«Наша Среда online» — Продолжаем публикацию романа-эссе американского писателя Майкла Арлена‑младшего «Путешествие к Арарату». Текст любезно предоставлен переводчиком Арамом Оганяном.

Главы I-IV
Главы V-VIII

IX

Я вновь засел за книги. На этот раз я с головой ушел в историю крестовых походов. Мне было известно, что Армения — первая страна, в которой христианство стало официальной государственной религией (в 301 году), но я и понятия не имел, что в более поздние времена Армения оказалась втянутой в крестовые походы. Это казалось мне просто невероятным. Интриговало уже само незнание этого. Перед моим отъездом из Нью-Йорка один армянский священник говорил мне, что я не смогу как следует понять «судьбу армянского народа», если не узнаю о роли, которую сыграли армяне в крестовых походах. Он дал мне почитать несколько книг; одна, поменьше, написана армянином Арменом Ованесяном, называется «Киликийская Армения и крестовые походы», другая была на французском, называлась «Historie des Croisades», написана Рене Груссетом, а третья представляла из себя двухтомник, написанный англичанином Стивеном Рансиманом, называлась «История крестовых походов».

Начнем с того, что во взглядах на роль армян в крестовых походах обнаруживаются некоторые расхождения. Армяне поддерживают точку зрения, высказанную папой Григорием XIII, и это понятно: «Среди прочих достоинств армянского народа я бы хотел особо отметить одно, а именно то, что в прошлом, когда христианские принцы со своими войсками пришли отвоевывать Святую Землю, ни одна другая нация, ни один другой народ не пришел им на подмогу с большей готовностью, чем это сделали армяне». Но историки в целом дают этим событиям более сдержанную оценку. Хотя французские исследователи вроде бы отзываются о роли армян в крестовых походах положительно. В книге Груссета встречается немало упоминаний об армянах, особенно в связи с Первым крестовым походом; что-нибудь в этом роде: «Многие примеры свидетельствуют о том, что местное население во многом способствовало успеху Похода… Между армянами и франками завязалась настоящая дружба, которая и легла в основу Латинского Восто­ка». Армянский автор цитирует другого французского историка, профессора Жозефа Лорана: «Армяне обеспечивали крестоносцев проводниками и продовольствием. В залог дружбы они (армяне) выдавали за крестоносцев своих дочерей. Они открывали перед ними ворота городов и крепостей от Тарса до Мараша, от Самосаты до Эдессы. Они сделали возможным взятие Антиохии, что в конечном сче­те предопределило взятие Иерусалима и успех всей кампании». Англичанин Сти­вен Рансиман, кажется, наиболее трезво оценивает положение вещей. Он призна­ет, что армяне поддерживали крестоносцев: «Когда Балдуин двинулся к Евфрату, армянское население восстало и приветствовало крестоносцев». Но его подход к делу современный, в духе Литтона Стрэчи, он лишает великое авантюрное начи­нание всякой героики и подвергает беспристрастному анализу; для него это насыщенная событиями история измен, двурушничества, политических распрей и феодальных междоусобиц, в которую армяне окунулись, ни в чем не уступая крестоносцам, с той же лихостью и самозабвением.

У кого-то может возникнуть законный вопрос: а что делали армяне в этой части света, на левантийском побережье Малой Азии, за многие сотни миль от Ар­мянского нагорья? А дело в том, что десятки тысяч армян вынуждены были по­кидать родные места под нараставшим натиском турок-сельджуков. Ещё раньше пе­реселили армян византийцы — где-то столько же, если не больше, — целыми го­родами и областями, со своими правителями, — чтобы заселить вновь завоеванные земли. К тому же до одиннадцатого века обязанности по защите границ Ви­зантии исполняли (и в общем-то неплохо) национальные армии провинций, причем Армения была второй по величине провинцией в империи; через нее проходил ключевой рубеж обороны против сельджукских набегов. Но тем не менее византийское прави­тельство в целях осуществления централизованного контроля над войсками решило распустить армянскую армию — классический пример бюрократической узко­лобости, — в результате чего ко времени первого широкомасштабного вторжения сельджуков, в 1045 году, почти половина армян покинула Армянское нагорье. Куда же они ушли? На юго-восток, в горы, очень напоминающие их собственные, скалистые, поросшие густой зеленью, но пониже — хребты Тавра и Амана, близ средиземноморского побережья Киликии, которую вскоре стали называть Киликийской Арменией.

В этом же регионе жили арабы и турки, поначалу дальше к югу и востоку. И те, и другие были мусульмане. Армяне же были христианами и с самого своего крещения решительно отстаивали свою веру и свою самобытную церковь. Потом явились крестоносцы — воинственные и по местным, малоазийским меркам довольно-таки неотесанные, зато христиане. У крестоносцев было туго со снабже­нием, не хватало съестных припасов и крова. У армян были натянутые отноше­ния и с соседями-мусульманами, и с далекой Византией. Ясно после этого, что ар­мяне рассчитывали на своих новых европейских друзей, в надежде, что они ста­нут противовесом и тем, и другим. Ещё бы, такие друзья! На первых порах большинство крестоносцев были франки и норманны: Раймонд Тулузский, Готфрид Бульонский, Балдуин Булонский, Роберт Норманский, Стефан Блуаский – как правило, младшие отпрыски землевладельческих родов, каждый со своей собственной армией, и привел их в эти края явно не религиозный интерес. Но армяне были тоже крутые ребята. Взять хотя бы историю Тороса и Балдуина, Торос был армянин, довольно жесткий средневековый феодал. Шестидесяти лет от роду ему удалось отогнать турок от Эдессы. В далеком Константинополе император Алексей Комнин присвоил Торосу титул куропалата, т. е. Хранителя Дворца (очевидно, за неимением средств для более весомой награды). Вскоре после этого прибыл Балдуин со своим войском и расположился неподалеку. А над Эдессой вновь нависла опасность нападения со стороны большого турецкого войска. Торос стал искать союза с Балдуином, но тот не спешил его заключать. Тогда Торос пообещал ему совместное регентство в Эдессе и предложил официально усыновить его. Этот странный обряд усыновления произошел во дворце Тороса, однажды после полудня, в 1098 году. По описаниям, Балдуин и Торос разделись до пояса. Затем на них накинули «рубаху двойной ширины» и они «прижались друг к другу обнаженными торсами». После чего тот же ритуал произвели Балдуин и супруга Тороса, «пожилая княгиня Софья». Даже при теплых отношениях армян и крестоносцев магия безумного обряда быстро улетучилась, а отношения не стали теплее. Турки вынуждены были временно отойти от Эдессы. Но Торос вскоре оказался втянут в дворцовую интригу, которая сложилась не в его пользу, «он был выброшен из своих палат и растерзан толпою». Пока кромсали приемного отца, Балдуин дипломатично оставался в стороне от всех событий. А потом провозгласил себя графом Эдесским.

Но и сто лет спустя, когда начался Третий крестовый поход, в котором принимали участие Ричард Львиное Сердце и курдский полководец Юсуф ибн-Айюб, также известный под именем Салах-ад-Дина или Саладина, армянское присутствие в Леванте было довольно-таки ощутимым. Например, в числе шести благородных господ, присутствовавших при венчании на Кипре Ричарда Львиное Сердце и принцессы Беренгарии, был и принц Левон Армянский. Когда же, восемью годами позже, принц Левон решил короноваться царем Армянским, то за поддержкой он обращался уже не к своим номинальным покровителям, в Константинополь, а к своим соседям, шумным, развеселым и бесцеремонным колонистам из Западной Европы. Коронация произошла в 1199 году в горной крепости Сис, столице Армении. Из Саксонии прибыл канцлер Германии, представитель умершего незадолго до этого императора Германии, и привез чудесной работы золотую корону. Архиепископ Майнцский приехал в качестве представителя папы римского и привез украшенный драгоценными камнями скипетр. Из Константинополя император Византии, чтобы не отстать от других, прислал еще одну корону. Ричард Львиное Сердце в это время был в Англии, но он прислал от своего имени серебряную шкатулку, усыпанную алмазами, недавно украденную из одного сицилийского монастыря. Присутствовали восемь посланников халифа Багдадского, а также кортеж из восьми сотен рыцарей-крестоносцев на Антиохии, которые «устроили турнир и демонстрировали свое искусство верховой езды». Итак: царь Левон Армянский.

Я подумал: «Что за удивительный, непостижимый отрезок истории».

— Вот, послушай, — сказал я жене. — «При дворе царя Левона латынь и французский были распространены в той же степени, что и армянский», — и еще: — «Он перенял для своего двора немало франкских обычаев, ввел титулы для своих сановников… например, «бейлиф», «марешаль», «сенешаль» и другие… Царская резиденция, построенная по образцу дворца Ассизы в Антиохии, находилась в городе Сис… Было также несколько дворцов, принадлежавших латинским рыцарским орденам, таким как госпитальеры».

Она усмехнулась:

— Но это же так грустно.

— Грустно? — спросил я. — Почему? Потому что армяне перенимали у французов? Или оттого, что это все длилось недолго?

— Не знаю, — сказала она. — Может, оттого, что слышно в твоем голосе. Понимаешь, ты хочешь оставаться сторонним, беспристрастным наблюдателем, но с другой стороны тебе хочется объяснить, понять армян с точки зрения человека Запада, с точки зрения истории, той, что мы все проходили, сам знаешь: битвы, полководцы, крестовые походы. Ричарды, Саладины, Робин Гуды…

— Нет, вовсе нет, — сказал я.

— Ну хорошо, — сказала она. — Но почему же тогда тебя так заботит то, что они походят на европейцев?

Х

Однажды утром Саркис и Вартан повезли нас с женой осматривать завод холодильников. Посещение завода предусматривалось программой, поэтому от него было никак не отвертеться. Накануне Вартан сказал мне в телефонном разговоре:

— Насколько я знаю, вы бы хотели посетить завод, на котором производят электронику.

Я-то имел в виду компьютеры. Мне казалось, будет интересно взглянуть на производство армянских компьютеров.

— Я все устроил, — сказал Вартан.

Мы поехали на завод. Это было внушительных размеров сооружение, выдержанное в викторианском стиле, немного напоминающее железнодорожный вокзал прошлого века — кирпич, стеклянная крыша, стальные балки. А внутри — холодильники. Они плыли у нас над головой, покачиваясь на конвейерном тросе, — сотни белых коробок ползли вдоль огромного цеха. Мужчины в спецовках и женщины в белых халатах дотягивались до них и по мере того, как они проходили мимо, производили с ними какие-то мелкие операции.

Нас представили директору завода. Это был тучный, невысокого роста армянин в очках и с усталой улыбкой на лице. Жена расспрашивала его об «объеме продукции», интересовалась, «сколько холодильников выпускается в час», что нисколько не удивило его, зато удивило меня. Затем нас познакомили с лучшим рабочим месяца, полным, краснолицым, немолодым уже человеком, с огромными руками и множеством золотых зубов.

Мы находились в цеху, среди огромных остановленных станков, и пили чай с директором и рабочим. Рабочий рассказывал, что недавно его сын поступил в Ереванский университет, на физический факультет. Это был очень торжественный момент. Даже директор завода, казалось, искренне рад за него, он похлопал его по плечу. Очевидно было, что завод образцово-показательный, но это событие уж никак не могло быть образцовым или показательным. В голове мелькнуло воспоминание детства: бармен из ресторана «Золотой Рог» объявляет о поступлении своего сына в Музыкальный институт Кертиса. Надежды, стремления повсюду!

Потом, когда мы вышли с завода и шли рядом по залитой солнцем улице, Вартан сказал Саркису:

— В будущем году, наверное, купим холодильник.

— Мы свой еще в прошлом купили, — сказал Саркис, — а вот телефон нам еще не поставили.

— Телефон у меня есть, — сказал Вартан.

— Какого ты мнения о Вартане? — спросила меня жена.

— Сам не знаю, — сказал я. — На вид приятный молодой человек, но чем он живет, чем он дышит, для меня загадка. А так он производит впечатление очень делового человека… поднимающегося по ступеням служебной лестницы в своем Комитете по культурным связям. Мне кажется, он не совсем ладит с Саркисом.

— Саркис репатриант, — сказала жена.

— То есть?

— Вартан родился здесь. А Саркис из тех армян, которые переселились в Армению сразу после войны. Я думаю, от этого и вся его нарочитость.

— Откуда это тебе известно? — спросил я.

— Он мне сказал, — ответила она.

— Мне тяжело с ним общаться, — сказал я.

— Я знаю, — сказала она. — Он это тоже чувствует. Ему кажется, что ты тут не в своей тарелке.

— Ничего подобного, — сказал я. Меня возмутило, что Саркис еще и покровительствует мне.

— Знаешь, ты иногда ведешь себя так, будто армяне не имеют к тебе никакого отношения, — сказала она.

Однажды вечером после обеда мы прогуливались с Саркисом по скверику, там был устроен пруд, плавали утки, били фонтаны.

— Как здесь безмятежно! — сказала жена.

— Конечно, безмятежно, — сказал Саркис. — Мы, армяне, народ мирный.

Мы сидели на скамьях друг против друга, вечерело. Издалека доносилась популярная мелодия, которую передавали по громкоговорителю. Мимо проходили какие-то подростки. Остановились у пруда, окунули руки в воду, прямо как есть, в рубашках, освежились и зашагали дальше, смеясь.

— В Америке, я слышал, молодежь грубая, буйная, — сказал Саркис. — Здесь у нас этих проблем нет. Армянские дети уважают своих родителей.

— Родителям это, должно быть, очень приятно, — сказала жена.

— Ваши дети, я уверен, не такие, — сказал Саркис. — В армянской крови нет грубости.

— Где вы были во время войны? — спросил я вдруг у Саркиса, сам не зная почему.

— В Египте, — ответил Саркис. — В армянской колонии, в Каире. Работал у англичан клерком. Относились ко мне хорошо, но после войны, когда мы им стали не нужны, они снова вернулись к своим странным замашкам.

— И вы приехали сюда?

— Да, приехал сюда, — ответил Саркис. — Это самое удачное из того, что мне удалось сделать в жизни. Я вернулся в Армению, на родину. Теперь я гражданин Советского Союза.

Он посмотрел на меня.

— А вы? Чем вы занимались во время войны? Воевали?

— Я был тогда слишком молод, — ответил я. — Я учился в школе.

— Это тоже счастье, — сказал Саркис. — Армянам войны ни к чему.

Той ночью мне снились непонятные, беспокойные сны. Хотя сны (их было несколько, и все переплетались один с другим) были о войне и о сражениях, каждый из них внушал страх, причем страх не столько перед войной и смертью, сколько леденящий страх потери. Правда, не было ясно, что я мог потерять или кого. Во сне я очутился в чужой стране, сну, казалось, не будет конца. Местность была усеяна разрушенными домами. Стояла зловещая тишина. Еду куда-то без конца в пустых вагонах. Вот мелькнул проспект, очень красивый, усаженный по краям высокими деревьями, листья опали. Во всю длину проспекта стоят танки, пустые, брошенные. Огромный белый отель, купающийся в солнечном свете, в оранжерее — апельсиновые деревья, внутри множество военных, большинство летчики. Жена и дети стоят у плавательного бассейна. Но мои поиски продолжаются, только поиски чего, не знаю. Тревожное чувство все нарастает. Мне кажется, я удаляюсь от чего-то, мне кажется, что меня располовинили. Проснулся, дрожу, смутно припоминая свои поиски: развалины, руины, может, это город? Поиски привели меня в поле, бескрайнее поле — бескрайнее море желтых цветов на длинных стеблях…

Я посмотрел на жену. Спит. Вдруг в голову пришла мысль, ниоткуда: и Саркис, и я, мы оба занимаемся самообманом.

Продолжение