«Наша Среда online» — Продолжаем публикацию романа-эссе американского писателя Майкла Арлена‑младшего «Путешествие к Арарату». Текст любезно предоставлен переводчиком Арамом Оганяном.
V
Город Фресно, штат Калифорния; «fresno» по-испански означает «ясень». Ясень в этих местах еще кое-где встречается, но испанского влияния, как здесь говорят, не осталось и в помине, если не считать придорожных заведений, где угощают коктейлем “маргарита” и проч. Армянское присутствие более заметно, но не так чтобы очень. Есть две армянские церкви. Армянская пекарня. Два или три армянских ресторана. Существовала армянская колония — «армянский квартал», — но армяне теперь по большей части разъехались, квартал снесли, а на его мес те построили скоростной путепровод и торговый центр. Живут здесь и баски, и итальянцы, и японцы, но главным образом белые англо-саксонского происхожде ния, калифорнийский городок как-никак. На больших зеленых щитах написано:
«Фресно. Население 180000». Основное занятие — сельское хозяйство. Дело поставлено на широкую ногу. В долине Сан-Хоакин развернулась целая агроиндустрия: несчитанные акры фруктовых садов, виноградников и ферм. Деревья, лозы и пастбища тянутся на многие мили от невидимого океана до Сьерры: снежные шапки синих гор смутно проступают из голубого тумана. Там, на побережье, Монтерей — стейнбековские места — Кейнери Роу, Тортилья Флэт. Здесь — сарояновская раскаленная плоская долина, насыщенная фруктами, зерном, жизнью и нищетой. «Можно прошагать четыре-пять миль из центра нашего города в любом направлении — вы увидите только, как улицы переходят в поля и травы», — писал Сароян в тридцатых годах. «Здесь много садов и виноградников, но пустыни больше. И травы здесь сухие и жесткие, пустынные… Наши деревья еще не подросли настолько, чтобы давать тень, к тому же мы посадили не те деревья, какие следовало: они слабые, не проживут и ста лет, но для начала получи лось неплохо. Кладбищ у нас было мало и могил немного. Мы не похоронили ни одного великого человека, потому что не успели дать миру великих людей, нам нужно было трудиться и трудиться, чтобы провести воду в пустыню». Не знаю, какими я ожидал увидеть эти края сегодня, но я знал наверняка, что выглядят они не так, как вчера. От дня вчерашнего ничего не осталось, во всяком случае в Калифорнии. Может, я ожидал увидеть армян в аэропорту или на улице? Может, я думал, что, как сойду с трапа, сразу окажусь среди армян. Подойду к стоянке проката автомобилей — вокруг армяне. За стойкой — тоже. Разве это не наш город?
Как-то после полудня я стоял на окраине города и смотрел на голые фруктовые деревья, которые стояли на мартовском ветру, смотрел на виноградные лозы, тоже голые, и только их коричневые усики склонялись к коричневой земле. Виноградники тянулись до горизонта, насколько можно было охватить взглядом. Земля эта принадлежит армянину по фамилии Гадалян. У него густые седеющие волосы, широкое обветренное лицо, мощные руки. Ему около пятидесяти, но… это пятьдесят лет, прожитых на открытом воздухе, в поле. Его беспокоили заморозки.
— Странный тут мороз, — говорит Гадалян, — он идет по долине волнами. Здесь ударит, а на ферме через дорогу — никакого мороза. Посмотрите, вот.
Он взял в руки лозу, которая обвилась вокруг другой лозы.
— Никто теперь не умеет возделывать виноград, — говорит он.
У него скромная ферма, акров на восемьдесят. Прямо у дороги, на краю участка, стоит небольшой уютный дом. Напротив высажены грейпфрутовые деревья, а за домом конура на два-три крупных пса. Мы стоим у старого обветшалого строения из красноватой древесины. Стены выцвели под солнцем и дождем. Тут хранят инструмент и пустые ящики.
— Здесь жил мой отец, — говорит Гадалян и показывает внутрь. — И мы здесь выросли. Хороший был человек мой отец. Очень много работал.
Мой отец не причинил никому зла. Повсюду обнаженные деревья. Обнаженные ветви упираются в серо-стальное небо. Сливы. Персики. Яблоки. Грейпфруты. Виноград. Плодородие. В дымке расплываются синие горы.
— А вы знаете, что дыню в Калифорнию завезли армяне? Те дыни, что называют персидскими. Это сорт «касаба» — от города Касаба в Турции. Никто в долине не выращивал столько дынь, сколько Аракелян. Старика Аракеляна так и прозвали — «Дынный король».
— А где он сейчас? — спросил я.
— Умер, наверное. По крайней мере, его сыновья переехали в Лос-Анджелес.
— Много там армян? — поинтересовался я.
— Вообще есть, — сказал он, — но не очень много.
Мы стояли рядом со штабелем пустых ящиков из-под изюма, они были такие же старые и рассохшиеся, как и сарай.
— Взгляните на этот, — сказал Гадалян, показывая на ящик. Он был такой старый, что уже разваливался.
— Этот еще времен моего отца, видите, как они сколачивали углы.
— Как ваш отец оказался в этих местах? — спросил я.
— Не знаю, — ответил Гадалян. — Думаю, они с матерью приехали со старой родины около 1900 года. Какое-то время они работали на обувных фабриках в Вустере, штат Массачусетс. На этих фабриках много было армян. Потом они прослышали о том, что в Калифорнии можно заниматься земледелием.
— Ваш отец был счастлив здесь? — спросил я.
Вопрос, казалось, застал его врасплох.
— Не знаю, — сказал он. — Трудно сказать, бывают ли отцы счастливы. — А потом: — Он работал, очень много работал. Хорошо помню.
По всей долине разбросаны маленькие фермы. Вот фамилии на почтовых ящиках: Пирогян, Каванесян, Агаджанян. Вывеска на заброшенном складе:
ИЗЮМ СИМОДЖЯНА — ЛУЧШИЙ В МИРЕ. Я вспомнил Бада с его тропическими рыбками в Нью-Йорке. Подумал об отце, который несколько раз приезжал в Голливуд, но ни разу не заезжал во Фресно. А что было такого во Фресно? Что же тут происходило?
На ум пришли простые, теплые строки из сарояновского рассказа: «Он шагал по Элвин-стрит и не мог нарадоваться, что снова дома. Все по-старому, хорошо-здорово: запах земли, ужина и дыма, воздух летней, плодоносящей долины, где зреет виноград, наливаются персики и сводят с ума ароматы олеандра, все как всегда… Долина, думал он, и вся земля, что лежит меж гор, — моя, здесь мой дом, о ней я мечтаю, мне все-все тут знакомо и привычно».
И еще я задумался над словами, которые услышал от одного из друзей Гадаляна, когда спросил у него, где проживало большинство армян во Фресно.
— О, теперь они могут жить где угодно, — сказал он.
— Что значит «где угодно»?
— Нет больше ограничений, — ответил он. — Раньше не все было так просто. Конечно, ведь большинство первых армян было из крестьян, народ грубоватый. — Он улыбнулся. У него огромные руки, толстые, крепкие пальцы, ладони, перемазанные землей.
— Ограничения сняли в конце войны, — сказал он. И добавил: — Эта долина стала мне домом. Я вижу ее во сне.
Бывает, что и чьи-то сны приводят в изумление.
А вот и Уильям Сароян собственной персоной. Он стоит в вестибюле отеля «Фресно Хилтон». Уильяму Сарояну шестьдесят шесть. Волосы густые, но с проседью. Крупный, плотный мужчина. Руки тоже крупные. Пышные усы. Смеется. Добрый взгляд, доброе лицо.
— Я был за городом, — говорю я.
— Красиво там, правда? Тебе надо еще раз приехать, летом, — говорит Сароян. — Летом здесь, конечно, жуть что творится. Ходишь весь день потный. Зато летом все в работе.
Мы в центре, едем по боковым улицам мимо сверкающих стеклянных офисов, проезжаем огромный современный общественный центр с конференц-залом.
— Все изменилось, — говорит Сароян. — А как же иначе. Видишь торговый комплекс? Никто туда не ходит. А вот ту улицу? Я ее всю исходил вверх и вниз, когда был разносчиком газет. Тоже ничего была работа. Газета называлась «Фресно Рипабликен», ее редактировал и издавал Честер Роуэлл. Ни ее, ни его теперь уж нет. Правда, на площади перед зданием суда стоит памятник ее основателю.
Проезжаем под виадуком, над которым строят новый путепровод. Вся местность перед нами опустошена бульдозерами, но то там, то тут виднеются уцелевшие домики фермеров.
— Я бы показал тебе место, где я вырос, но этот дом снесли, — говорит Сароян. — Надеюсь, новым путепроводом будут пользоваться чаще, чем торговым центром.
— Похоже, здесь не так уж много живет армян, — заметил я.
— Остались еще, — сказал Сароян. — В долине, наверное, наберется тысяч десять. Но город разросся, и армяне продали свои участки и разъехались по большим городам.
— А вы что думаете делать? — спросил я.
— А мне надоело шататься по свету. И однажды я решил вернуться. Если уж полюбишь раз одно место, то это навсегда.
Мы миновали узкие улицы и маленькие дома и выехали навстречу знакомым калифорнийским кегельбанам, бесконечным автостоянкам, мексиканским ресторанам, складам фермерского инвентаря, магазинам для садоводов и мотелям с банкетными залами.
Я вспомнил рассказ Сарояна, который читал когда-то давно: «Вряд ли вам когда-нибудь приходилось встречать филиппинца весом в двести пятьдесят фунтов». Едва ли можно забыть рассказ, начинающийся такими словами. Я читал его еще в школе, когда моими любимыми писателями были Эрнест Хемингуэй, Роберт Бенчли и Уильям Сароян. У Хемингуэя мне нравились пикантные моменты, связанные со спальными мешками. Бенчли я любил за его юмор, а Сароян мне нравился потому, что никто другой не умел так говорить с человеком (т. е. со мной).
В самолете, по пути в Калифорнию, я читал рассказ под названием «Пять спелых груш». Он начинался так: «Если старик Поллард еще жив, я надеюсь, он прочтет эти строки, потому что я хочу, чтобы он знал: я не вор и никогда им не был. Я бы мог наврать ему без особого труда, но я сказал правду, за что мне и всыпали. Что всыпали, плевать. Мне в школе много доставалось… Мистер Поллард задал мне порку ни за что ни про что. Я надеюсь, он читает сейчас этот рассказ, потому что я хочу обо всем ему поведать. Я не мог тогда все ему объяснить, потому что не знал, как… А все из-за весенних груш». Это не программный рассказ, но очень красивый… У этого рассказа есть голос. Хорошо становится на душе, когда думаешь, что этот голос, должно быть, услышали и Дж. Д. Сэлинджер, и Ричард Бротиган, и Джек Керуак. и все те писатели, у которых есть свой голос, цвет литературы, писатели нашей современной Эры Чувства.
— А хорошо, что ты решил поближе узнать армян, — сказал Сароян. — Армяне, знаешь, народ сумасшедший. Или, может, кажутся такими иногда. Но они народ очень простой.
Мы проехали еще немного, Сароян рассказывал о своих детях: дочь в Нью-Йорке, сын в Сан-Франциско. Разговор о семье. Он расспрашивал меня о жене, о детях, о сестре, о работе. В его голосе были слышны на удивление отеческие нотки, словно мы были знакомы с ним всю жизнь. На самом деле мы встречались с ним только раз, в Нью-Йорке, ненадолго, а всего неделю назад я позвонил ему, чтобы договориться о встрече.
Мы остановились пообедать в придорожном ресторане, это был армянский ресторан под названием «Стенли», приятное заведение, обставленное вездесущей мебелью в стиле «Олд Стейк Хаус», у кассира за спиной висит фотография горы Арарат.
— Когда-нибудь, надеюсь, ты познакомишься с моим дядей Арамом, — сказал Сароян. — Ему сейчас восемьдесят два, потрясающий старик. Сколько рассказов я о нем написал! У меня все спрашивали: «Это было на самом деле?» А я говорил: «Нет, конечно, я же писатель, я придумываю, сочиняю». Но дядю Арама не сочинишь.
Сароян принялся рассказывать про дядю Арама громким раскатистым голосом. Официант принес армянского хлеба, бутылку вина, потом шашлык. Сароян говорил и смеялся. Я смотрел на него и думал: «Отцу было шестьдесят, когда он умер; ему было бы сейчас семьдесят пять». Вспомнилось его хрупкое изящество; какие они разные с отцом.
— Знаешь, твой отец был замечательным человеком, — сказал Сароян, словно читая мои мысли.
— Вы считали его армянином? — спросил я.
— Конечно, — сказал Сароян. — Как же армянин может не быть армянином? Но твой отец мыслил на этот счет по-своему. Что-то другое было у него на уме.
— Что же?
— Этого я не знаю, — сказал Сароян. — По правде говоря, мы встречались с ним не так уж часто. Мы были разные. Но мы были близки. Это трудно толком объяснить. Помню нашу первую встречу. Это было сразу после войны. Я узнал, что он в Нью-Йорке, а я как раз был там проездом, позвонил ему. Встретились в каком-то отеле, не помню, то ли в «Гемпшир Хаусе», то ли в «Пьерре». Помню, как мы обнялись, вот что я помню. В другой раз, несколько лет спустя, обедали в ресторане… «Золотой Рог», ты бывал там? Потом снова пошли ко мне. В ту зиму я жил у Центрального парка. Говорили о работе, о семьях. Твой отец собирался писать книгу, во всяком случае, он так мне говорил, хотя, по-моему, он так ее и не написал. Но у нас были очень дружеские отношения. Помню, он стоял и смотрел из коридора на моих детей, они были еще очень маленькие и спали, и все ерзали, шевелились во сне, а твой отец им: «Ш-ш-ш», как папы делают.
Я вспомнил фотографию, висевшую в «Золотом Роге»; два соратника, два армянских писателя, оба они уже спустились с вершин своей славы. Отец переносил свою «отставку» спокойно, Сароян, более или менее довольный тем, что не уходит на покой, лавиной гнал пьесы и романы, но критики уже стали поговаривать, что эти вещи слабее ранних произведений.
К Сарояну подошла официантка с меню и попросила у него автограф. Сароян размашисто подписал ей меню, затем попросил ее сделать то же самое для него.
— Я вот что тебе скажу, — обратился ко мне Сароян. — Если ты хочешь узнать армян, тебе нужно увидеть Армению или то, что от нее осталось. Тебе надо побывать в Ереване, в Советской Армении.
— Вы бывали там? — спросил я.
— Да, бывал. Я поехал туда в первый раз, когда заработал достаточно денег. Это было в 1935 году, да и денег было не так уж много. Я поехал в Нью-Йорк, сел там на красивый пароход «Беренгария» и отплыл в Европу, а потом поехал в Армению. В те годы в Армении смотреть было особенно не на что. Но я должен был поехать туда. Потом я снова побывал в Армении, это было в 1960 году.
— Что же вы обнаружили, когда приехали туда? — спросил я.
— Я обнаружил там Армению, — ответил Сароян. — Это, конечно, не та Армения, что прежде, но она есть. А это уже кое-что.
Мы поехали к Сарояну, у него домик с участком на одной из новых улиц. Дом этот стоит в одном ряду с сотней, наверное, таких же домов. Внутри неимоверная мешанина всевозможных вещей. Причем не столько беспорядок, сколько обилие предметов: книги, картонки, чемоданы и ящики со всякой всячиной. В большой комнате, что напротив кухни, на середине стола, рядом с грудой книг и рукописей, стоит маленькая портативная пишущая машинка.
— Я всегда работал, и сейчас тоже, — говорит Сароян.
— Что вы пишете? — спросил я.
— Сейчас в основном пьесы. Иногда их ставят, иногда нет. Но такая у меня работа. К тому же пишу я лучше, чем рисую, — и он кивнул на несчетное количество ярких абстрактных рисунков, приколотых либо прилепленных скотчем к стене. Потом он склонился над пыльной стопкой журналов и вытянул из нее один.
— Ты видел это? — спросил он.
Оказалось, это номер старого армянского журнала на английском языке. Сароян открыл его на странице с портретом отца. Вообще-то это были репродукция обложки «Тайма» за 1927 год, с короткой подписью: «Популярный англо-армянский романист в прошлом, Дикран Куюмджян». Сароян подержал журнал открытым на этой странице, затем положил на стол.
— Хороший снимок, правда? — сказал он. — Сколько в нем силы, уверенности.
— Как же получилось, что он так ничего и не написал об армянах? — спросил я.
— Думаю, он был писатель иного склада, — сказал Сароян. — Он любил занимательные темы. У него несколько удачных анекдотов про армян, насколько я помню.
— Да, — сказал я. — Но как же, вы столько написали об армянах, а он — ни строчки?
— Не знаю, — сказал Сароян. — Я знаю только, что мы шли разными путями, как и ты. Вот ты приехал сейчас ко мне, а вскоре, думаю, поедешь в Ереван.
Мы стояли в полумраке сарояновской квартирки, посреди хаоса книг, журналов, картонок и банок с «сокровищами», которые Сароян привозит из своих странствий или просто подбирает на улице.
— Я писатель, — сказал Сароян. — Это что-то да значит. Я пишу всю жизнь. А еще болтаю, пью, режусь в карты и прочее. Он засмеялся.
— Говорят, армяне долгожители. Слыхал? Моя бабка Люси Сароян прожила восемьдесят восемь лет. Младший брат моей матери, Мигран, дожил до восьмидесяти. Поехали, взглянем на кладбище.
Было около полуночи, может, за полночь. Мы сели в машину и поехали по тихим улицам Фресно. Трудно было разобрать, в какую сторону мы едем, в город или из города. В ночи мелькали темные дома.
— Как жаль, что ты не знаешь армянского, — сказал Сароян. — Ты и без него проживешь, конечно, но это чудесный язык, такой благозвучный. Тебе приходилось слышать их песни? Я спою тебе одну.
Сароян запел, опуская стекло в окне машины. Начинался дождь, приятный весенний дождик. В машине раздавалось пение Сарояна. Вокруг стояла тишина, только шины автомобиля шуршали по дороге, мокрой от дождя.
— Это песня о любви, о несправедливости и зреющих гранатах, — сказал Сароян. — Словом, о важных в жизни вещах.
Машина остановилась на обочине.
— Идем, — сказал он, вылезая.
Дождь зарядил уже не на шутку, но воздух оставался теплым и благоухающим.
— Вон там протестантское кладбище, — сказал он. — В той стороне — католическое. А здесь — армянское.
На Сарояне была старая шляпа, наверное, типа той, что носил престарелый продавец газет из пьесы «Годы нашей жизни». Он быстро-быстро зашагал по кладбищу. В темноте мимо проплывали черные надгробия.
— Там похоронен Левон! — сказал он. — Одна из сестер Люси, по-моему, здесь!
Трава мягко скользила под ногами. Сароян перешел на бег.
— Дядя Мигран, кажется, тут где-то!
Он остановился, тяжело дыша.
— А знаешь, на кладбище все кажутся похожи, будь то католик, протестант или армянин. Но все-таки есть и что-то свое. Не знаю что, но есть. Он вытер лоб, мокрый от пота и дождя.
— Пойдем, — сказал он. — Пора домой. Сыро здесь.
Потом, когда мы попрощались, Сароян обнял меня. Меня царапнула его колючая щека. Его щетинистая полная щека.
— Отцы и дети всегда разные, — сказал он. — Но они и похожи. Может, и ты это откроешь для себя. Я всегда гордился твоим отцом, а теперь горжусь тобой, это же говорит о чем-то, правда?
Он крепко пожал мне руку, надел шляпу, запахнул на себе куртку, потому что поднялся ветер, сунул руки в карманы, сел в машину и покатил по «долине, где зреет виноград, наливаются персики и сводят с ума ароматы олеандра», он ехал домой, где его ждали картонки, чемоданы и маленькая портативная пишущая машинка.
Я смотрел, как он удаляется, по-прежнему ощущая прикосновение его жесткой щеки.
VI
Итак, в свой день и час я отправился в Армению — в Советскую Армению, а точнее, в Армянскую Советскую Социалистическую Республику. Сароян сказал, что Армения есть. Отлично, думал я, съездим, посмотрим. Устроить поездку оказалось нелегко, но и не слишком трудно. Мне сказали, что в Советской Армении существует Комитет по культурным связям, который, возможно, заинтересуется организацией такой поездки. Нужно было писать письма, встречаться с официальными представителями в ООН. Советские русские были малоприветливы и вели ни к чему не обязывающие разговоры. Советские армяне пришли в ооновскую столовую, принесли бутылку армянского коньяка в бумажном пакете, обсудили игру баскетбольной команды «Нью-Йорк Никс» и сказали, что «нет никаких проблем». Поездка была устроена. Через три месяца.
Уже с самого начала я знал, что предстоит непростое, многоплановое путешествие. И не без авантюры: потому что, в конце концов, что такое шесть тысяч миль полета, как не авантюра, даже если это шесть тысяч томительных и скучных миль. Это полет в прошлое, но это же и захватывающее путешествие в сегодняшний день. Хотя еще неизвестно, что за прошлое я там найду и чье настоящее. Предстоящая поездка и воодушевляла меня, и тревожила. Меня охватывало новое беспокойство при мысли о том, что многие годы я склонен был обходиться без своих армянских корней и чуть было не лишился их. В то же время моя армянская принадлежность не особенно бросалась в глаза, что играло некоторую защитную роль. Армянское происхождение ощущалось мною как нечто из области сновидений. Всю мою жизнь Армения и армяне оставались для меня сном, в котором и она, и они маячили, почти мерещились — где-то там, вдалеке. И вот теперь я отправляюсь в странствие по своему сну. Что увижу, то увижу. Что найду, то мое.
Полет, ощущение полета… полета. И однажды майской ночью мы вылетели. Внизу проплывали облака и мерцающие огоньки. Мы с женой, два современных человека, сидели в неудобных креслах под слоем газет, журналов и книг (словно в защитной обертке), в душном салоне аэрофлотовского лайнера, который прошивал темноту безоблачной ночи.
Жена дремала рядом, у нее на коленях лежал номер «Тайма» и книга по византийской истории. На полу у ее ног лежала внушительных размеров сумка, набитая книгами об Армении, я прихватил их с намерением почитать об армянах по прибытии «на место». Я посмотрел на «Тайм» с портретом французского премьера на обложке. Вспомнилось моложавое лицо папы на обложке того же «Тайма» многолетней давности. По правде говоря, мне казалось, что его лицо с годами не меняется. У него на лице всегда лежала печать замкнутости, собранности.
— Твой отец человек очень сосредоточенный, — сказала мне как-то мама.
Интересно, думал я, а как бы он посмотрел на мое предприятие? И решил, сам не знаю почему, что он едва ли пришел бы в восторг от моего решения.
Тогда на память мне пришел сон, виденный в ночь перед отлетом, в Нью-Йорке, далеко не безмятежный. Этот сон часто снился мне в юности, когда мне не было еще и двадцати пяти. А в первый раз он мне приснился после смерти отца. Вот что это был за сон: мы живем во Франции, я еще маленький. Едем с папой по залитой солнцем дороге. По обеим сторонам от нее стоят высокие деревья. Зеленые поля. Развилка дороги. Указатель «В АЭРОПОРТ». Сворачиваем туда. Этот аэропорт хорошо мне запомнился, он был как настоящий. Маленькие самолеты тридцатых годов — аэропланы. Грунтовая взлетная полоса. Красный «сачок» для ветра. Посреди летного поля стоит большой синий самолет. Отец направляется к нему. Всходит по трапу. Потом оборачивается. Манит рукой. Бегу вприпрыжку по траве. Но только я поднимаюсь на последнюю ступеньку, отец заходит внутрь. Заглядываю в дверь. Там страшная тьма. Черная. Нигде больше я не видел такой жуткой темени, как тогда во чреве самолета. Потом каким-то образом снова оказываюсь на траве. Дует ветер. Синий самолет улетел.
Этот сон всегда лишал меня покоя. В нем было столько солнца и ужаса. Я недоумевал, с чего вдруг он приснился мне теперь? В тишине летящего лайнера я сжал руку жены. Она зашевелилась, но не проснулась. Свет в салоне притушен. Впереди нас виднеются локти русских пассажиров. Снаружи царит уже иная чернота — чернота беззвездного неба. Я поддался минутной слабости, и мне захотелось вдруг спуститься на землю, вернуться в то далекое время, на то загородное шоссе к тем высоким деревьям, полям и пышной зелени, и чтобы мы с отцом сидели рядом, в одной машине. Я каждый раз спрашивал себя, почему мы свернули к аэропорту? Куда вела та, другая дорога?
В полудреме я посмотрел в иллюминатор. Вижу — отец. Заглядывает в иллюминатор, щурится, пытается что-то разглядеть. Приподнимаюсь в кресле. Но, конечно же, это я сам, мое отражение в стекле. Щурюсь, пытаясь высмотреть что-то в ночи.
Теперь позвольте сказать несколько слов про Арарат. Он уже был отчетливо виден. Мы пролетали над турецкой границей, пожалуй, милях в пятидесяти от него. Это было ранним ясным утром. Солнце золотило крыло самолета, сверкали голубые снега Арарата. Зрелище необыкновенное. Я никак не ожидал увидеть что-нибудь подобное. Ведь сколько я перевидал всяких картин, изображающих Арарат в «эффектных» ракурсах и кричащих красках. Каким я ожидал увидеть его? Неважно. С возрастом мы начинаем привыкать к тому, что сказочные великаны нашего детства тают на глазах: дуб в бабушкином саду, он и через тридцать лет тот же дуб, но с каждым годом он становится меньше и меньше, он уже не такой внушительный, он уже не такой большой. А иначе и быть не могло (думаем мы), и как это мы тогда напридумывали о нем столько легенд? Но Арарат не стал меньше. Часть моего сознания, наверное, англосаксонская часть, твердила мне, что вся необычайность этого зрелища, а зрелище было поистине необычайным — на горизонте вздымается араратская громада, — объясняется всего лишь игрой природы, геологической диковинкой. И действительно, в отличие от большинства высоких гор, Арарат не имеет предгорий и примыкающих к нему хребтов. Арарат вообще — это две вершины: одна поменьше, а рядом собственно Арарат, высотой около семнадцати тысяч футов. Сам же Араратский массив, как его называют, стоит особняком, в одиночестве — грандиозная пирамида или храм народа майя, поднимающийся к нам, в небеса. Другая же часть моего сознания переживала глубокое потрясение, подобное тому, что испытывает, наверное, археолог, когда перед ним высится величественное древнее творение, некий бог, осознавая (даже душою современного человека), что в древности люди в самом деле почитали его как бога, поклонялись ему, взирали на его холодный лик со страхом и благоговением, слагали о нем сказания и мифы, жили у его подножия, населяли окрестности божествами. И Ковчег должен был неизбежно пристать именно сюда! А куда же еще?
Дородный русский пассажир поднялся со своего места, перегнулся через наши кресла и показал на великую гору, от которой наш самолет уже отворачивал.
— Арарат, — сказал он. — Здорово, да?
Мы кивнули в ответ. Да.
— За горой у американцев радар, — сказал он с ухмылкой и сел.
— Что он хотел этим сказать? — спросила жена.
— Он хотел оказать, что Турция входит в НАТО, — ответил я.
— Как обидно, что армяне больше не владеют этой горой, — сказала она.
— Такой горой невозможно владеть! — сказал я с таким жаром, что и сам удивился.
Жена тем временем нагнулась, чтобы уложить книги в сумку. Посмотрела на меня и говорит:
— Как интересно ты сказал, — и добавила: — А знаешь, я готова поклясться, у тебя в глазах стояли слезы, когда ты смотрел на гору.
— Ничего подобного, — ответил я резко и зло, и продолжил: — Я никуда не возвращаюсь.
А потом мы приземлились.
VII
Ереван — столица Советской Армении, на его месте некогда стояла северная урартская крепость — Эребуни. В туристских справочниках — это простенькие буклеты, отпечатанные на любительском уровне, — сказано, что население Еревана на сегодняшний день составляет семьсот тысяч человек. И путеводители, очевидно, не ошибаются; во все стороны расходятся широкие проспекты, узкие улицы, скромного вида жилые дома, учреждения, какие-то магазины и толпы народу. Город обрамлен полукружием холмов. Повсюду торчат новые многоэтажки. В большинстве своем — бледно-розовые, целые кварталы розовых домов из камня. Нельзя сказать, чтобы они очень ласкали взор, но они, по крайней мере, сработаны не так грубо, как блочные дома, виденные мною в других социалистических странах. Бетонные коробки в Москве произвели на меня жуткое впечатление. В Ереване, кажется, подобных кошмаров нет.
Май месяц. Весна. Но очень жарко. Все затянуло пеленой зноя. Холмы, которым, судя по всему, полагается быть ярко-зелеными, в мареве приобрели оливковый оттенок. Голубое небо выцвело. Мы в центре города. Всюду, куда ни глянь, люди, люди, люди. На тротуарах толчея. В сквериках полно народу. Вдруг меня осенило: мы на Балканах, в безымянной балканской столице, в воздухе висит пыль и выхлопные газы автомобилей (автомобили — везде). Чувствуется, что здесь не бедствуют, но и не роскошествуют. Мужчины носят свободного покроя костюмы или рубашки с короткими рукавами, стоят, сидят, подпирая стены домов, играют в шахматы на скамейках в парке под сенью пыльной листвы.
Мужчины! Только сейчас до моего сознания дошло: они же все армяне. В этом городе, можно сказать, живут одни армяне. Если и есть тут русские — светловолосые, в теле, лица крупные, подбородки тяжелые — из тех, что летели с нами в самолете, то они, должно быть, удалились в свой русский квартал или разошлись по массивным, новой постройки, административным зданиям, мимо которых мы проезжали по дороге из аэропорта. Теперь у всех смуглые лица, темные волосы, карие глаза — причем не столько сами лица, сколько выражение лиц у них смуглое, оно оставляло ощущение смуглости. Армяне!
Отель, в котором мы остановились, построен из того же розового камня. В нем, на первый взгляд, есть что-то непривычное, странное, но потом он начинает нравиться. Он большой и старомодный, выходит на главную площадь — площадь Ленина. Как и следовало ожидать, на площади стоял памятник Ему, но не в самом центре, а с краю, достаточно скромный, выдержанный. Других признаков советского стиля вокруг отеля и внутри, пожалуй, не было. На нашем этаже сидела, само собой, вездесущая дежурная по этажу, но классической армянской внешности: полная, черноволосая женщина, устроившись в плетеном кресле, она смотрела телевизор.
Номер наш был такой же большой и старомодный: обыкновенная комната и впридачу кабинет, это наверняка позаботился Комитет по культурным связям. Здесь простая деревянная мебель, пианино. Я присаживаюсь ненадолго на стул. Номер с пианино, наша комната… в Армении. Чувства у меня были смешанные, я и сам не знал, какие мысли роились у меня в голове.
Мы вышли на улицу. Рядом небольшой парк, на входе продают мороженое. Чистильщик обуви, «сидение для клиента» тщательно отделано кожей, на солнце сияют начищенные до блеска медные украшения. В парке мы опять увидели играющих в шахматы мужчин. С полдюжины детей раскачивались на качелях. У них большие карие глаза. Армянские дети! Веселая летняя сценка! Под ногами вьется пыль парковых дорожек. Из-за деревьев раздается детский смех. Хотелось обнять их — всех. Но я не мог. Внутренний голос говорил мне: раз ты оказался здесь, тебе нужно общаться. Но я не мог. Я понимал, что речь не о том, чтобы броситься обнимать первого встречного, — я достаточно уравновешен, и моя сдержанность не подводит меня в такие моменты, — мне хотелось почувствовать истинное тепло, не тепленькую книжную сентиментальность (как в данном случае). Старики и ребятишки в парке! Летняя сценка! Армянская сценка! А во мне все застыло.
— Вот это армянин! — услышал я голос жены.
Я повернул голову в ту сторону, куда она глядела. Там, вокруг шахматистов, собрались зрители. Чуть поодаль стояли молодые пары лет по двадцать. Изо всех выделялся один: высокий, курчавый, красивое, мужественное лицо. Я сразу понял, который из них привлек ее внимание, но все равно спросил:
— Который?
Жена улыбнулась. И как-то сразу засмущалась.
— Ну, — сказала она, — ты и сам знаешь, который.
Она была в растерянности.
— Тот, в голубой рубашке. Такого разве проглядишь?
Я снова посмотрел на него. Он и в самом деле был незаурядной внешности: видный молодой мужчина. Но я почему-то не нашел в себе силы ответить, откликнуться. И это поразило меня. Я понимал, что дело тут не в какой-нибудь примитивной ревности, причина тут вовсе не в нем. Ощущение было такое, будто меня поймали, словно я попался на чем-то — на том, что я сам переживал по поводу армянской внешности и в чем мне очень не хотелось признаваться.
И тут за спинной у нас раздался голос. Кто-то обращался к нам по-английски:
— Я так и знал, что найду вас здесь. Хороший парк, правда?
Мы обернулись и увидели человека с широкими квадратными плечами, в коричневом костюме, средних лет, среднего телосложения, грубые черты лица и что-то похожее на улыбку.
— Позвольте представиться, — сказал он. — Меня зовут Саркис. Я — не гид. Ваш гид — замечательный молодой человек, который вечно занят. Я ваш друг.
Сказав это, он шагнул вперед, неуклюже пожал руку жене, а меня заключил в объятья.
— Добро пожаловать в Армению! — воскликнул он.
Как бы вам описать этого Саркиса? Сказать ли, что он был беспокоен и суетлив, что это был коротконогий человек в коричневом костюме (довольно необычное одеяние для такой жары), или вспомнить, как он размахивал руками и жестикулировал, когда рассказывая что-нибудь, а может, представить его как друга? Саркис, который объявился вдруг, нежданно-негаданно, словно из ниоткуда, шагал теперь рядом с нами. Тайна его появления вскоре раскрылась, но от того не перестала быть менее удивительной. Действительно, он не гид и не переводчик, а школьный учитель английского языка, но, по собственному выражению, он «поддерживает связь» с Комитетом и время от времени предлагает свои услуги гостям — приятным гостям.
— Я был уверен, что вы окажетесь приятными гостями, — сказал он, когда мы переходили улицу, возвращаясь на площадь. — К тому же вы армяне, а армяне всегда рады друг другу, ведь так?
Я кивнул. И заметил улыбку на лице жены. Она легко шагала, радуясь, что мы нашли друга или, по крайней мере, «личное общение», а не какого-нибудь деревянного гида, чего мы так опасались. Мне показалось, что она симпатизирует армянам больше, чем я.
— Ваш отец жив? — спросил Саркис.
Я сказал, что нет.
— Насколько мне известно, он был писателем, как и вы, — сказал Саркис. — К сожалению, я ничего не читал из его книг. Он бывал когда-нибудь в Советской Армении?
— Нет, ни разу, — сказал я.
— Жаль, — сказал Саркис. — Уверен, ему бы здесь очень понравилось. Он был бы восхищен достижениями армянского народа.
— Да, вне всякого сомнения, — сказал я.
Саркис обратился к жене:
— А вы были знакомы с его отцом?
— Нет, как ни прискорбно, — ответила она.
— Уверен, он был замечательным человеком, — сказал Саркис. — Армянские мужчины становятся замечательными отцами. Армянин бережет свою семью как святыню и ради нее готов на все.
Мы стояли в центре площади, у фонтанов. Я думал: «Когда же он, наконец, прекратит свою болтовню об отцах — о моем отце, об армянских отцах?» Я разозлился на себя за то, что мне в голову могла прийти такая глупая, наивная мысль, а на Саркиса за то, что он заставил меня задуматься об этом.
Жена, похоже, заметила во мне перемену настроения.
— Что с тобой? — спросила она.
Саркис услышал ее слова. Была в нем, очевидно, гибкость и сообразительность.
— Что-нибудь не так? — спросил он. — Вы, наверное, устали с дороги. Простите меня за излишнюю говорливость. Видите ли, здесь у нас не так уж часто удается пообщаться на иностранном языке.
Я думал, ведь это такой своеобразный, обаятельный человек, чем же он меня так раздражает, почему я так зол на него?
— Я, наверное, проголодался, — сказал я.
Мы направились к отелю.
— Перекусите пока, — сказал Саркис, — а я займусь тут кое-какими делами, а потом отвезу вас в одно очень интересное место.
В гостиничном ресторане мы нашли столик. Ресторанный зал был просторный, с высокими потолками, повсюду сновали официанты, заходили посетители (армянские официанты! армянские посетители!), и все говорили не по-русски, а по-армянски. К нам подошел сияющий официант и вручил внушительных размеров меню, почти все блюда из которого были вычеркнуты. Мы заказали бастурму, салат из овощей и бутылку белого вина. За соседним столиком сидело четверо мужчин. Они потягивали коньяк и пели — мелодия была мягкая, почти нежная.
Я снова ощутил веселый настрой, но что-то меня угнетало. Жена живо делилась впечатлениями о городе. Я сидел молча и слушал, прислушивался ко всему, что происходит вокруг.
— Что случилось с тобой там, у фонтанов? — спросила она.
— Да ничего, — сказал я.
— Может, из-за отца?
— Наверное, не без этого, — сказал я. — И сам не знаю.
— Но ведь армяне всегда ведут такие разговоры, — сказала она. — Ты же сам мне говорил. Ты не должен принимать это так близко к сердцу.
— Конечно, — согласился я, а потом добавил, чтобы высказать то, что думал: — Знаешь, я не уверен, что так уж люблю армян.
— Ты и сам знаешь, что говоришь не то, — сказала она и улыбнулась.
Пение за соседним столиком переросло в бравурный марш. Официанты хлопали в такт. Мы выпили еще немного вина и доели салат, который в основном состоял из горького, острого лука.
На улице снова показался Саркис. Он восседал за рулем старого прогулочного автомобиля советского производства неизвестной мне марки. Это была роскошная машина с налетом помпезности. Обивка вылиняла, видны следы перегородки между салоном и кабиной водителя, на боковых окнах занавеси из полосок: наверное, у лимузина было романтическое прошлое — тихие скромные деловые встречи или бурные похищения, а может, и то и другое.
— Машина, разумеется, не моя, — сказал Саркис, который, казалось, был доволен. — Я позаимствовал ее в Комитете. Она, конечно, государственная.
— А я-то надеялась, что она армянская, — сказала жена.
— Не думаю, — сказал Саркис. — Это вы шутите?
— Нет, не шучу, — ответила она.
— Сегодня армяне в Армении производят множество полезных и нужных вещей, — сказал Саркис. — Как это говорят в Америке… продукция? Армяне производят электронную продукцию. Они производят вычислительные машины. Очень хорошие машины. Вот! — Он показал на горизонт, где поднималось облако черного дыма. — У вас это называется «загрязнение окружающей среды», но мы еще не так богаты. У нас это называется «индустрия».
— Мы поедем на завод? — спросил я, потому что уже приготовился к тому, что нас будут возить по заводам и фабрикам.
— Нет, — сказал Саркис. — Не сегодня. Этим займется Комитет. Сегодня же, в день вашего приезда, мы поедем в особое место, священное место. Нет такого армянина, который не хотел бы там побывать. Памятник жертвам геноцида.
Мы сели на переднее сидение рядом с Саркисом. Он вел машину с классической наставнической небрежностью, окрыленный быстрой ездой.
— Я вообще-то нечасто сажусь за руль, — сказал он с обезоруживающим видом. — Правда, когда-то у меня долгое время был мотоцикл.
Мне показалось неуместным спрашивать, что стало с мотоциклом.
Мы ехали по одному из широких проспектов, по прямой и длинной дороге, вдоль которой росли деревья. Дорога вела к полукольцу холмов.
Когда мы подъехали ближе, оливковый оттенок листвы сменился темно-зеленым. У дороги стояли дома, росли цветы. Мне вдруг показалось, что мы очутились в другой стране: Балканы остались позади, в запыленном городе — мы едем теперь по знакомому уголку Европы. Скромные дома с оранжевыми черепичными крышами, красные цветы в садиках. У дороги бродят козы.
Но потом и это европейское впечатление улетучилось. По обеим сторонам дороги тянулись поля с желтой травой, сухие, ровные, засыпанные камнями. Далеко, на фоне горизонта, виднелись рощицы, отдельные дома, а еще дальше — громада Арарата — он стоял не прямо напротив нас, но все господствовал над местностью, его вершина была вровень с облаками.
— Каждый армянин, откуда бы он ни был, должен побывать у этого монумента, — говорил Саркис. — Должен прочувствовать трагедию своего народа, стоя перед ним. — Он обратился к моей жене: — Армянский народ испытал нечеловеческие мучения, — продолжал Саркис: — Невыносимые страдания. Знаете ли вы, что пережил наш народ?
— Да, я читала об этом, — сказала она. — Это в самом деле страшно.
— А-а, читали, — сказал он. — Ваш супруг, должно быть, хороший армянин. Он понимает, что об этих вещах нужно говорить во весь голос. Он дотянулся до моей руки и сжал ее.
— Вы рассказывали ей, что творилось в Битлисе и Ване? Вы рассказывали ей, как турки забивали армян дубинками до смерти? Как они пытали наших мужчин и насиловали женщин?
Он повернулся к жене.
— А известно ли вам, моя дорогая, что они сжигали священников, распятых на крестах, закалывали штыками младенцев? Да, да, младенцев. Они убивали маленьких детей своими ножами и штыками. О, это кошмарные, чудовищные злодеяния!..
Саркис смотрел прямо перед собой. В глаза бросалась желтизна полей, что проплывали за окном. Арарат был сновидением. Спустя некоторое время он произнес:
— Армяне не могут предать забвению то, что случилось. Это был геноцид. Первый геноцид в мировой истории.
Казалось, мы едем уже очень долго, в то время как не прошло и часа с тех пор, как мы выехали. Некуда было деться от жары. Вокруг пустынно — одни только золотистые поля, сверкающие на солнце. Саркис остановил машину. Мы прибыли на место.
Мы поднялись по каменным ступеням. Дальше вела дорога, выложенная камнем.
— Вы бы сняли свой пиджак, — посоветовал Саркис.
Я снял пиджак и был почему-то благодарен ему за эти слова. В полумиле от нас возвышалось необычное сооружение. Оно напоминало с виду некий Стоунхендж — из земли, под наклоном к центру, росли колонны. Стоунхендж из наклонных плит.
— Как красиво! — услышал я восклицание жены. — Необыкновенно!
— Красиво, а как же! — сказал Саркис.
Он шел, опережая нас на шаг. Я почему-то обратил внимание на его тяжеловатую, медлительную походку, а еще на его живот, который казался не мягким и рыхлым, а твердым и плотным — настоящее брюшко политического деятеля.
Вдруг он остановился и сорвал цветок с газона, который был разбит по краю дороги. Посмотрел на меня.
— Это нашим погибшим, — сказал он.
Я чувствовал, что и он, и моя жена смотрят на меня. Куда ни глянь, всюду поля, убегающие вдаль. Я знал, что где-то рядом растут цветы, но я не замечал никаких цветов. Я шел и шел.
В кольце из наклонных колонн стояла металлическая чаша, в которой горел вечный огонь.
Мы стояли под нависающими колоннами и смотрели на пламя в чаше.
— Подумайте о тех армянах, которые были убиты, — сказал Саркис почти шепотом. — Подумайте о наших замученных соотечественниках. Задумайтесь о том, что значит быть армянином.
Его голос был едва слышен, а казалось, он гремит у меня в ушах. Я чувствовал, что ничего не ощущаю. В голове пронеслось видение: солдаты времен первой мировой войны, из кино, медленно идут по раскисшему полю, их косит пулеметный огонь, все в замедленной съемке, они падают, извиваясь, молча, беззвучно. Саркис подался вперед и протянул мне цветок.
— Я сорвал его, чтобы дать вам, — сказал он.
Я посмотрел на него.
— Не могу, — сказал я.
Какое-то мгновение мы глядели друг другу в глаза. Не знаю, что говорили наши взгляды.
— Ну, пожалуйста, — сказала умоляющим голосом жена.
Цветок… что-то похожее на лютик… лежал в моей ладони. Я сделал несколько шагов и положил… нет, осторожно бросил его в чащу с огнем. Повернулся и медленными шагами удалился от чаши, вышел из-под нависающих плит.
Саркис и жена шли чуть поодаль. Они говорили о мемориале.
— Каждый год, в апреле, — рассказывал Саркис, — армяне со всего Еревана приходят сюда поклониться. Некоторые даже пешком.
Я думал, ведь я проделал такой путь, подошел так близко и вот оказался не в состоянии приблизиться и подать руку.
Вдали, сбоку от меня, виднелся Арарат — его синий силуэт, проступающий в голубоватой дымке. Арарат казался таким же молчаливым, как и выжженные поля и все вокруг. А я думал: «Как странно, когда у тебя нет родины». Вдруг откуда-то подул ветер, поля заволновались, пришли в движение. Послышался смех жены. На ветру, который снизошел на нас с голубой горы, раскачивались цветы.
VIII
На протяжении последующих нескольких дней я жил странной затворнической жизнью. Это выражалось в том, что я пользовался любой возможностью, чтобы посидеть в номере и почитать свои книги.
Даже моей жене это показалось подозрительным:
— Ты приехал в Армению только для того, чтобы сидеть в гостинице? Да выйди, осмотрись, наконец!
Это не совсем соответствовало действительности. Так просто, конечно, нас в покое не оставили бы. Наш официальный гид, важный, чиновного вида молодой человек по имени Вартан, давал о себе знать каждый божий день либо по телефону, либо являлся собственной персоной со списком достопримечательностей (школ, заводов и церквей), которые мы должны были посетить. То же и Саркис. Мой более чем сухой тон у Вечного огня его ничуть не обидел. И он прилагал все усилия, чтобы быть нам чем-нибудь полезным и тем самым внести свою лепту в нашу поездку.
Но кое-что все-таки соответствовало. Да, я совершал иногда прогулки по пыльному городу, заглядывал в древние церкви, высидел вместе с Саркисом целый спектакль «Отелло» (на армянском), но жил я в те дни целиком книгами и в гостиничном номере. Я даже не знал толком, что же я хочу вычитать в этих исторических трудах. Я говорил себе: «Через прошлое я обрету настоящее» или что-то в этом роде. Так или иначе, я сидел, зарывшись в старинные книги.
Прошлое Армении по-прежнему волновало меня. Но чем больше я читал, тем больше расплывалось мое понимание «прошлого Армении». С одной стороны, Армения существовала в истории в виде сносок и примечаний. Чтобы найти Армению в классических трудах по персидской, арабской и византийской истории, ее нужно искать в алфавитных указателях — вот она, «Армения: сс. 51-57; сс. 120-124; с. 237». И так далее. Но с другой стороны, я понимал, что за всем этим слышатся отголоски реальных событий, стоят реальные люди. Мой народ.
Я сделал для себя открытие: оказывается, армяне были солдатами, воинами. Способности к военному делу, о которых говорит Ксенофонт, и искусство верховой езды, привитое персами, подвинуло многих армян на военное поприще в византийскую эпоху. Например, в большой книге Прокопия об изгнании Юстинианом варваров из Рима можно найти имена по крайней мере десятка полководцев-армян. Был такой Нарсес, удивительный, непостижимый старик — полководец Нарсес, тоже армянин, в прошлом главный казначей Византии. В возрасте семидесяти лет он назначается главнокомандующим византийской армии и отправляется из Константинополя в мрачные италийские провинции, чтобы свергнуть остготского короля Тотилу. И Нарсес исполняет повеление Юстиниана — убивает Тотилу и побеждает варваров, которые «немедленно сдались сами и сдали свои города», пишет Прокопий. «Так за царствование Юстиниана Рим был взят в пятый раз, и Нарсес тот же час послал императору ключи от города». Он представлялся мне грозой, легендарной фигурой, из тех личностей, от которых из глубины веков доходит мерцающий свет — свет далеких звезд. Нарсес Армянин, наместник Италии.
Что за удивительный народ! Очевидно было, что армяне занимали ключевые посты в Византийской империи на протяжении столетий. Они были полководцами, императорами. Вот, к примеру, Лев V (813—820). «Что же касается его происхождения, то хорошо известно, — пишет современный ему историк Георгий Монах, — что происходит он из армянской земли, чем и объясняется, по мнению некоторых, его упрямство и тяжелый нрав». Существовала династия, основателем которой был Василий I, выходец из армянских крестьян, родом из Македонии. Он пришел в Константинополь двадцатилетним юношей, «вошел в доверие» к императору, потом сослужил ему службу, убив его строптивого дядьку, а затем и самого императора, и возложил императорские обязанности на себя. По-видимому, из него вышел неплохой император, во всяком случае, по мнению историков: «сильный» византиец, он разбил сарацин, держал всех в ежовых рукавицах, увеличил армию, поддерживал живой интерес к законодательной реформе и любил побороться в послеобеденное время.
В какой-то период армян можно было видеть практически на всех ступенях иерархической лестницы империи. «Заметно было присутствие армян и в духовной жизни Византии, которая очень оживилась в IX веке», — пишет Д. М. Лэнг в книге «Армения — колыбель цивилизации». «Видными фигурами… были такие деятели частично армянского происхождения, как Иоанн Грамматик, Цезарь Бордас, Лев Философ… А также патриарх Фотий, тоже наполовину армянин, чье бурное патриаршество ознаменовалось наметившимся расколом между Восточной и Западной церквами».
Спустя некоторое время после смерти Василия I империей правил триумвират (самый мощный в ту пору политический союз в мире) — два соправителя и один полководец — все трое армяне. Впоследствии, естественно, появился император — Василий II — последний в династии. Он носил прозвище «Bulgaroctonus», т. е. «Болгаробойца». И вот почему: после победы в битве над болгарами Василий приказал ослепить пятнадцать тысяч плененных болгар, причем так, чтобы каждому сотому выкалывали только один глаз, дабы он смог довести до дому остальных своих товарищей. Рассказывают, что царь болгар Самуил при виде своего бредущего войска умер на месте от удара.
Я не мог не заметить, какой притягательной силой обладают эти кровожадные армяне. Первым идет Тигран Великий. За ним два Василия. И впрямь Болгаробойцы! Нечасто приходится читать такие отталкивающие истории. Представьте, сколько нужно времени, чтобы ослепить пятнадцать тысяч человек. Представьте, какой длины была вереница пленных. Представьте себя на месте девяносто девятого или хотя бы сотого. Может, «притягательная сила» — сильно сказано. Но все равно не думать обо всем об этом я не мог.
Потом я заинтересовался армянскими полководцами — армянским боевым духом. И это я — убежденный противник всей и всяческой военщины! Однажды я зачитывал жене небольшой отрывок, обнаруженный у Прокопия, про командующего византийской кавалерией Иоанна Армянина, который во времена императора Велизария хитростью и смекалкой победил вандалов где-то в Северной Африке.
Выслушав, жена сказала невозмутимо:
— Не понимаю, к чему все твои изыскания? Конечно же, армяне храбрый народ.
— Разве в этом дело? — сказал я, и сам не очень-то представляя, в чем дело.
Как-то жена сказала:
— Саркис хочет сводить нас на художественную выставку.
— Но ты же видишь, мои исследования в самом разгаре, — сказал я.
Мне казалось, что слово «исследования» придаст моему упрямству больше солидности.
— К тому же в Армении нет особо выдающихся художников.
— Я не знала, — сказала жена.
— Сходи ты, — сказал я. — Если будет что-нибудь стоящее, я потом тоже схожу.
— Ладно, — сказала она.
Вместо того чтобы заниматься исследованиями, я пошел гулять. Стояла страшная жара; всюду пыль. Я шел по затененной стороне улицы, стараясь держаться ближе к зданиям. Казалось, нигде не найти прохлады. Женщины несли круглые караваи хлеба. Мужчины молча стояли в дверных проемах подъездов. В конце улицы расположился мороженщик и продавал детям мороженое в стаканчиках. Я шел и думал: «Саркис пытается отнести меня к армянам, но к армянам определенной разновидности. Ох уж эта мне резня! Ох уж этот их шовинизм, шовинизм, порожденный невзгодами!»
На той стороне улицы стояло большое сооружение, напоминающее ангар. Люди входили и выходили из него. Вошел и я. Это оказался колоссальный колхозный рынок. Пол посыпан опилками. На прилавках — груды овощей. Я решил купить немного апельсинов для нас с женой, потому что в гостинице, похоже, фруктов было не достать. За прилавком стоял молодой продавец: золотые коронки, крестьянское лицо. После того как я заплатил ему за шесть апельсинов, он положил сверку еще один.
— Вильком, — сказал он, что должно было означать «Welcome» — «Добро пожаловать».
Я поблагодарил его и хотел было доплатить, но он замахал руками, стал отказываться. Тогда я подарил ему шариковую ручку, которая, кажется, пришлась ему по душе. Вильком, Вильком.
Всюду, куда ни глянь, апельсины, апельсины. Продается и редис — всплески розового с зеленым. Пожилые торговки за прилавками. Головы повязаны платками, нижняя часть лица скрыта под платком, я кожа обветренная, грубая, слоновья. Армянки старой родины. Это же и есть старая родина. Никогда прежде я не встречал таких женщин — кожа слоновья, глаза медвежьи, глаза старых медведиц.
По дороге в гостиницу я думал: «Продавец апельсинов увидел во мне американца. Неужели я так похож на американца? И американец ли я?»
Жена вернулась с выставки в приподнятом настроении.
— Нельзя сказать, чтобы картины были очень уж хороши, но они стараются изо всех сил, — сказала она. — Мы встретили одного из Саркисовых учеников, здоровый такой парень и большой умница. Во всяком случае, он производит такое впечатление. Посидели, попили лимонаду.
Я читал свою книгу. Хотелось спросить у жены, на кого я похож: на американца, на армянина или на кого другого? Но вопрос показался мне глупым.
Однажды утром, у почты, мы с Саркисом разговорились о литературе.
— Вы читали Абовяна? — спросил он.
— Нет, не читал, — ответил я. — Я вообще очень мало читал армянских авторов.
— Жаль, — сказал он. — У нас есть выдающиеся писатели.
— Да, знаю, — сказал я.
— Кроме Абовяна, у нас есть Туманян, Берберян. Исаакян, Агаронян, ну и, конечно, Раффи. Слыхали о нем?
— Да, но никого из них не читал.
— Как жаль, — сказал он. — Но Сарояна вы читали?
— Сарояна читал, — сказал я.
— Он великий писатель, — сказал Саркис. — Он велик и в мировом масштабе. Если хотите, могу дать вам почитать что-нибудь из Абовяна.
— Почитаю с удовольствием, — сказал я.
Мы пожали руки на прощание и хотели уже разойтись по своим делам. Но Саркис задержался.
— Может, к ним нужно причислить и вашего отца?
— Не знаю, — сказал я. — Не так уж это важно.
— Не так уж важно… — повторил Саркис. — А знаете, я вот все думаю, неужели он тоже был такой, ко всему безучастный? — сказал Саркис, улыбнулся, помахал рукой на прощание и зашагал прочь, на ту сторону площади.