армения представляла собой не просто «буферную зону» между Россией и Турцией, ее господствующие высоты и срединное положение превращали ее в ключевую позицию по отношению к Черному морю и даже открывали северный путь в Индию. Более того, с тех пор, как в восемнадцатом веке были обнаружены огромные запасы нефти, близость Армении к российским нефтяным промыслам в Баку на Каспийском море и британским скважинам в Месопотамии сделала этот регион объектом пристального внимания большинства великих держав. Осенью 1914 года граф Воронцов-Дашков, наместник царя на Кавказе, пообещал армянам России от имени императора, что если они в войне будут во всем поддерживать Россию, то шести армянским провинциям Турции будет предоставлена автономия. Приблизительно в то же время в Турецкой Армении представители младотурецкого правительства обратились к делегатам дашнакской конференции в Эрзруме с обещанием, что если армяне во всем будут поддерживать Турцию, то после войны турецкое правительство предоставит армянам автономию в рамках «турецкого протектората», который включит в себя некоторые армянские области России, а также турецкие провинции Эрзрум, Ван и Битлис.
Теперь важно отметить тот факт, что по законам Османской империи армянам запрещалось служить в турецких вооруженных силах (по нынешним меркам это, может, покажется избавлением от смерти, но по тогдашним понятиям это считалось вычеркиванием, исключением из рядов мужчин); и такое положение сохранялось вплоть до 1912 года, когда туркам понадобились солдаты для участия в Балканской войне. Многие армяне поступили тогда на службу в турецкую армию, а некоторые из них за проявленный героизм удостоились похвал Энвера-паши. Фактически, когда младотурки в Эрзруме обращались к армянам за неограниченной поддержкой, в Османской империи уже полным ходом шла мобилизация. И армянские мужчины в возрасте от двадцати до сорока пяти лет уже служили в турецкой армии. Ну и в Эрзруме, естественно, армяне ответили, что все они как турецкие подданные, надев военную форму, будут вести себя, как подобает турецким подданным; как и на Балканской войне, они будут исполнять то, что им приказано. Но турецким чиновникам этого показалось мало. Они пожелали, чтобы дашнаки сформировали особый турецко-армянский отряд для ведения борьбы с русскими с целью освобождения Восточной Армении. На это дашнаки ответили отказом.
В наше драматическое уравнение следует ввести отказ армян (а ведь не прошло и двадцати лет после гамидовской резни) организовать особую бригаду для ведения войны с христианской страной, которая традиционно оказывала армянам поддержку; и необходимо добавить также то, от чего армяне и не думали отказываться, а именно от мобилизации в турецкую армию, они были согласны облачиться в грубую серо-коричневую форму и обмотки; они не возражали, чтобы их развезли по анатолийским казармам, где многие из них уже проходили обучение военному делу.
Был и другой фактор, который нельзя было сбрасывать со счетов… так называемые армянские добровольцы. То были разрозненные нерегулярные отряды, в которые записывались российские армяне из тифлисского и эриванского отделений партии дашнакцутюн; в начале войны они исполняли иногда функции передовых или разведывательных отрядов, а чаще вели партизанские действия группами по десять-двенадцать человек, совершали внезапные налеты на турецкие войска. Общее число боеспособных добровольцев едва ли когда превышало тысячу человек (по сравнению со стотысячной армией Энвера и вовсе незначительная сила), но они знали местность, хорошо сражались и — что, наверное, было важнее всего для турок — они существовали. И как нередко бывало в нашу современную эпоху с партизанскими движениями, тупых турецких чиновников обуяла какая-то мания. Уже при одной только мысли о том, что подобные злые, дерзкие, не к месту и не ко времени появившиеся формирования существуют, у них в воображении возникали целые мятежные легионы армян. И сами армяне признавали существование этих добровольческих отрядов, а также то, что они время от времени проводят партизанские рейды в северной части Турецкой Армении; а у местного населения их действия вызывали различный отклик, кого-то они восхищали своим героизмом, кого-то тревожили. Сохранились кое-какие фотографии этих добровольцев, опубликованные в книге «Мемуары Рубена Тер-Минасяна», — любительские групповые снимки, по дюжине человек на каждом, позируют перед камерой по-старомодному нарочито, почти на манер футбольных команд девяностых годов прошлого века, почти все — усачи, свирепые выражения на лицах, бараньи папахи, патронташи. Тер-Минасян был одним из первых лидеров этого движения сопротивления, наряду с Геворгом Чавушем, Арамом из Муша и Андраником. Есть и фото Тер-Минасяна: человек в папахе, лет, наверное, двадцати-двадцати двух от роду, встал на колено с занесенной над головой гранатой, за спиной у него стоит группа партизан. Сохранились также немало рассказов о засадах, дерзких вылазках, о стычках с турецкими взводами и даже ротами, о ночных рейдах и переправах, о том, как обороняли села, захватывали эшелоны с припасами, о ружейных перестрелках. «В окрестностях села С. я приказал своим людям рассыпаться по одному. Со мной оставался теперь отряд из двадцати двух человек и умирающий Геворг. Я осмотрелся и увидел, что мы зажаты с трех сторон: с одной стороны находилось село Б., которое кишело солдатами, а с другой — вышедший из берегов Евфрат…» Бездна смелости, безрассудства и молодого задора.
Создание добровольческих отрядов преследовало цель привлечь внимание двух союзных государств, которые должны были в скором времени подойти близко к Дарданеллам и там остановиться. Но самое сильное впечатление они, похоже, произвели на недоверчивых, подозрительных турок, которым приходилось очень туго. Однажды, в декабре 1914 года, уже после того, как провалилась злополучная северная эпопея Энвера, отряд добровольцев численностью до роты, который занимал позицию на заснеженном перевале Кери, задержал целую турецкую дивизию и дал возможность русской воинской части, попавшей в западню, спастись. Об этом эпизоде не писала далекая европейская пресса, занятая событиями, происходившими на Западном фронте. Зато после того, как разбитый Энвер в начале 1915 года вернулся в Константинополь, об этом начали трезвонить в турецких правительственных кругах и стали говорить, что главной причиной провала турецкого наступления было «массовое дезертирство» армян из турецкой армии и переход на сторону русских; германское посольство внимало всему этому. И ко всему еще, вскоре после этого, в конце апреля 1915 года, в городе Ван, населенном по преимуществу армянами, произошел «инцидент». Случилось это в восточной Турции.
По свидетельству американки Грейс Кнапп, которая в то время находилась в Ване, посещала миссию по здравоохранению и впоследствии представила объемистый доклад об увиденном, обстановка накалилась вскоре после возвращения из неудачного похода на Кавказ генерал-губернатора провинции Ван Джевдет-бея, который приходился Энверу шурином. Сперва он потребовал от четырех армянских лидеров поддержки, а потом воспользовался этим в качестве предлога для их убийства. Затем турецким войскам было приказано вырыть вокруг армянского квартала окопы. «Во вторник, 20 апреля, в 6 часов утра, турецкие солдаты попытались похитить кого-то из армянских крестьянок, которые шли в город», — пишет мисс Кнапп. «Женщина вырвалась и убежала. Подошли два солдата-армянина, спросили у турок, в чем дело. Турки открыли по ним огонь и убили обоих. После этого открыли огонь турецкие окопы. Осада началась». У турок была артиллерия и около четырех тысяч солдат. В распоряжении армян имелось полторы тысячи обученных стрелков и всего триста винтовок. Они начали делать патроны и лить пули». Ванские армяне сдерживали турок пять недель, пока не подошли русские войска и не отвлекли их на себя. А тем временем турки вырезали все армянские села в округе и разрушили большую часть армянского квартала Вана. «В городе должны остаться либо только турки, либо только армяне», — сказал по какому-то случаю Джевдет-бей. В Константинополе иностранные дипломаты и пресса или ничего не знали, или не интересовались событиями, происходившими в восточной Турции. А из германского посольства в Берлин была отправлена депеша следующего содержания: «Турецкое правительство известило нас о вооруженном нападении армянских мятежников на мусульманское население города Ван. Погибло большое количество мусульман. Турецкое правительство вынуждено было подавить восстание». Драматическое уравнение, независимо от того, какие случайные элементы попадали в него, кажется, находилось уже в стадии решения.
XXIV
«Вышел приказ о разоружении всех армян. С фронтов были отозваны все армяне, служившие в турецкой армии, их сформировали в трудовые батальоны и отправили на строительство дорог и укреплений». Это отрывок из наиболее фундаментального, пожалуй, труда о геноциде — «Положение армян в Османской империи в 1915—16 годах», — опубликованного в Лондоне в 1916 году за подписью виконта Брайса. Джеймс Брайс, в то время человек уже в летах, принадлежал к числу видных, благородных представителей тогдашнего истеблишмента — он был государственным деятелем и ученым, в разное время занимал должности профессора гражданского права в Оксфорде, министра торговли, министра по делам Ирландии, заместителя министра иностранных дел, посты канцлера герцогства Ланкастерского и посла в Вашингтоне. Когда-то он совершил восхождение на Арарат, дружил с Гладстоном. Эта книга является грандиозным начинанием, в ней почти шестьсот страниц, рассказывающих о всевозможных случаях и происшествиях, свидетельства очевидцев, но составителем ее был не виконт Брайс, а молодой выпускник Оксфорда. «Мне посчастливилось, — писал виконт Брайс в предисловии, — работать в сотрудничестве с молодым историком, бывшим членом совета колледжа Баллиол в Оксфорде, с человеком, обладающим немалыми академическими заслугами. Он изучил и свел в одно целое все собранные документы». (Профессор Тойнби сегодня на несколько лет старше, чем Брайс в 1916 году, и пользуется такой же широкой известностью.) Далее в докладе Брайса-Тойнби говорится: «Разоружение гражданского населения было поручено местным властям, и во всех административных центрах начался разгул террора. Власти требовали сдать определенное количество оружия. Тех, кто был не в состоянии принести оружие, избивали, часто зверски, тех же, кто приобретал оружие для сдачи у своих соседей-мусульман или каким-либо другим образом, бросали в тюрьму по обвинению в заговоре против правительства. Лишь немногие из них были молодыми людьми, ведь вся молодежь была призвана в армию».
Из «Обращения», отправленного в Америку 13 декабря 1915 года профессором колледжа в X.: «Людей, которых подозревали в хранении оружия, арестовывали и приводили в муниципальное здание, где их подвергали жесточайшим пыткам. Обычно их связывали и били палками по пяткам, пока они не теряли сознания. Иногда ступни поливали кипятком, чтобы боль стала еще более мучительной… По крайней мере двое из нашего города умерли от таких пыток… В муниципальное здание привели кузнеца, связали, и четверо громил стали запихивать ему в рот нечистоты, били его шомполами по всему телу, пока он не лишился чувств. Как только он приходил в себя, вся процедура повторялась… Потом мы узнали, что кто-то видел, как он отливал шестнадцатифунтовое ядро, которое мы заказали ему для спортивных занятий в колледже, это и стало причиной истязаний. Человек, который застал его за этим занятием, донес на него в полицию, что он делает бомбы».
Из «Рассказа армянки, выехавшей из города С.»: «Турецкие чиновники обыскали армянские церкви и школы в Г., X., С., Ак., Ас. и окрестных селах, но не нашли ничего предосудительного… После этого они арестовали профессора Б., господина Г. и его брата Дж., а также многих других, молодых и старых… Их привели в дом В-аги, раздели одного за другим и нанесли по триста ударов плетью по спине каждому. Когда они потеряли сознание, их бросили в конюшню, подождали, пока они придут в себя, чтобы продолжить избиение… После того, как они высекли Т.-эфенди, ему вырвали ногти и куски мяса из рук и ног, потом продели ему под мышки веревку, поволокли его в город С. и бросили в тюрьму».
Из «Рассказа иностранца немецкой национальности»: «Меня позвали однажды в один дом и показали простыню, принесенную из тюрьмы для стирки. Простыня была вся в крови, которая растеклась по ней длинными струйками. Мне также показали одежду, промокшую насквозь и неимоверно грязную. Я никак не мог взять в толк, что же они делали с заключенными, но потом все-таки докопался до истины, в чем мне помогли два очень надежных человека, которые отчасти видели это собственными глазами».
Заключенного приводят в комнату… и жандармы, по два с каждой стороны, бьют его палками по очереди, пока не выбьются из сил. У римлян принято было наносить самое большее сорок ударов; а здесь бьют по пяткам и двести, и триста, и пятьсот раз, даже восемьсот. Ступня разбухает, лопается и брызжет кровь… На следующий день, а точнее ночью, потому что все пытки проводятся по ночам, все повторяется снова, несмотря на раздувшиеся ступни и раны… Я был тогда в Р., но в местной тюрьме томилось… не менее тридцати заключенных, у них у всех ноги были в таком состоянии, началась гангрена, и ступни пришлось ампутировать… Одного юношу забили до смерти за пять минут».
Эти свидетельства взяты из доклада Брайса-Тойнби, можно сказать, наугад, во всяком случае, в них не содержится ничего более сенсационного, чем в остальных ста пятидесяти с лишним рассказах, помещенных в этой книге; большая часть этих сведений «была получена от незаинтересованных лиц, которые жили, находились в азиатской части Турции проездом в то время, когда происходили эти события, и у них была возможность наблюдать происходящее».
Из тех лет до нас дошел и другой голос — голос Генри Моргентау, который был послом Соединенных Штатов в Турции в начале первой мировой войны. В 1918 году он опубликовал свои воспоминания. Из книги «Рассказ посла Моргентау»: «В начале 1915 года солдаты-армяне в турецкой армии были низведены до нового состояния. Прежде большинство из них служило в строевых частях, а теперь их разоружили и превратили в рабочую силу, строителей дорог… и вьючных животных… Практически круглые сутки они проводили под открытым небом, спали на голой земле… Еды получали жалкие крохи, если кому-то становилось плохо, его оставляли там, где он упал…
Позвольте рассказать вам только об одном эпизоде, о котором сообщалось в отчете одного из наших консулов и который внесен теперь в документацию Государственного департамента США. В начале июля 2000 армянских «амели» — так турки называют солдат, превращенных в рабочую силу — были посланы в Харпут на строительство дорог. Армянское население города догадалось, что это означает, и обратилось к правительству с просьбой о помиловании. Но представитель правительства заверил их, что солдатам не будет причинено никакого вреда, и даже призвал немецкого миссионера, г-на Эмана, чтобы тот успокоил людей; представитель правительства дал ему слово чести и сказал, что берет бывших солдат под свою защиту… И все же каждый из этих 2000 был убит, а тела их были брошены в пещеру… Через несколько дней еще 200 человек были отправлены в Диарбекир. Этих людей вывели подальше от населенных пунктов с единственной целью — уничтожить. Для того, чтобы лишить этих несчастных возможности сопротивляться… их постоянно морили голодом. Правительственные чиновники шли по дороге впереди и давали знать курдам о приближении колонны… Не только курды набрасывались с гор на этих голодных измученных людей, набегали еще и курдянки с мясницкими ножами, чтобы убийством христианина отличиться перед Аллахом».
В начале книги есть фотография посла Моргентау: тонкий, элегантный дипломат лет шестидесяти, со свойственной девятнадцатому веку прямотой и неподкупностью во взгляде; голова с залысинами, пенсне — все это видится и в его сыне, Генри Моргентау-младшем, который занимал пост министра финансов в правительстве президента Франклина Рузвельта. Рассказ посла продолжается:
«Но и это еще не «ужасы армянской резни», как их называли газеты того времени; а подготовка к уничтожению целого народа. Младотурки проявили больше изобретательности, чем их предшественник, Абдул-Гамид… Вместо того, чтобы уничтожать армян на месте, их решили депортировать. В южной и юго-восточной части Османской империи лежит Сирийская пустыня и долина Междуречья… это жуткие, дикие края, там нет ни городов, ни сел, и живут лишь отсталые фанатичные бедуинские племена… И вот центральное правительство заявило о своем намерении собрать все два миллиона армян, проживающих в нескольких провинциях империи, и переселить их в эти безжизненные, негостеприимные районы».
Из доклада Брайса-Тойнби: «8 апреля 1915 года началась заключительная стадия — все армянские центры в Османской империи по очереди подверглись этой процедуре. В определенный день, независимо от того, город это или село (а в датах прослеживается определенная последовательность), по улицам проходил глашатай и объявлял, что все мужчины-армяне должны явиться в административное здание… И мужчины являлись в своей рабочей одежде, оставляли свои лавки и мастерские, бросали свои плуги в поле и скот на горных склонах. А когда они приходили, их безо всякого объяснения сажали в тюрьму, держали там один-два дня, а затем выводили из города колоннами. Людей привязывали друг к другу веревками и гнали по какой-нибудь дороге, которая вела на юг или юго-восток. Им говорили, что их ведут в… Мосул, а может, в Багдад… Им не разрешали прощаться с семьями. Но недолго им оставалось тужить о своей тяжкой доле, потому что, как только по дороге попадалось какое-нибудь глухое, безлюдное место, их останавливали и убивали…
После того, как армянские мужчины уходили навстречу своей смерти, в городах, откуда их депортировали, наступало недолгое затишье, но потом опять появлялся на улицах глашатай и объявлял, что и все остальные армяне должны готовиться к выселению, на стенах развешивались такие же объявления. Относилось это фактически к женщинам и детям и к тем жалким остаткам мужского населения, которое из-за слабого здоровья, по болезни или по возрасту избежало участи, уготованной остальным мужчинам…
По официальной версии ссылка носила всего лишь временный характер, поэтому запрещено было продавать свою недвижимость и скот. Правительство опечатывало опустевшие дома, земельные наделы и товары «для сохранности до возвращения владельцев», но истинные владельцы, не успев еще покинуть город, видели, как представители власти бесплатно раздают их имущество мусульманам-переселенцам, которые сбежались отовсюду, чтобы занять место армян».
В некоторых областях, например, в городах провинции Битлис, была только видимость депортации — большинство жителей этих городов уничтожили.
Из «Заявления, сделанного очевидцем немецкой национальности.., переданного Американским Комитетом помощи армянам и сирийцам»: «В Харпуте и Мезре людей подвергали страшным пыткам и мучениям. Им вырывали брови, вырезали груди, рвали ногти; палачи отрубали ступни своим жертвам или забивали в них гвозди на манер того, как подковывают лошадей. Все это происходило в ночное время, чтобы люди не слышали воплей и не знали об истязаниях; вокруг тюрем расставлены были солдаты, которые били в барабаны и свистели в свистки… Харпут стал для армян могилой».
На долю депортированных выпали иные страдания.
Из «Отчета фройлейн М. (швейцарской подданной, проживающей в Турции) от 16 ноября 1915 года»: «Я только что проскакала верхом по долине Бахче-Османия, там, в полях и на дорогах лежат тысячи ссыльных, они лишены крова и брошены на произвол судьбы, на милость всякому сброду. Прошлой ночью около двенадцати часов был подвергнут внезапному нападению небольшой лагерь. В нем было человек пятьдесят-шестьдесят, я видела мужчин и женщин со страшными ранами, рублеными и ножевыми, размозженные черепа… В другом лагере мы обнаружили тридцать-сорок тысяч армян. Мне удалось раздать им немного хлеба. Они набрасывались на него полуобнаженные, обезумевшие… Я часто видела, как они падают под своей тяжелой ношей, но солдаты все равно гнали их вперед прикладами, иногда даже штыками. Я перевязывала женщинам кровоточащие штыковые раны».
Из «Отчета фройлейн О. (другой швейцарки, проживающей в Турции) о посещении лагеря депортированных в Мамурете 26 ноября 1915 года»: «Мы видели тысячи крохотных палаток из тонкой материи. Неимоверное скопление людей всех возрастов… кто-то смотрел на нас с удивлением, кто-то с безразличием. У наших ног сидели женщины и дети, они умоляли нас: «Ханум, хлеба! Ханум, я голодаю». …Вскоре вся эта огромная процессия двинулась в путь. Оставили только самых обессилевших (а остальные покоились в свежих могилах)».
Из «Отчета фройлейн М. о посещении лагеря депортированных в Ислохии 1 декабря 1915 года»: «Три дня и три ночи шел дождь… Многие женщины обморозили себе ноги, они почернели и нуждались в ампутации. Стоял жуткий стон и плач… Хотя я и прежде видела немало горя и страданий, здешние сцены не поддаются никакому описанию. Худая, хрупкая женщина сидела у дороги, к ее спине были привязаны одеяла и простыни с маленьким ребенком, на руках — двухлетний младенец, глаза его потускнели, он был на последнем издыхании. Лагерь завален мусором и нечистотами. За один только день похоронная команда предала земле 580 тел».
Железная дорога Берлин — Багдад — совместное германо-турецкое предприятие — была построена лишь частично, ее анатолийская ветка начиналась в пригородах Константинополя и шла на юго-восток до Алеппо, что находится на краю Сирийской пустыни. Полотно железной дороги упиралось в горные хребты Тавра и Амана. В июне 1915 года железную дорогу начали использовать для депортации армян. Людей набивали в товарные вагоны и везли до конечного пункта, гнали пешком через горы, а затем снова сажали в поезд и везли в Алеппо. Из-за нехватки паровозов, товарных вагонов и перевозки войск взад-вперед по короткой линии, ссыльных армян нередко задерживали в пути и заставляли ждать у дороги неделями, до тех пор, пока для них находили транспорт.
Из «Рассказа о путешествии… иностранного гражданина, врача, проживающего в Турции десять лет»: «Зрелище, которое предстало предо мной на первой же большой станции, произвело на меня неизгладимое впечатление, хотя внутренне я готовился увидеть нечто подобное. На станции и вокруг нее столпилась толпа в тысячу, а то и более человек. Бесконечные вереницы товарных вагонов, забитых до отказа человеческими существами. Это были первые признаки депортации армян… Не было никакой суматохи, сутолоки, плачей, криков, а было огромное море людей, подавленных, удрученных, печальных, потерявших надежду, выплакавших все слезы… На станции К. я окинул взглядом поля, опускающиеся к реке, и услышал, как один турецкий начальник говорит: «Да, здесь под моим началом 30000 человек». И когда я присмотрелся, то увидел, что вся долина реки, насколько хватало зрения, была одним сплошным лагерем из наспех разбитых палаток и навесов, сделанных из одеял».
Из «Письма, датированного 22 ноября, отправленного американским путешественником»: «Мы шли от одного поезда к другому, они были переполнены несчастными изгнанниками. На каждой станции, на которой бывали остановки, мы стояли бок о бок с каким-нибудь из таких поездов; они были составлены из товарных вагонов. Из маленьких зарешеченных окон смотрели дети. [На одной станции] армяне сказали нам, что их тут держат уже три дня без пищи. Турки не разрешали им покупать еду… Одна женщина в переполненном вагоне родила двойню, когда поезд проходил по мосту через реку, она выбросила детей в воду и выбросилась сама… С нами в поезде ехал немецкий офицер, я спросил его, имеет ли Германия какое-либо отношение к этим депортациям, потому что, по моему мнению, нет ничего бесчеловечнее этого. Он ответил: «Нельзя осуждать за то, что ссылают целый народ. Просто турки делают это не по-людски».
Из «Отчета доктора Д. от 8 сентября 1915 года»: «В П. ссыльные живут прямо под открытым небом, в поле… Они совершенно беззащитны… Я даже представить не могу, сколько человек из них умерло…
Полиция постоянно пускает в ход плети и дубинки, в том числе и против женщин и детей… Женщине с раздробленной бедренной костью ее подруги помогали добраться до больницы. Какой-то полицейский чин подошел к ним и приказал, чтобы они тащили ее обратно в вагон… Говорят, будто бы семьи солдат не подлежат депортации, но есть немало случаев, когда их гонят вместе с остальными. Их мужчины служат в турецкой армии на совесть, наравне со всеми остальными, а с их семьями обращаются самым жестоким образом».
Из «Письма доктора Д. от 27 октября 1915 года»: «В полумиле от станции я обнаружил двух пожилых женщин, от усталости они уже ползли на четвереньках; их везли в повозке, якобы в какую-то деревню, но однажды, когда жандармов не было рядом, возница спустил их в поле, а сам покатил дальше… Их ожидала голодная смерть, никакой другой участи мы представить для них не могли. Через несколько миль нам попался холмик из комьев земли… а совсем неподалеку — узелок, полный детских костей. В ярде или двух от этого места валялся череп с сохранившимися на нем волосами. Хоронили, видимо, в спешке, а псы потом разрыли могилу и сожрали тело. В этот же день мы нашли в стороне от дороги еще один труп, то была старая женщина, закутанная в рваное одеяло; потом мы встретили женщину лет сорока, она сидела в одиночестве у дороги, за много миль от городов и сел, ноги босые, распухшие, почти без пульса, видно, страх и лишения окончательно свели ее с ума, она бормотала что-то про турок, которые собираются перерезать ей глотку, о своих родственниках, которые бросили, покинули ее».
В середине 1915 года по всей Турции шла расправа с армянами, их вырезали, морили голодом… А что же делали в это время великие державы, в особенности Англия и Франция, чье внимание армянские лидеры так надеялись привлечь? У союзников, похоже, руки были связаны войной. На Дарданеллах наступило затишье. Посол Моргентау пишет: «Когда, наконец, стало совершенно очевидно, что давнишние друзья Армении — Великобритания, Франция и Россия — ничем не могут помочь страдающему народу, маска стала спадать: в апреле мне вдруг запретили пользоваться шифром для связи с американскими консулами. Письма подвергались жесточайшей цензуре. Эти меры могли означать только одно — в Малой Азии происходят события, которые правительство намеревалось скрыть».
Весной и летом 1915 года, когда депортация армян шла полным ходом, в Константинополе находились только два представителя великих держав: сам Моргентау и барон Ганс фон Вангенхайм, посол Германии. Вангенхайм, кадровый дипломат, видел свою миссию в том, чтобы не допустить выхода Турции из войны, и делал всё возможное, чтобы ничем не задеть и не оскорбить младотурецких главарей. В основном он передавал в Берлин, без всяких комментариев со своей стороны, официальные заявления турецкого правительства, прямо как они есть, о том, что ничего особенного в армянских провинциях не происходит, что сообщения о массовых убийствах являются преувеличениями и что виною всему провокации армянских мятежников. В июне Талаат-паша в беседе с сотрудником германского посольства признал, что депортация производится не только из «военных соображений» (как заявлялось ранее). Вангенхайм пишет в Берлин: «Талаат-бей… открыто заявил, что Порта хочет воспользоваться удобным моментом, предоставленным войной, для того, чтобы покончить с внутренними врагами без того, чтобы в это вмешивались иностранные дипломаты». 7 июля он опять подчеркивает, что методы, которые применяются при депортации армян, «свидетельствует о том, что действия правительства направлены на уничтожение армян в Османской империи». Один из его наиболее решительных протестов был выражен в меморандуме, обращенном великому визирю, через три месяца после начала депортаций. Он сожалел о том, что депортации производят плохое впечатление за рубежом, а в заключение написал что-то вроде постскриптума, в котором содержалась просьба к туркам взять под защиту «многочисленные интересы германских коммерческих и благотворительных миссий в тех провинциях, откуда в настоящее время высылаются армяне».
Моргентау, судя по всему, беспокоился в это время совсем о другом; он меньше всего заботился о дипломатических условностях и даже в некотором роде проявил широту души. «Только что ко мне обратились два миссионера и поведали подробности страшных событий в Конье, — пишет он. — После того, как я выслушал их рассказ, я, не в силах совладать с собой, отправился немедленно… к Талаату… и начал говорить об армянах в Конье. Но едва я заговорил, как Талаат загорелся ко мне ненавистью. Глаза его засверкали, и он процедил, стиснув зубы и подавшись вперед: «Они что, американцы?». Минуту спустя Талаат сказал: «Армянам нельзя доверять. И к тому же то, что мы делаем с ними, ни в коей мере не касается Соединенных Штатов».
В своих «Воспоминаниях» Моргентау продолжает: «В моем дневнике 3 августа сделана запись о том, что «Талаат один из тех, кто хочет раздавить несчастных армян». Он сказал мне, что Комитет за единение и прогресс внимательно изучил проблему во всех деталях и что настоящая политика принята официально… «Почему вас так беспокоит происходящее с армянами? — спросил он как-то по другому случаю. — Они же христиане, а вы еврей. Мусульмане и евреи живут в согласии. Мы обращаемся с евреями нормально. Так чем же вы недовольны?»
«Вы, похоже, не отдаете себе отчета в том, что я здесь нахожусь не в качестве еврея, а в качестве американского посла…»
«Мы и с американцами обращаемся нормально, — сказал Талаат. — Я не вижу повода для беспокойства».
Моргентау часто встречался с младотурецкими лидерами, особенно с Талаатом, министром внутренних дел; он считал его наиболее могущественной фигурой в правительстве: «С таким же успехом я мог беседовать с каменной стеной». «Эти люди, — говорит Талаат, — отказались разоружиться, когда им было приказано. Они оказали нам сопротивление в Ване и Зейтуне, помогали русским. Есть только один способ, с помощью которого мы можем оградить себя от них в будущем, — депортировать их».
«Предположим, несколько армян предали вас, — сказал я. — Неужели из-за этого должны страдать женщины и дети?»
«Это неизбежно», — сказал Талаат в ответ. Но самое изобличающее высказывание он сделал впоследствии репортеру «Берлинер Тагеблатт», который задал ему тот же вопрос. «Нас упрекают, — сказал, если верить репортеру, Талаат, — в том, что мы не делаем различия между виноватыми и невинными армянами, но это совершенно невозможно, потому что те, кто невиновны сегодня, могут стать виновными завтра…»
«Я долго спорил с ним на эту тему. «Зря вы спорите об этом, — сказал Талаат, — мы уже депортировали три четверти армян; в Битлисе и Эрзруме не осталось ни одного армянина. Сейчас ненависть между армянами и турками столь велика, что с армянами надо кончать. Если нам это не удастся, они примутся нам мстить…»
«Отношение Талаата к армянам явственнее всего выразилось в одном из его высказываний; он хвастался перед своими друзьями: «Я продвинулся в решении Армянского вопроса за три месяца дальше, чем Абдул-Гамид за тридцать лет!»
Моргентау также пытался воздействовать на турок через германского посла: «Как только до Константинополя дошли первые сообщения о резне, я решил, что лучшим способом остановить резню было бы совместное обращение дипломатических представителей к османскому правительству».
С этим допросом я обратился к Вангенхайму в конце марта. Его антипатия к армянам стала сразу же очевидна. Он отзывался о них, не стесняясь в выражениях. «Армяне, — сказал он, — показали себя в этой войне недругами турок. Вне всякого сомнения, эти два народа никогда не уживутся в одной стране. Американцам следовало бы переселить часть из них в Соединенные Штаты, а мы, немцы, отправили бы часть в Польшу, а на их место, в армянские области, переселили бы польских евреев… ну, если, конечно, они пообещают отказаться от своих сионистских замыслов».
«И опять, несмотря на то, что я говорил на редкость серьезно и откровенно, германский посол отказался оказывать помощь армянам. Правда, 4 июля Вангенхайм направил турецкому правительству формальную ноту протеста, но не беседовал об этом ни с Талаатом, ни с Энвером, а с великим визирем, который был всего лишь тенью. Его протест преследовал одну-единственную цель — официальное упоминание Германии в анналах… И все же, каким бы бесчувственным ни был Вангенхайм по отношению к армянам, он все-таки был не так жесток, как Гуманн — военно-морской атташе Германии в Константинополе…
«Я провел в Турции большую часть жизни, — говорил он мне, — и я знаю армян. Я знаю также, что в этой стране турки и армяне вместе жить не могут. Один из народов должен уйти. И я не осуждаю турок за то, как они обращаются с армянами. Слабейшая нация должна погибнуть…»
Депортации продолжались почти на протяжении всего 1915 года. Судя по множеству сообщений и докладов, полученных от очевидцев, можно заключить, что первые конвои вышли из армянского города Зейтун в Киликии 8 апреля 1915 года (почти за две недели до якобы провокационного «восстания» в Ване); после этого неиссякающие потоки ссыльных хлынули из различных армянских центров Османской империи на юг, по направлению к пустыне. Согласно докладу Брайса-Тойнби, нет никаких сведений о том, что массовые переселения прерывались когда-либо до 6 ноября 1915 года: «В этот день власти, по крайней мере на Киликийской равнине, получили приказ из Константинополя, в котором указывалось, что следует воздержаться от дальнейших выселений; но это относилось только к местному армянскому населению, что же касается ссыльных, которых гнали с севера и северо-запада через хребты Тавра и Амана, их безжалостно довели до конечного пункта маршрута». Здесь, по дороге или в конце пути, в сухой и бесплодной пустыне, скажем, у селения Дер-эль-Зор, малярийного, заброшенного и необитаемого, появилось на свет детище двадцатого века (позаимствованное у испанцев на Кубе в 1896 году, а также у англичан в Бурскую войну) — концентрационный лагерь.
На первом этапе этого всеобъемлющего процесса армянских мужчин призвали в турецкую армию, затем разоружили в трудовых батальонах и уничтожили. Те мужчины, которые оставались в городах и селах, тоже были разоружены, иногда их пытали, бросали в тюрьмы, а потом их либо убивали жандармы, либо высылали, либо их резали курды. На втором этапе оставшаяся часть населения, то есть женщины и дети, старики, вывозилась в товарных вагонах по железной дороге Берлин-Багдад или конвоировалась пешком через горы.
Из доклада Брайса-Тойнби: «Как только ссыльные покидали окраины своих городов, они уже не могли чувствовать себя в безопасности. Когда они проходили через населенные места, сбегалось мусульманское крестьянство и грабило их, жандармы, которые должны были охранять конвой, смотрели на все это сквозь пальцы… Когда они прибывали в какое-нибудь село, их выставляли на площади, как рабов… и любой мусульманин мог смотреть и выбирать себе кого-нибудь… С остальными жандармы распоряжались, как им вздумается…
Когда они переваливали через горы, то подвергались еще более страшному насилию, потому что попадали в руки курдов и «Чете». «Чете» — это преступники, которых набирали из тюрем… Когда курды нападали на колонны, жандармы присоединились к ним…
Все зависело от минутой прихоти курда — убить женщину на месте или утащить ее в горы.
…Но несмотря на то, что число людей в конвое уменьшалось, те, кто уцелели, должны были шагать вперед. Чем хуже становились страдания людей, тем более жестокими были жандармы… Переправы через реки, и особенно Евфрат, всегда становились поводом для массовых убийств. Женщин и детей заталкивали в воду, и если они сопротивлялись, в них стреляли…
Те немногие, кто спаслись, входили в Алеппо голыми… Других отправляли в Алеппо по железной дороге… В Бозанти, на конечной станции к западу от Тавра, и в Османии, Мамурете и Котме… разрастались чудовищные концентрационные лагеря, где ссыльных держали месяцами, они умирали там буквально тысячами от голода, холода, жары и эпидемий.
На третьей стадии тех, кто добрался до Алеппо (потому что в Алеппо сходились маршруты всех конвоев), тех, кто пережил депортации, гнали дальше на юго-восток, в Сирийскую пустыню.
Из книги Фритьофа Нансена «Армения и Ближний Восток» (Нансен был Верховным Комиссаром Лиги Наций по беженцам; книга вышла в 1927 году):
«В Мескне, что на Евфрате, к западу от Алеппо, где армяне умирали от голода, в одном из самых больших концентрационных лагерей, по данным турок, похоронено 55000 человек. Количество депортированных в 1915 в Дер-эль-Зор на Евфрате оценивается в 60000 человек, большинство из них исчезло. В апреле 1915 года в Мосул было отправлено 19000 человек четырьмя колоннами. (Мосул находился в трехстах милях через пустыню). Но до места дошло всего 2500… Некоторых женщин и девушек по дороге продавали бедуинам, остальные умерли от голода и жажды. В июле 1916 года в Дер-эль-Зор было выслано 20000 человек, через восемь недель, по свидетельству германского офицера, в живых осталось всего несколько мастеровых».
В 1912 году Армянская патриархия в Константинополе оценивала численность армянского населения, проживающего в Турции, в два миллиона сто тысяч человек. Это считается довольно большой цифрой, потому что патриархия представляла обычно завышенные данные. После войны турки задним числом опубликовали свои данные о численности армян до геноцида, по ним выходило, что армян было один миллион сто тысяч. Цифра явно заниженная. По данным различных религиозных и благотворительных организаций, которые занимались изучением этого вопроса, наиболее вероятное, правдоподобное число армян, проживавших в Турции до войны, находится примерно в промежутке между этими двумя цифрами… Так, Американский Комитет помощи армянам и сирийцам в 1916 году оценивал довоенное армянское население Западной Армении в один миллион восемьсот тысяч. По статистике 1916 года сто пятьдесят тысяч армян проживало в Константинополе и Смирне, их не подвергли депортации главным образом потому, что они находились на виду у всех; приблизительно сто восемьдесят пять тысяч армян, в основном из провинции Ван, ушли вместе с русскими войсками после того, как те отступили в 1915 году на Кавказ; в концентрационных лагерях в пустыне и других областях Турции благотворительные организации насчитали приблизительно восемьсот тысяч армян, многие из которых находились на грани смерти.
Таким образом, можно утверждать с определенными допущениями, но не выходя за пределы разумного, что в ходе массовой резни 1915—16 годов и депортации исчезло около одного миллиона армян, то есть более половины всего армянского населения Турции. Это значит, они погибли от рук солдат и полиции, на дорогах, от рук бандитов, во время тяжелых насильственных переходов, от голода, от болезней, от условий в концентрационных лагерях.
31 августа 1915 года Талаат-паша заявил своим германским союзникам:
«La question Arménienne n’existe plus» — «Армянского вопроса больше не существует».
[1] Drang nach Osten — бросок, порыв, устремление на Восток (нем.).
[2] La Gloire — слава (фр.).