«Наша Среда online» — Продолжаем публикацию романа-эссе американского писателя Майкла Арлена‑младшего «Путешествие к Арарату». Текст любезно предоставлен переводчиком Арамом Оганяном.

Главы I-IV
Главы V-VIII
Главы IX-X

XI

Время шло. Жара усиливалась. С каждым днем солнечный диск поднимался все выше и зависал над оливковыми  холмами, недостроенными розовыми зданиями, деревьями, памятниками и уличным шумом.

Нас возили по выжженным горам, показывали древние церкви. Были в Гарни, на утесе. Вокруг хвойные леса. По дну ущелья бежит серебристый поток. В зарослях трав черные базальтовые плиты. Обломки колонн, древние мастера украсили их резьбой. Гранаты, геометрический орнамент. Таинственное место, сокрытое под кронами деревьев.

Были и в Звартноце. Я все повторял про себя: «Звартноц, Звартноц». Сколько армянского в этом имени, оно не похоже ни на одно другое. Здесь в лоне Араратской равнины лежат развалины   некогда   огромного   собора. Арарат стал уже почти нашим знакомым, когда бы мы ни оглянулись, за спиной у нас возникала синяя громада горы со снежным венцом. Если храм Гарни сумрачен и затаен, то Звартноц стоит в долине, открытый солнечному свету. То тут, то там из руин выглядывают маки. Видны остатки сооруженных арабскими завоевателями укреплений, в кольце которых высятся украшенные резьбой колонны. Я подумал: «Наверное, свет и сумрак одинаково значимы для Армении».

В душные полуденные часы я продолжал читать книги по армянской истории. Для этого я призвал себе на подмогу все свое упрямство, потому что вот уже в который раз я не мог ответить себе на вопрос, а что я, собственно, делаю в Армении? Я сам не знал, чего жду от своей поездки, и это удручало меня. Жене здесь, похоже, нравилось, хоть мы и поцапались с ней пару раз. Во всяком случае, новые места и диковинные виды пришлись ей по душе.

Вот я читаю, к примеру, про армянского царя Хетума I, который в XIII веке предпринял путешествие в Каракорум — великий шатровый город — к монгольскому хану Мангу. Длился его переход семь месяцев, пройдено было четыре тысячи миль. Армянским историкам, судя по всему, хочется обязательно подчеркнуть, что это был первый визит западного правителя  к хану Золотой Орды. Еще один «первый»! Мангу, внук Чингисхана, «принял Хетума очень любезно и с большим почетом» и даже согласился заключить оборонительный союз против мусульман-мамелюков Египта, который длился недолго.

Я никак не мог отделаться от ощущения нереальности, хотя понимал, конечно, что это история. Можно было только подивиться: о чем, интересно, говорили великий хан и армянский царь? Может, Мангу восседал, как индейский вождь Сидящий Бык, и молча покуривал трубку, а в это время его внушающие ужас воины собирались сдирать кожу с какого-нибудь пленника, так, играючи, напоказ. Или, встав на голову в седле задом наперед стреляли из лука. Может, Хетум прошелестел своими царскими щелками по палаточному городу (Марко Поло еще только предстояло побывать в нем) и пробовал из вежливости монгольский йогурт и разговаривал сам с собой то по-французски, то по-армянски, то на латыни. Догадывался ли кто из них, куда повернет ход истории и как она обойдется с ними?

С Арменией, во всяком случае, история обошлись неласково. В то время, как Византийская империя «худела» и ее границы сжимались вокруг Константинополя, северную оконечность Малой Азии, Армянское нагорье — так называемую Армению Великую — буквально захлестнула волна кочевников из Центральной Азии: тут были и турки, и монголы, и татары, потомки Ленк Тимура, или Тамерлана.

На Средиземноморье, в Киликийской Армении (которой правил царь Хетум) дела обстояли не лучше. Мусульманские войска отвоевали у крестоносцев большую часть их владений, в результате чего христианство было почти вытеснено из Леванта, за исключением островов Родос и Кипр, а также небольшого Армянского царства. Эта маленькая Армения представляла собой крохотный оборонительный анклав — несколько горных крепостей —  в море ислама, которое разлилось аж до самых ворот Константинополя.

Как видим, армяне ставили свою судьбу на карту дважды. В древности они сделали ставку на христианство, позднее — на крестоносцев и на растущее могущество Европы. Сам по себе выбор был верен. Потому что и Европе, и христианству суждено было распространить свое влияние по всему свету. Но мне кажется, армяне жили не в самой подходящей части света для того, чтобы делать такие ставки, во всяком случае, это не оставляло им шансов на удачу.

Вот как описывает первое татарское нашествие армянский летописец, живший в то время на Армянском нагорье:

«А теперь я расскажу, как выглядели эти первые татары, которые пришли в нашу горную страну, потому что на людей они новее не походили. Уже один их вид вселял страх, это неописуемо: головы огромные, бычьи, глаза — узкие, как у птенцов, носы плоские, кошачьи, морды вытянутые, как у собак, бедра узкие, как у муравьев, ноги короткие, как у свиней, а бороды у них не растут совсем, от природы…

Их широкие лица были вымазаны вредоносной смолой… Они безжалостно убивали мужчин и женщин, священников и монахов, угоняли людей в рабство, дьяконов превращали в невольников и грабили христианские храмы, не боясь гнева господня…».

И вот рассказ о последнем армянском царе. Звали его Левон V. Ко времени его  восшествия на престол в Армении Великой безраздельно властвовали турки, а от Киликийской Армении оставался один лишь город Сис или немногим более. Но и этот  форпост продержался недолго. В 1375 году, через несколько месяцев после коронации, царь Левон со своими подданными был осажден тридцатитысячной армией мамелюков, половину которых навербовал алеппский губернатор. Зачем понадобился алеппскому  губернатору город Сис, так и осталось неясным. Опять, наверное, «стратегия». А может, он просто знал, что сумеет его захватить. В конце концов, царь Левон сдал Сис, а вместе с ним и все Армянское царство, и сдался сам. Не все жители были истреблены, кое-кто принял ислам, а кому-то удалось бежать в Константинополь, которому вскоре предстояло столкнуться с собственными затруднениями. Так или иначе, царство Армянское было поглощено империей мамелюков, а та, в свою очередь, была уничтожена турками-османами.

У Левона же была своя странная и печальная судьба, правдивая, горькая и невероятная, как рыцарский роман, под стать самой армянской истории. После сдачи Сиса его увезли пленником в Каир, где он томился семь лет, заточенный в королевскую тюрьму, упражняясь в каллиграфии и составляя прошения с просьбой об освобождении. Наконец кто-то из его европейских родственников по браку (короли Арагона и Кастилии) заплатил за него выкуп. Левон отплыл из Александрии сначала на Родос, а оттуда в Европу.

Во Франции король Карл VI предоставил бывшему царю Левону дом, назначил пенсию и приглашал его на обеды. Похоже, что они стали друзьями. Армянский царь научил французского короля играть в шахматы, и они часто проводили вечера за игрой. Они также часто говорили о бесконечной войне, которую Франция вела против Англии и которая тянулась уже не одно десятилетие, за что и была прозвана Столетней. Царь Левон призывал Карла выйти из войны, видимо, для того, чтобы высвободить силы для последнего великого крестового похода, который избавит Армению от ислама. Карл неизменно отвечал Левону, что мир с Англией, конечно, необходим, но не может же он пойти на одностороннее прекращение огня.

Тогда Левон едет в Англию. Сохранился текст его речи, произнесенной в парламенте в присутствии короля Ричарда II, в которой «nostre cousyne le Roi d’Armenie»[1]  предлагает положить конец Столетней войне. Предложение приняли на рассмотрение, но вскоре отклонили. Левон  пробыл в Англии еще некоторое время, глядя с удивлением, наверное, на темные дремучие леса, холодные промозглые болота и рослых белокурых туземцев. Затем он возвращается в Париж, где и умирает. Король Карл похоронил его со всеми почестями. Левонову могилу и сегодня можно увидеть в базилике Сен-Дени, среди могил французских королей… впрочем, есть в этом своя логика: прах последнего царя Армении мог покоиться и здесь, и там, где угодно.

XII

Как-то за ужином я сказал Саркису:

— Знаете, мне и в голову раньше не приходило, что в армянах столько европейского.

— Мы не европейцы, — возразил Саркис, — Мы — индоевропейцы. А это не одно и то же.

— Да, конечно, — сказал я. — Но должно же было существовать между этими двумя расами какое-то родство, ну хотя бы во времена крестовых походов.

— Видите ли, — сказал Саркис, — родство могло быть, но родства не получилось. Во-первых, Армения находилась далеко. Да и потом, разве вы не знаете, что армяне ведь были торгашами, занимались куплей-продажей ковров. — Сказал и усмехнулся. — Помню, мальчишкой в Каире меня дразнили из-за этих ковров. Не со зла, конечно, в шутку, но бывало доводили. —  Он глянул на меня. — Но нам, армянам, к этому не привыкать, правда?

Этот, на первый взгляд, непринужденный обмен фразами вызвал во мне вдруг такой прилив гнева, что я оказался не в состоянии говорить. Я только смотрел на Саркиса, а тот на меня, его пухлые руки лежали на столе, на шее у него был туго повязанный галстук. Как он сказал? «Армяне были торгашами, занимались куплей-продажей ковров».

Жена потом спросила;

— Тебя кто-нибудь обзывал и детстве торговцем коврами?

—  Нет, — ответил я. — Во всяком случае, не припомню.

Но это была неправда.

Я осознал: все это была неправда. Дразнили меня торгашом, не дразнили — не важно. Важно, что я переживал по этому поводу. В голове пронеслась буря воспоминаний: случаи из жизни, отдельные фразы, всякие банальности, плоские шуточки, пошлые анекдотцы, многие настолько отвратные, что и вспоминать противно. Впрочем, пришло на ум и кое-что из совсем недавнего прошлого. Как раз перед самым нашим отъездом один мой старый приятель сказал  нам на прощание с ухмылочкой:

— С этими хитрыми армянами держите ухо востро.

Торговцы коврами! Хитрые армяне! Торгаши! «Ну а мне-то что? Я-то из-за чего беспокоюсь?» — думал я, стараясь рассуждать трезво. Но я уже дал волю чувствам, может, это был стыд, может, обида. И тут меня осенило. Я понял, откуда идет это беспокойство. Да мне сам бог велел беспокоиться: раз я пытаюсь уверовать в то, что беспокоиться мне совершенно не из-за чего, значит на самом-то деле есть из-за чего беспокоиться. Раз мой отец всю жизнь твердил, будто никаких причин для беспокойства не было и быть не могло, значит, причины для беспокойства все-таки были.

Мы прогуливались с Саркисом по музею армянского искусства: древние кувшины, вазы, грубо сработанные колесницы, копья, Я едва замечал все эти экспо­наты, не говоря уже о том, чтобы думать о них или слушать бесконечные разъяснения Саркиса, я никак не мог совладать со своим гневом. Помню, как я смотрел, уставившись на огромный винный карас оранжевого цвета, и думал: «Секрет мой заключается в том, что мне всегда претило быть армянином. Я не пренебрегал этим, я не стыдился этого — я ненавидел себя за это. Мне была привита систе­ма ценностей европейцев, а они армян презирают. И отца своего я ненавидел не за то, что он был человек жесткий и своевольный, как мне казалось все эти годы, а за то, что он как бы отступил, выдал меня европейцам».

Что эта за фраза была, от которой мне каждый раз становилось не по себе? «Мой отец не совершил никакого преступления… мой бедный отец… мой отец…».

А затем, словно давая выход своей злости, я подумал: «Ах, отцы! Как же тяжело быть отцом». И потом вспомнил своего отца, его холодное, бесстрастное лицо, тонкие черты. Когда он выходил в свет, на лицо у него еще можно было увидеть  улыбку, но в семейном кругу лишь изредка: печальные глаза, английский дух; ему очень хотелось, чтобы я стал англичанином, американцем… кем угодно, только не армянином.

Мы отошли от оранжевого караса и стояли теперь у древней колесницы.

— Боевая колесница среднеурартского  периода, — говорил Саркис.

— Когда армяне перестали быть воинами? — спросил я,

— Что вы хотите сказать? — спросил он.

— Я хочу сказать, когда они перестали быть воинами и начали торговать коврами?

Саркис засмеялся.

—  А-а, торговать коврами! — повторил он вслед за мной.

Он не знал, в шутку я говорю или всерьез, и я не знал.

— Если уж говорить начистоту, — сказал он, — то, думаю, не было в истории такого момента, когда они стали торговцами. Но период, когда армяне переселись из гор в Киликию, о котором вы сейчас читаете, был периодом, когда армяне окончательно отказались от своих исторических амбиций и занялись торговлей.

— А как же тогда кони? — спросил я.

— Армяне на протяжении всей своей истории были отменными конниками, —  сказал Саркис.

—  А как же тогда армянские воины, армянские полководцы, командовавшие конницей?

—  Да. Действительно, армяне были великолепные воины, — сказал Саркис.

Я понял, что он  не улавливает смысл моих вопросов, что я спрашиваю это сам у себя, что я фантазирую.

Мы с женой сидели одни на какой-то ресторанной террасе. Вечерело. Было еще светло. Люди выстроились в очередь за билетами в кино.

—  Все это время я пытаюсь доказать себе что-то, чего доказать нельзя, — сказал я.

—  А кто тебе сказал, что ты должен обязательно что-то себе доказать? — спросила она.

Был в этом свой резон, хотя согласиться с этим было нелегко. Я думал: «Лю­ди совсем  не знают армян. Да и сами армяне, похоже, не очень-то себя знают».

XIII

На следующий день мы уже ходили вокруг другой изящной армянской церк­ви. До нее было примерно час езды. Место было спокойное: древнее каменное здание стояло на фоне тенистых деревьев и альпийских лугов, сложенное из темно-коричневых плит, обветренных и сглаженных временем. Церковь была скромных размеров, но очень компактная, емкая и крепко сбитая (как и сами армяне), с островерхим куполом в центре и черепичной крышей.

Мы радовались близости гор, полевым цветам и трава здесь выглядела свежее. Саркис в своем неизменном коричневом пиджаке, застегнутом на все пуго­вицы, неуклюже перелазил  через ограды и надгробия, рассуждая при этом об армянской архитектуре. Похоже было, особое предпочтение он отдает австрийскому историку и искусствоведу Йозефу Стржиговскому, который в 1918 году вы­двинул гипотезу, согласно которой основные элементы византийской и западноевропейской храмовой архитектуры были заимствованы у армян.

— По мнению Стржигивского, греки в храме Святой Софии и итальянцы в соборе Святого Петра только развивают идеи, разработанные впервые армянски­ми мастерами, — говорил Саркис. — А это уже серьезное заявление, не правда ли, друзья мои?

Саркис нагнулся и сорвал мак, росший у надгробия, и протянул жене. На какое-то мгновение мне показалось, что он пытается ухаживать за ней, но потом я решил, что вряд ли.

—  Что навело Стржигивского на эту мысль? —  спросил я.

— Тут все очень просто, — сказал Саркис. — Дело в том,  что куполу слу­жит опорой квадрат. У римлян, как известно, купол ставился да круг, на круглое основание. Но великие архитектурные творения эпохи средневековья и Возрождения возникли именно благодаря куполу, поставленному  на квадрат. Стржиговский считал, что эта архитектурная конструкция восходит к древним постройкам Центральной Азии и была усовершенствована армянскими зодчими еще в четвертом веке.

Саркис  присел на низенькую стенку, которая была частично в тени, и вытер лоб носовым платком.

— А можно увидеть какие-нибудь из этих ранних церквей четвертого века? — спросила жена.

— Увы, в том-то и вся загвоздка, — сказал Саркис. — Ни одна не уцелела.

— А Стржиговский их застал? —   спросил я.

— Нет, к сожалению, и для Стржиговского это был камень преткновения. К тому времени, когда писались его тезисы, не сохранилось уже ни одной из тех ранних купольных церквей.

Саркис встал, одергивая на себе пиджак, хотя было довольно жарко и становилось еще жарче.

— А знаете, на самом деле, наверное, все так и было, — сказал он. —  Тео­рия вполне обоснованная, хотя, конечно, нужно признать, она все еще остается спорной.

Вдруг он начал размахивать руками — полноватая фигура посреди кладбища, и машет вслед проплывающим над нами облакам.

—   Вы только взгляните на эти цветы! — восклицал он. — Какая красота! А эта прекрасная старинная церковь! Ах, как же здесь все-таки здорово!

По дороге в город мы остановились, чтобы перекусить, у нас с собой были бумажные пакеты с сэндвичами. Неподалеку паслось худосочное стадо. Куда ни кинешь взгляд — всюду поля. Мимо проехала пара грузовиков с рабочими — муж­чины всех возрастов, черные глаза, усы, в руках мотыги на длинных черенках. У меня было такое ощущение, словно вчера что-то произошло, только я не мог никак взять в толк, что именно и как все это выразить словами. Прошлой ночью, перед тем, как уснуть, я почувствовал, что совершил нечто гнусное, выдал глубо­ко запрятанную позорную тайну: а всего-то-навсего признался себе в том, что стыжусь неприглядных сторон армянского нрава — торговцев коврами, нечистых на руку торгашей и левантийских купцов. Но сегодня я почему-то уже не видел в этом ничего зазорного.

Я поинтересовался у Саркиса:

— Каково было работать на англичан?

— Не так уж плохо, — ответил он. — Образования у меня хватало. Я был помощником у начальника большого склада. Военного склада.

Он улыбнулся.

— У меня тогда был мотоцикл или, как его аеще называли, «мопед».

— Ну а как вам все-таки работалось?

— Что вы имеете в виду? — опросил Саркис.

— Я хочу сказать, каково вам было как армянину? — сказал я.

Мы сидели на ограде, сложенной из камней. Саркис держал в руке апельсин и чистил его перочинным ножом. Чистил медленно, со знанием дела… кожура бело-розового цвета струилась лентой из-под лезвия.

— Тяжело было, —   сказал он. —   Время было трудное. Так в двух словах не расскажешь. Понимаете,  я был тогда очень честолюбив. Молод. К тому же не дурен собой. Англичане мне всегда нравились.

— А они какого были о вас мнения? — спросил я.

— О, я для них был просто Саркис. Саркис-армянин. Но знаете, относились они ко мне хорошо. Восемнадцати лет я был первым помощником этого начальника, мистера Питерсона. Он говорил мне, что я ему как сын.

— Где вы жили? — спросил я.

— Со своей семьей, конечно. Где же еще? У нас был небольшой дом, вернее часть дома. Вместе с нами жила еще другая семья. Проживали мы  в христианском квартале, по соседству с  англичанами.

— И что же разладилось? — спросил я.                     

— То есть как разладилось? — не понял он.

Временами он приводил меня в отчаяние.

— Но вы же уехали из Каира, ушли от своего замечательного начальника, у которого работали, и переехали в Советскую Армению в 1948 году, когда тут жилось не очень-то весело.

— В 1947 роду, — поправил меня Саркис. — Да, здесь и впрямь жилось тогда не очень-то весело, как вы изволили выразиться. —  А потом спросил:

—Но я не совсем понимаю, почему вы спрашиваете меня об этом?

— Потому что я хочу больше знать о вас, —   ответил я.

Это была правда.

— Едва ли я смогу рассказать вам обо всем этом, — сказал Саркис. — Вас интересует, почему я уехал из Каира. Тому было две причины. Проклятая нищета подтолкнула меня к коммунистическим  идеям. И потом, я же армянин. Меня тянуло на родину.

— А что еще? — спросил я.

— Все. Больше ничего, — оказал Саркис.

Несъеденный апельсин покоился рядом с ним, на камнях. Его взгляд казалось блуждал по пустынным полям.

— Было вот что, — проговорил он, — Я был влюблен в одну девушку, англичанку. Она училась в колледже. Я встречался с ней после работы. Она была далеко не красавица, но мне очень нравилась. Все это было так давно, что и вспоминается с трудом. У нее были длинные-длинные волосы. Иногда мы катались с ней на мотоцикле. О браке мы не помышляли.

— Но вы любили друг друга?

— Да. Но я был честолюбив. Мистер Питерсон обещал взять меня в дело.

— Он одобрял ваши отношения с девушкой?

Саркис рассмеялся.

— Нет. Видите ли, она была его дочерью. Мистер Питерсон обвинил меня в предательстве. О, что тут началось! Кошмар. На какое-то время он перестал со мной разговаривать. Отправил куда-то дочь. Знаете, я уже не очень хорошо ее помню. Длинные волосы, ноги тонкие, даже, как мне казалось слишком. Зато мистера и миссис Питерсон я помню хорошо. Однажды после полудня я зашел к ним. Я и раньше бывал у них, конечно, забирал письма, но не часто. Миссис Питерсон  очень переживала. Мистер Питерсон ее все успокаивал: «Не переживай, дорогая, не переживай». А она все равно переживала, так переживала. И все время называла меня «евреем», а иногда «армянином», а бывало, что сразу и так, и так: «армянский еврей». Умора. Мне часто приходилось слышать, как  англичане кличут нас на этот манер, хотя это, конечно абсурд. Католический протестант!

— И вы ушли от него?

— Само собой. А что мне оставалось? Поначалу я устроился на работу в конкурирующую фирму. Я замышлял подняться на большие высоты в этой фирме, может, даже на командные, вот тогда бы я пустил по миру мистера Питерсона. Мне грезилось, как я подъеду на своей машине к английскому клубу, а моя девушка смотрит на меня… какой я неотразимый, преуспевающий, теперь она понимает, чего лишилась. Да, голова у меня была забита всякими мальчишескими мечтами о мести. Потом я стыдился своей жажды мщения. Мои братья настаивали на переезде, и я поехал с ними.

Стоял тихий полдень — повсюду была разлита тишина. Высоко в небе над полями парила огромная птица, наверное, ястреб. Саркис не торопясь, ел свой апельсин. Потом мы спустились по тропинке к нашей машине, которую оставили на солнцепеке. Саркис задержался на минуту у машины и сказал:

— А знаете, больше всего из той моей жизни мне запомнился день, когда мистер Питерсон сказал, что относится ко мне как к своему сыну.

Той ночью я думал: «Я — сын. Разве может сын восстать против отца своего? Как же это страшно! Но до чего же отцы непостижимый народ: ох уж эти мне доморощенные Авраамы со своими высоко занесенными ножами, которые опускаются на нас, описывая разные дуги. Мой отец никогда не заносил надо мной ножа. Я — не Исаак. А он не был Авраамом».

Я уснул, вспоминая в полудреме, как однажды, очень давно, мы все собрались вместе… зеленые поля, пикник. Я вспомнил и нашу собаку. Папа шагал куда-то вдаль. Я смотрел на него: у дерева замер его стройный силуэт. А потом вдруг появились солдаты, а над головой — черные самолеты. Мы оказались в темнице, высоко над ревущей рекой внизу — черные скалы. Мне показалось, что где-то промелькнул Саркис. Мне подумалось: «Вот если бы Саркис мог как-нибудь встретиться с моим отцом, уж они бы сумели договориться или, по крайней мере, поняли бы один другого». Но отец куда-то исчез. Люди в касках рыщут по холмам. Меня трясет жена:

— Все хорошо, — повторяет она, — вес хорошо.

Немного погодя я поднялся с постели и подошел к стулу, что стоял у окна. Уже очень поздно. Огни Еревана, притушены. На площади темно. Все, кажется, замерло. Я смотрю на мигающую красную точечку вдали — самолет, — и вспоминается стройный силуэт, замерший у дерева. И я говорю себе: все равно, все равно я люблю его.

XIV

Мы договорилась с Саркисом, что встречаемся в десять утра и едем в Институт древних рукописей — Матенадаран. Но ни в назначенное время, ни через полчаса Саркис не появился, так что мы бесцельно слонялись по площадке у ступенек гостиницы в жидковатой тени двух-трех хилых дерев. Здесь, как обычно, под сенью низких ветвей собиралась в небольшие группки определенная часть местного мужского общества и проводила свои утренние часы за разговорами или подпиранием стенок.

Жена, похоже, сердилась на меня за что-то. Но за что, оставалось только догадываться. Наверное, думал я, из-за того, что я разбудил ее своим ночным кошмаром. Потом я подумал, что это, наверное, из-за того, что я вчера, выпытывая у Саркиса подробности его биографии, поставил его в неловкое положение. Я спросил у жены, не в этом ли причина. На что она, естественно, ответила: нет. Чуть погодя — мы все еще продолжали фланировать под окнами гостиницы — она сказала:

— Ну, вообще-то да. Когда такой человек, как Саркис, связывает свою жизнь с Советским Союзом, Советской Арменией и это становится его выбором на всю жизнь, то нельзя на эту тему с ним просто трепаться. Речь же не о каких-нибудь мелочах, вроде того, что тебе больше по нутру, кока-кола или пепси.

— По-моему, разговор шел не об этом, — возразил я.

— Знаю. Тебе казалось, вы говорите про Египет. Про Египет и про эту англичанку. Но нет, ты все время ставил перед ним вопросы.

—  Что в этом плохого?

— Не знаю, — оказала она. — Не попадала в такие истории. Но почему он сегодня не пришел, знаю наверняка.

— Я пойду, позвоню ему, — сказал я.

— У него нет телефона, — сказала она.

Подождали еще немного. Нам не оставалось ничего другого. Наблюдать за происходящим драматическим действом, а точнее, бездейством, было даже где-то интересно: это хождение взад-вперед, подпирание стен, кучки людей, негромкие разговоры. В гостинице вроде бы прибавилось туристов. Два дня назад мы виде­ли несколько пожилых французов. Они с важным видом сидели в шумном рес­торане, в окружении армян, за своим столиком, на который дирекция водрузила миниатюрный трехцветный флажок. Но вскоре они исчезли, так же внезапно, как и появились. Вот на ступеньках гостиницы возникли угрюмые немецкие бизне­смены, в руках у них «дипломаты», одеты в грубоватые двойной вязки костюмы. А это, конечно, вне всякого сомнения, англичане. Явно туристы, а не бизнесме­ны. Они стоят на раскаленном тротуаре перед гостиницей… ну, конечно, англи­чане, кто же еще! Сначала доносятся их голоса. Потом уже только бросается в глаза их вид. В группе человек десять, Мужчины средних лет, за исключением одного или двух, одеты в куртки типа «сафари», саржевые брюки, шляпы. Жен­щины приблизительно того же возраста, очевидно, жены, одеты в джемперы и твидовые юбки. Некоторые обуты в походные ботинки. На ступеньках, у них за спиной, лежит туристское снаряжение.

— Шпионы, наверное, — говорит жена. — Пытаются просочиться вглубь страны.

Они производили очень приличное впечатление. Только вчера я поймал себя на том, что ругал англичан из солидарности с Саркисом, причем неприязнь к ним Саркиса каким-то образом примешивалась к моей собственной. А теперь, пожа­луйста, вот они — английские туристы в Армении. Я решил поговорить с одним из них и подошел к одному пожилому человеку, который стоял в стороне и курил трубку.

— Вы здесь надолго? — спросил я его.

— Мы только посмотрим, что к чему и уедем, — сказал он, — сразу уедем.

Оказывается, они члены Йоркширского общества любителей птиц, путешест­вуют по Кавказу, наблюдают пернатых.

— В прошлом году мы ездили по южным регионам Америки, — сказал он. — Кстати, вы американец или канадец?

— Американец, — оказал я.

— Тогда вам должна быть знакома птица каролинка. Совершенно необыкно­венная птица из семейства ржанковых. Я ожидал от той поездки много интерес­ного, но уж никак не предполагал, что нам попадется эта разновидность,

Я спросил, как ему понравилась Армения.

— О, замечательная, замечательная страна. Вчера мы поднялись на эту гору, как ее… гм, нет, не Арарат. Как-то по-другому называется…

— Арагац, — подсказала подошедшая к нам женщина в куртке.

— А, да, Арагац.

Я напомнил себе, что высота Арагаца составляет более, тринадцати тысяч футов над уровнем моря.

— Где-то на середине восхождения кто-то из нашей группы, жаль, что не я, заметил две разновидности ястреба. Мы и понятия не имели, что они обитают в этой части света.

— Одну разновидность, — поправила женщина. — Та, другая птица оказа­лась мохноногим ястребом.

— Да, да, верно. Это был мохноногой ястреб. Птица не очень редкая, но все равно, я считаю, довольно любопытная.

— Какое впечатление производят армяне? — опросил я.

— Какие армяне? — спросил он. — А-а, вы про местных?

Он сделал затяжку.

— Замечательный народ. Замечательный.

— Да, очень милые люди, — подтвердила женщина.

— Хотя, конечно, я бы никому не посоветовал затевать с ними торг, — сказал он, усмехаясь.

Жена тянула меня за рукав.

— Идем! Ну идем же! — говорила она. — Вартан ждет.

«Ах вы, сволочи!» — думал я.

— Вот сволочи! — процедил я, а потом спросил жену: — Почему ты стала оттаскивать меня именно в этот момент?

— Не знаю, — сказала она. — Мне показалось, птицы мало интересовали тебя. Да и потом, Вартан действительно ждет.

Вартан, наш официальный гид, стоял у машины. За последние несколько дней он слегка загорел. Волосы у него были взъерошены, видимо, ему было жарко, во всяком случае, на нем не было ни пиджака, ни галстука, что вносило разнообразие и придавало ему почти спортивный вид,

— Саркис немного нездоров и попросил меня сопровождать вас, — сказал он.

Мы решили отправиться в Матенадаран, как и было задумано.

— Я не очень хорошо разбираюсь в этих книгах, — сказал Вартан, — но постараюсь вам помочь.

— Мне просто хочется побывать внутри, — сказал я.

Внушительное, напоминающее храм здание Матенадарана стоит на склоне одного из холмов. Посетители, в основном школьники-экскурсанты — веселые детские мордашки, девочки с большими красными бантами в волосах, учителя пытаются утихомирить их. Древние манускрипты выставлены в стеклянных ящиках. Здесь есть и маленькие, совсем крохотные библии, величиной чуть больше ноготка, и огромные тома в кожаных переплетах ручной работы.

— Какой это тонкий, кропотливый труд, — воскликнула жена.

А я подумал: да, тонкий, кропотливый, требующий, чтобы ему отдавали все силы, без остатка. И вспомнил квартиру того старика с Тридцать третьей улицы и его крошечные шкатулки с резьбой. Его комната была как миниатюра ручной работы, в ней ощущалась одержимость, насыщенность и отсутствие воздуха.

Мы посмотрели на сочные краски расцвеченных страниц; заглавные буквы вспыхивали то золотом, то красным, то синим. Увидели и заостренный, угловатый шрифт Евангелий. Как знать, что они таят в себе. Древние рукописи и библии безмятежно покоились под стеклом. Школьники хихикали и толкались.

— Вот, посмотрите, — смазал Вартан и прилежно прочитал текст на витрине. — Это часть библии из армянской церкви в Ване. Она была вывезена двумя сестрами, которые спасались от турок. Когда одна из них скончалась в дороге, вторая сохранила библию и доставила сюда.

Книга была массивная, огромный том, наверное, фута два в длину. На одной из страниц виднелись темные пятна. Как знать, что это были за пятна.

Вартан пребывал явно не в своей тарелке, но старался быть вежливым и предупредительным.

— Давайте прогуляемся, — предложил я.

За окном погода менялась на глазах. Подул прохладный ветер, над холмами забегали серые тучи.

—  Хотите посмотреть новый стадион? — спросил Вартан.

Очевидно, Вартану хотелось самому взглянуть на новый стадион.

— Пошли, — сказал я.

Мы оставили машину там, где она стояла, и проделали длинное путешествие вниз по улицам с новыми и старыми домами. Почти на всех окнах были укреплены цветочные ящики.

Я спросил у Вартана:

— Вы никогда не пытались представить себя негоциантом?

Он посмотрел на меня непонимающим взглядом, улыбаясь:

— А что это такое — «негоциант»?

— Коммерсант, — сказал я, — тот, кто заключает сделки.

— Сделки? — сказал Вартан. — Нет, — засмеялся он, — я не задумывался над этим. Да и зачем?

Мы пришли на стадион. Колоссальное сооружение, очевидно, совершенно новое; громадная чаша из бетона, трибуны, дерзко взлетающие вверх, где-то вни­зу овал свежей зелени.

— Здорово, правда? — говорит Вартан.

Видно было, что ему очень нравится.

—  Да, конечно, — говорю я.

— Ни одной игры не пропускаю, — говорит Вартан.

Мы побродили по огромным серым трибунам, подобно карликам в пустын­ном Колизее. Внизу работали бульдозеры, что-то разравнивали.

— Что вы имели в виду, когда заговорили о коммерсантах? — спросил Вар­тан. — Я не совсем понял.

— Я и сам не очень-то понимаю, — признался я. —  В других странах армян часто причисляют к торговцам… ну, там, купля-продажа…

— Не знал, — сказал Вартан. И показал на табло, что виднелось вдалеке, на табло были набраны тексты на армянском и русском.

— Следующая игра у нас с командой Украины, — сказал он. — Сейчас мы на втором месте, но и украинская команда, конечно, очень хорошая.

Пошел моросящий дождик, и мы зашагали обратно. В канавах бежала мут­ная вода, листья на деревьях стали свежее, почти заблестели.

— Нужно было взять машину, — сказал Вартан.

— Нет, ничего, — сказал я.

Мы оба знали, что и так хорошо.

Когда подошли к Матенадарану, Вартан сказал, просияв;

— Насчет этой купли и продажи… я понял. Вы имели в виду «бизнесменов».

— Да, пожалуй, — сказал я.

— Бизнесмены у нас есть, — сказал Вартан с облегчением, довольный тем, что решил трудную задачу.

У гостиницы мы попрощались.

— Вам понравился стадион? — спросил Вартан.

— Да, очень, — оказал я.

— Хороший стадион, — сказал он. —  На этом стадионе мы будем много выигрывать.

В гостинице нас ждала записка от Саркиса и книга.

В записке, написанной размеренным, крупным почерком, сказано было следу­ющее: «Я вынужден провести сегодня внеплановый урок. Но я знаю, что вы пой­дете сегодня в Матенадаран с гидом от Комитета по культурным связям и что эта экскурсия ничего вам не даст. Поэтому сделайте для меня вот что: прочи­тайте книгу колофонов, которую я вам принес. Из книги доносятся голоса, вы должны постараться расслышать их. Ваш друг и родственник Саркис».

XV

В тот вечер я взялся за книгу, которую принес мне Саркис, она называлась «Колофоны из армянских манускриптов, 1301—1480 гг.». Это было довольно-таки приличное издание, на английском языке, правда, на первый взгляд, оно пока­залось мне несколько суховатым и не очень располагающим к чтению. Вообще колофоны — небольшие памятные записи или послания — «обычно составлялись переписчиками после окончания работы над рукописью», — пишет переводчик, про­фессор Аветис Санджян. «Иногда их писали после больших по объему отрывков текста; встречаются и совсем короткие колофоны, на полях рукописей». Жена сидела на кровати и читала книгу про золотую лихорадку в Кали­форнии. С площади доносились ставшие уже привычными звуки музыки, переда­ваемой по громкоговорителю. У фонтанов собралась праздная публика, мужчины и женщины, которые вышли прогуляться теплым летним вечерком. Я начал читать:

«Село Серкевили. В тот год была учинена расправа над невинными христианами… Джиханшах Мирза, из народа скифов, по наущению сатаны собрал огромное войско и четыре месяца осаждал крепость, принес нам неисчислимые беды, и многие умерли от горя…»

Монастырь Северак.  …Нечестивый пес, Шахрух Мирта, из народа лучников, явился с несметным… войском, опустошил Армению, многих угнал в рабство и убил. Он рушил и жег и многих принудил отказаться от своей веры…»

«Гермонский монастырь.

… В скорбные, горькие времена,

Когда многие жители страны истреблены,

Одни скрываются в зарослях,

Другие стали добычей волков,

Многие умерли с голоду.

Отцы отрекаются от детей своих»

«Село Сори..  …Это священное Евангелие переписано в страшное, смутное время, когда правил хан Узун Хасан, в этот год… он пролил много крови…»

«Ахтамар. … (Книга эта переписана) во времена правления хана Искандара Мирзы, который происходит из народа лучников, из племени турок, он… разрушал и опустошил страну, его злодеяния столь чудовищны, что не поддаются описанию. А все потому, что вот уже десятый год гнев господень обрушивается на наши головы в наказание за прегрешения мои…»

И так страница за страницей. В сущности, весточки из минувших веков, четырнадцатого и пятнадцатого. Из того самого времени, которое у нас, на Западе известно, как Ренессанс, а на Востоке в это время равнины Малой Азии и Армянское нагорье были отданы на растерзание всевозможным турецким, монгольским и арабским завоевателям.

Поначалу читать было трудно. В этих колофонах, казалось, нет упорядоченности; я не понимал, в чем их назначение, «повествование» из них не складывалось. Просто собрание разрозненных посланий из далекого прошлого, полных гнева и горечи, рассказывающих о неведомых палачах, безымянных жертвах канувших в небытие тиранах с экзотическими именами. Джиханшах, Искандар, Узун Хасан, Баяндур Бек, Шахрух, Кара Юсуф.

«А в этот год пришла на нашу землю страшная чума… И на протяжении двух лет он (Искандар) рыскал по всей стране и грабил… Мы спасались бегством и где мы только не перебывали…»

Все звучало на мученической ноте — это была нескончаемая литания скорби.

«Каково же было смотреть на это, кругом раздавались ужасные стоны; мать причитала над сыном, сестра рыдала над братом, невеста оплакивала жениха. И никто не мог их утешить, ни Бог, ни человек…»

Но я все равно продолжал читать и вскоре почувствовал, что глубоко тронут. Это, наверное, вечер настроил меня на такой лад, хотя, насколько я помню, тихо было только в нашем номере, шум вечерних улиц еще не скоро улегся за нашими открытыми окнами, и можно было услышать, как в ресторане оркестр бодро играет американские фокстроты тридцатых годов в размеренном ритме. Может, это произошло от того, что в отношениях между мною и Саркисом наметился сдвиг: он просит, чтобы я попытался что-то расслышать в этих колофонах. Главным, ключевым словом было, я уверен, слово «расслышать», потому что то, что сперва показалось мне набором сухих фраз, теперь стало приобретать для меня звучание, превращалось в голоса.

Я задумался над нашей историей, которую изучал уже несколько месяцев, с последовательным изложением событий и происшествий, что накатывали волнами. Сражения. Гибель царей. «В этот год произошла резня… В этом году налетела саранча…» Я задумался также и о древней Армении, о которой читал: наирийские цари; грозные обитатели гор, оседлавшие господствующие вершины над войском Ксенофонта; наездники и коневоды; старик Нарсес у ворот Рима; Торос и церемония с рубашками двойной ширины. Мне казалось, что все это достаточно реальные события, и я ухватился за них, как  за крепкое родословное древо, за древо воителей, которого можно было держаться и от которого можно было набираться силы. А эти горестные и тяжкие времена, всякие жут­кие Хасаны и Искандары, несчастные монахи, охваченные ужасом и стыдом, за­бившиеся в подземелья своих мрачных монастырей. Эти события, они ведь не ме­нее реальны, а может, и более.

«Это Священное Писание начато и окончено во времена тревог и печалей, когда мы трепетали под властью неверных, потому что не стало в людях ни жа­лости, ни милосердия…»

«Султан Махмат… подверг жестоким испытаниям и христиан, и мусульман, он переселял людей с места на место, облагал их налогами и натворил много дру­гих бед…»

Султан Махмат. Я вспомнил, это же султан Мухамед II, который отобрал у последних, призрачных византийцев Константинополь, перетащил по суше, волоком восемьдесят морских галер до бухты Золотой Рог, палил из самой большой в мире пушки, был полководцем и коллекционировал гре­ческие книги. Этот человек захватил Единственный Великий Город; даже турки, зачарованные величием этого города, переиначили его название на греческий лад είς τήν πόλιν «ис-тин-полин», что означает «в город»), спустя пять веков город получил официальное название — Стамбул (или Истанбул)… И, наконец, Мухамед II приказал немедленно «переселить в Константинополь искусных ремесленников из греков и армян», дабы способствовать его обновлению и благо­устройству.

Я думал: «Но мне-то какое дело до султана Мухамеда, до его потрясающей пушки и греческих книг? Что мне до людей, стоящих за строкой летописца, до «искусных ремесленников», до армян?»

Было уже поздно. Рядом на кровати спала жена. Огни на площади погасли. Музыка не играла. Люди разошлись. Взошла белая луна.

Я читал колофоны и думал: «Они как записки из бутылок, весточки, дошед­шие до нас после кораблекрушения, их писали люди».

«Они предали мечу замечательных епископов, разбивали камнями головы благочестивых монахов, бросили паству христову на съедение псам… Они моло­тили копытами детей, как молотят на гумне зерно, и вместо зерна текли реки крови, а вместо соломы были груды костей…»

Современному человеку, живущему в современной, развитой стране, даже представить трудно, что отправленное сообщение не дойдет до получателя, а пись­мо — до адресата, бутылку не вынесет на берег, какой-нибудь приветливый, дру­жественный берег….

За окном, в ясном небе мерцали звезды. Но в тот момент я был подавлен чернотою вселенной, как незадолго до этого хором неуслышанных голосов.

Продолжение

[1]  «Наш кузен, царь Армении».