«Наша Среда online» — Самое раннее воспоминание. Ночь. Кто-то в сером сидит на стуле рядом с моей кроватью и смотрит на меня. Мне страшно. Наутро серый человек превращается в груду одежды, наброшенной на спинку стула. Мне явно не больше трех лет. Мы живем на Красноармейской улице у метро «Динамо». Квартиру не помню, но, по рассказам матери, это была огромная коммуналка из одиннадцати комнат. В каждой – по семье. Нас четверо: мать, отец, старшая сестра Вера и я. Живем в девятиметровке.
Другое воспоминание. Мы гуляем с матерью вдоль какой-то чугунной ограды, подходим к воротам. «Здесь работает папа, — говорит она. – Это Академия Жуковского». Много позже, уже после смерти отца, мне — взрослой женщине — часто снятся эти ворота. Во сне я пытаюсь в них войти. Но туда нельзя – часовой требует пропуск.
…В 1956 году отцу дали две смежных комнаты в трехкомнатной квартире на Ленинском проспекте. Одна комната большая, с желтыми обоями. Другая маленькая, с красными. В маленькой – две большие деревянные кровати, застланные китайскими шелковыми покрывалами. Они алые, расшитые большими золотыми птицами. Отец уже подполковник, и его заработок позволяет, как тогда говорили, «обставиться»: у нас солидная мебель – дубовый гардероб, сервант, книжные полки до потолка, пианино «Ростов-Дон»…
Здесь мне точно уже три года. Мы с сестрой почему-то спим в маленькой комнате – на удобных кроватях, родители – в большой. Мать – на диване, отец – на раскладушке. Его любимая шутка на старости лет: «Напишу мемуары и назову их «Тридцать лет на одной раскладушке»». По всей видимости, они руководствовались принципом: «Все лучшее – детям».
В конце коридора – еще одна комната. Там живут соседи: старуха-мать и её немолодая дочь. Они проскальзывают по краю моего сознания, почти не зацепив его: их смутные фигуры в длинных халатах то возникают в общем коридоре, то исчезают… Помнится, у них обеих волосы были собраны на затылке в пучок… Позже их сменяет большая семья с детьми и внуками. Глава семейства работает фотографом. Время от времени он запирается в ванной комнате, и тогда щель под белой дверью становится красной. Я знаю, что он там проявляет пленки, и входить нельзя. Как-то раз я все же не утерпела и приоткрыла дверь. Там, в залитой красным светом ванной комнате, я успела разглядеть спину соседа, в чёрном рабочем халате, колдующего над какими-то лоточками, и услышала страшный крик: «Закройте дверь!»
Семья большая, и мать семейства Ольга Борисовна, маленькая, голубоглазая, рыжая, все время что-то жарит, варит, печет на общей кухне. В памяти почему-то застряла следующая сцена.
Ольга Борисовна в голубом ситцевом переднике в весёлый белый горошек стоит на кухне. В руке у нее большой острый нож. Перед ней на разделочной доске трепещет рыба, зеркальный карп. Рот у рыбы раскрыт, жабры раздуваются. — «Рыба-рыба, — поет Ольга Борисовна, — как мне тебя жалко, рыба!» И взмахнув ножом, ловко оттяпывает у карпа голову. Серебряное тело карпа подскакивает и начинает прыгать на доске. – «Ай!» — вскрикивает Ольга Борисовна.
После них в этой комнате окончательно поселяется холостой летчик.
Память выхватывает сцены из прошлого произвольно, в соответствие со своей, не всегда понятной мне логикой.
…Вот солнечный зеленый луг. В густой траве – дети в белых панамках. Это детский сад на летнем отдыхе. Большой изумрудный кузнечик выглядывает из травы. Я пытаюсь поймать его, но он больно бьет меня по пальцам чем-то острым.
…Вот наш двор на Ленинском проспекте. Осень. Мокрый асфальт густо усеян желтыми и красными листьями. На маленькой платформе, сколоченной из грубых досок, сидит человек без ног. Под платформой – металлические колесики. Человек отталкивается от асфальта чем-то вроде круглой биты, зажатой в его руке. Платформа трогается с места. Я боюсь, что доски развалятся, и он упадет.
— Дуся, это кто? – спрашиваю я няню.
— Инвалид, — отвечает она. – На фронте ноги оторвало.
Платформа медленно движется в нашу сторону. Проезжая мимо нас, человек задирает голову и смотрит на Дусю пронзительно-синими глазами:
— Что, красавица, замуж за меня пойдешь?
И, не дожидаясь ответа, снова отталкивается битой от земли. Мы смотрим ему вслед.
— Ох, горе! – вздыхает Дуся.
…Песочница под большим красным грибком. Мы со Светкой и Сережкой, моими приятелями из соседней квартиры, вооруженные совочками и формочками, делаем куличики из песка. «Берия, Берия, вышел из доверия, — весело запевает Светка. – А товарищ Маленков надавал ему пинков». Нам с Сережкой нравится новая песенка, и мы радостно подхватываем: «Надавал ему пинков!»
Из всей многочисленной родни мы единственные, кто живет в Москве. У нас все время кто-то гостит. То отцовские родственники из Еревана, то материнские – из Баку. Мне уже пять лет и, благодаря матери, я неплохо ориентируюсь в семейной истории. Я знаю, что отец родился в Армении, в деревне с труднопроизносимым названием – Брнакот. И фамилия у него под стать родной деревне – Мкртычев. Попробуй — выговори! Его братья и сестры почему-то — Мкртчяны. Это еще сложнее – пять согласных подряд! А в невесть каким образом сохранившемся паспорте моего покойного деда и вовсе стоит – Тер-Мкртычев. Отец с семнадцати лет — в Москве. Но на каком этапе его жизни фамилия стала оканчиваться на «ев», не знаю. Отпадает от нее и приставка «тер», свидетельствующая о том, что в роду были священнослужители.
Эта фамилия еще долго будет причинять мне массу неудобств. При заполнении различных справок и анкет ее все время путают: то напишут Мукуртычева, то Марктычева. И потому позже, начав публиковаться как писатель, я решительно меняю ее на девичью фамилию матери – Габриэлян.
Мне нравится, что родственников так много. Они всегда приезжают с большими плетеными корзинами, в которых полыхают разноцветные южные фрукты: багровые гранаты, бледно-желтые груши, розовые персики… Что везут обратно, домой, не помню. В памяти сохранилась единственная сцена:
Мамина сестра из Баку тетя Виргиния сидит за столом и раскладывает по коробочкам из-под мармелада белые кусочки сахара. «Это — Мусе, — говорит она. — Это – Розе, а это – Кате». Стало быть, везет подарки не только родне, но и соседям.
Детей любят и охотно с ними возятся. До сих пор помню одну игру, которую затевал с нами дядя Иосиф, муж отцовской сестры тети Клары.
Дядя сидит на стуле, мы с сестрой — напротив него на диване. «Где мой носик? – спрашивает дядя. – Где он?» Правая рука его начинает подниматься вверх в поисках пропавшего носа. Мы заворожено следим за действиями руки. Шевеля пальцами, она медленно приближается к его лукаво улыбающемуся лицу. «Где мой носик? – снова удивленно вопрошает дядя. – Где же он?» И тут рука совершает резкий рывок и хватает дядю за кончик носа. «Вот он, мой маленький!» — радостно восклицает он. Мы с сестрой хохочем – внушительный армянский дядин нос никак не тянет на «маленький».
Бывали и курьезные случаи.
Звонок в дверь. Мать идет открывать.
— Кто там? – спрашивает она.
— Миша Мкртычев здесь живет? – отвечает из-за двери мужской голос с сильным акцентом.
— Здесь, — говорит мать.
Открываем. На пороге стоят трое смуглых усатых мужчин с чемоданами.
— Мы Ваши родственники, — радостно сообщают они. – Двоюродные племянники жены дяди Мишиного троюродного брата. Я — Гагик, а это Овик и Ваник.
Такие имена я слышу впервые, и на мой московский слух они звучат как уменьшительно-ласкательные, что-то типа «Вовик» или «Валерик», совсем не подходящие для взрослых дяденек. Я прыскаю в ладошку.
Мама делает мне страшные глаза и любезно говорит усачам:
— Проходите.
По растерянному выражению ее лица можно догадаться, что она не только впервые видит их, но даже и не подозревала об их существовании.
Они втаскивают в прихожую чемоданы, начинают снимать ботинки:
— Мы ненадолго, всего на пять дней.
Тут до матери доходит, что это не короткий визит часика на два, а нечто более серьезное. И она делает робкую попытку отбиться от непредусмотренного вторжения:
— Но у нас спать негде. У меня сестра из Баку гостит. С детьми.
— Ничего-ничего, — дружно успокаивают ее усачи. – Газету на пол постелем, ляжем. Газеты у вас есть?
— Есть, — вздыхает мать.
Прожив у нас пять дней, новоявленные родственники навсегда исчезают из нашей жизни.
Хотя, по тогдашним меркам, семья наша считалась вполне обеспеченной, мать и отец были людьми непритязательными.
Отец, восьмой ребенок в семье, лишился обоих родителей в 1918 году, когда ему был всего один год от роду. И вместе с двумя своими сестрами оказался в приюте. Вспоминать об этом он не любил. Однако из его обрывочных рассказов, а также со слов его сестер, знаю, что жизнь в приюте была страшной. Основной темой их воспоминаний были голод, вши и массовые смерти приютских детей. Позже из приюта их все-таки забрал один из родственников, дядя Самсон.
Так что бытовые претензии отца были невелики. Мать тоже была неприхотлива.
Несколько лет назад, разбирая отцовские бумаги, я обнаружила письмо, которое он прислал из военного санатория матери: «Дорогая Тамара! Доехал благополучно. Устроился хорошо. Кроме меня в комнате всего пять человек. Целую тебя и детей. Твой Миша». Внизу дата – 1956 год. Комментарии, как говорится, излишни.
До сих пор помню отцовский коричневый костюм, в течение двадцати пяти лет надеваемый по праздникам. Все попытки матери заставить его купить новый натыкались на его искреннее недоумение: «Какая ты странная, Тамара! Хороший костюм, ни одной дырки».
Справедливости ради надо заметить, что, помимо родительской неприхотливости, и сама послевоенная ситуация в стране не очень-то способствовала развитию тяги к роскоши.
Вспоминается такой эпизод. Кажется, я тогда уже училась в седьмом классе. На экраны только что вышел художественный фильм «Республика ШКИД» о беспризорниках времен гражданской войны. Мне он очень нравился, и мы со школьными подружками посмотрели его, наверно, раз семь. Особенно нравились жалобные песни беспризорников. Мы помнили их наизусть. И вот как-то раз, возвращаясь в автобусе с очередного просмотра, мы с моими подружками Таней и Людой тихонько затянули:
По приютам я долго скитался,
Не имея родного угла.
Ах, зачем я на свет появился?
Ах, зачем меня мать родила?
Мужчина в шляпе неодобрительно косится на нас, однако молчит. Но когда мы доходим до слов «По буржуйским, по толстым карманам стал рубли и копейки шмонать», он не выдерживает и кричит:
— Прекратите, сейчас же прекратите! Безобразие!
— Это из фильма, — возражаем мы.
— Из какого фильма?
— «Республика ШКИД», в «Авангарде» идет.
Какая-то старушка жалостливо разглядывает нас, потом спрашивает:
— Вы, девочки, детдомовские?
— Почему? — недоумеваем мы.
— Так одеты ж одинаково.
Мы смотрим друг на друга. И впрямь. На всех трех – почти что одинаковые зимние пальто серо-буро-малинового цвета, на головах — вязанные платочки: у Тани и Люды – серые, у меня – белый, отливающий в желтизну.
Да, тогда, в 50-е – 60-е годы, Мосторг не баловал нас разнообразием подростковой одежды. Да и взрослой тоже. Если у кого-то и случались модные вещи, то это значило, что их не купили в магазине, а «достали», то есть раздобыли с большой переплатой у спекулянтов. Выручал также частный пошив.
В соседней с нами квартире жила искусная портниха тетя Зина, и мама заказывала ей платья из материалов, выдаваемых отцу для пошива военной формы. Таких платьев на моей памяти было два. Я в детстве тоже щеголяла в юбке, перешитой из отцовских брюк. Кстати, юбка эта мне очень нравилась, мне в ней было комфортно, и заставить меня надеть что-то более «красивое» можно было только со скандалом.
Мать очень любила Баку. Она переехала в Москву в двадцатипятилетнем возрасте, когда вышла замуж за отца. По всей видимости, она тосковала по этому городу, где прошли ее детство и юность. «А вот у нас в Баку…» — часто рассказывала она.
Материнские рассказы служили объектом общесемейного подтрунивания и розыгрышей. Где-то в начале шестидесятых, а может, чуть раньше, в Москве стали «крутить» индийские фильмы с Раджем Капуром. «Бродяга я-а-а-а! Бродяга я-а-а-а!» — пел с экранов кинотеатров обаятельный индиец. Популярность его в нашей стране была огромной.
И вот как-то раз за общесемейным чаепитием сестра Вера с невинным лицом спрашивает у матери:
— Мам, а ты знаешь, кто такой Радж Капур?
— Кто? – заинтересовывается та.
— Бакинец.
— Правда?! – радуется мать.
— Гы! – хохочем мы с сестрой. – Гы-гы-гы!
К нам присоединяется отец:
— Ха-ха-ха!
— Дураки! – обижается мать.
Индийские фильмы пользовались большим успехом. Там было много солнца, экзотической природы, красивых женщин в ярких сари и благородных мужчин, неизменно к концу фильма одерживавших победу над коварными злодеями.
…Я сижу в маленьком зале какого-то клуба между матерью и ее подругой тетей Шурой, нашей соседкой по подъезду. Мне, наверно, лет семь. Идет фильм «Неприкасаемая». На экране разворачиваются драматические события. Героиня фильма, кажется, ее звали Шама, из низшей индийской касты «неприкасаемых» влюблена в юношу из высшей касты. Но брак между ними невозможен, его родители и все общество этого не допустят. Он тоже влюблен в нее, но еще не знает о том, что она «неприкасаемая». То здесь, то там в зале раздаются всхлипы. И вот настает кульминационный момент – он все узнал! Всхлипы становятся громче. Справа от меня рыдает тетя Шура, слева – заливается слезами мать. Я верчу головой во все стороны – рыдает зал. В носу у меня начинает пощипывать, губы кривятся — и в общее рыдание вливается и мой горестный плач.
Может быть, сейчас, за давностью лет, я не совсем точно передаю содержание фильма. Но общую атмосферу в зале помню хорошо. Нет, я вовсе не смеюсь над этими слезами. Ведь плакали-то не от дурных чувств, а от сострадания. Хотя после войны у всех хватало и своего горя: у кого муж не вернулся с фронта, у кого – отец… У мамы в самом начале войны пропал без вести ее любимый брат девятнадцатилетний Виген. Где-то в конце войны нашу бабушку разыскала девушка, которая работала медсестрой в госпитале, где дядя лежал раненный в ногу. Госпиталь заняли немцы. Ей удалось бежать. Он, с раздробленной ногой, не смог. Умирая в 2004 году, мать в бреду все время звала его: «Вигенчик! Вигенчик!»
Много позже, уже после смерти мамы, нам удалось обнаружить дядин след на немецком сайте в списке советских военнопленных. Мы послали туда запрос и получили следующий ответ:
«Высылаем Вам все имеющиеся у нас документы. Согласно записям в этих документах Ваш родственник попал в плен 20.07.1941 года, до 11.10.1942 года он находился в лагере офлаг 57 Белосток, после этого он находился в лагерях шталаг 13А Зульцбах-Розенберг и офлаг 13Б Нюрнберг-Лангвассер. Умер 22.11.1942 года в лагере Нюрнберг-Лангвассер и был похоронен на кладбище Нюрнберг».
Память перескакивает через события и даты – то вперед, то назад…
…Мне пять лет. Я просыпаюсь оттого, что все тело зудит.
— Мама, — зову я, — у меня чешется!
Прибежавшая мать задирает мою ночную рубашку, и мы видим, что у меня на груди и на ногах красуются мелкие красные пятнышки.
— Миша! – кричит мать. – Вызывай врача! У ребенка скарлатина.
В комнате появляется отец. Он внимательно разглядывает пятнышки, затем переводит взгляд на стену.
— Клопы! — уверенно говорит он.
Клопы еще долго сопровождали нашу жизнь. Их травили, посыпая плинтусы дустом, прибегали к помощи керосина… Тщетно! Они на какое-то время исчезали, но вскоре появлялись вновь и весело маршировали по стенам.
Из тех времен мне запомнился рассказ отца об одном оригинальном способе борьбы с этими зловредными насекомыми.
Его старший брат дядя Коля где-то в середине тридцатых годов приехал в Москву учиться в МГУ. Поселился в общежитии. И там его стали донимать клопы. Тогда он передвинул свою кровать на середину комнаты в надежде, что туда клопам не добраться. Однако шустрые насекомые успешно преодолевали расстояние от обоев до кровати и вновь злодейски нападали на спящего. Пришлось придумать новый способ: дядя стал на ночь поливать из чайника пол вокруг кровати в уверенности, что одолеть водное препятствие клопам уж точно будет не под силу. Не тут-то было! Клопы стали взбираться по стенам на потолок и прыгать оттуда прямиком ему в постель.
Находчивость клопов явно вызывала у отца восторг, потому что в этом месте рассказ прерывался его хохотом, и мне так и не довелось узнать, чем же увенчалась дядина борьба с изобретательными насекомыми.
Любимое занятие, начиная с пяти лет, рассматривать фотографии.
Вот старшая сестра Вера на даче с детским садом. За спиной плакат: «Спасибо товарищу Сталину за счастливое детство!» На обороте карточки – дата: 1953 год. Вот красивый черноглазый мальчик в черкесске с газырями. На голове у него — огромная белая папаха. «Это твой дедушка Ваня, мой отец», — поясняет мать. «А почему он Ваня? – удивляюсь я. – Ты же Тамара Вагановна!» «По-армянски – Ваган, по-русски – Ваня. У нас во дворе все дети звали его дядя Ваня». «А!» На обратной стороне фотографии красивым старинным шрифтом — надпись «Придворный фотографъ Его Императ. Велич. Шаха Персидскаго Д. Ростомянъ. Удостоенный подарков и наград от Его Императ. Величества Государя Императора Николая Александровича, от Его высочества Эмира Бухарского, от Католикоса Всех Армян. Баку, Колюбякинская ул. Телефон № 688. Негативы сохраняются». Я знаю, что этот дед умер еще до моего рождения. Но слово «умер» звучит совсем не страшно, а скорее также сказочно и таинственно, как «шах персидский».
Вот покойная бабушка Нина, мамина мать, в честь которой меня назвали – молодая женщина с длинными распущенными волосам перед зеркалом. Оттуда на нее смотрит точно такая же женщина.
А это отцовский друг дядя Саша. Он иногда приходит к нам в гости со своей женой тетей Атой, красивой приветливой узбечкой с яркими миндалевидными глазами. А это дядя Арон, другой его друг…
А вот я, трехмесячная: из белого кокона с любопытством вглядывается в меня крохотное личико с широко распахнутыми глазами.
Фотография следует за фотографией. Я плыву в едином потоке живых и умерших, дедов и прадедов, бабушек и прабабок, родственников, друзей отца и подруг матери, знакомых и незнакомых…
По утрам отец везет меня в детский сад. Ехать далеко, на двух транспортах: сперва на троллейбусе — до метро «Калужская» (ныне – «Октябрьская»), затем с пересадкой – до «Динамо».
В детском саду интересно. Особенно – музыкальные занятия. Мы сидим на маленьких стульчиках и поем:
Мишка с куклой громко топают,
Громко топают, посмотри!
И в ладоши звонко хлопают,
Звонко хлопают: раз-два-три!
По залу в танце-пантомиме ритмично движутся мальчик с девочкой. Она – кукла, он – медведь. На словах «раз-два-три» все дружно хлопают в ладоши.
На стене – два портрета: «дедушка Ленин» и «дедушка Сталин». Позже портрет второго «дедушки» оттуда убирают. Кто-то из детей объясняет мне: «Сталин совершил ошибку». По всей видимости, это уже двадцатый съезд партии – разоблачение «культа личности».
Хорошо помню нашу воспитательницу Тамару Алексеевну, седую, с пышными волосами, собранными в пучок. Летом, когда детский сад выезжает на дачу, она запускает в большой таз с водой головастиков, и мы имеем возможность наблюдать, как день за днем они изменяются, превращаясь в маленьких лягушат.
Но самое интересное – Новый Год. Нас наряжают в карнавальные костюмы. Несколько девочек преображаются в снежинок. На них – марлевые пачки, короны из серебряной фольги… Остальных одевают в костюмы народов СССР: русский, молдавский, узбекский… Я – таджичка. На мне длинная широкая рубаха с вышивкой и шаровары. На ногах – мягкие сапожки. Белобрысый Вовочка, наряженный в грузинскую чоху, восторженно смотрит на меня. «Ты – мой пончик!» — говорит он.
Дом наш Ленинском проспекте — большой, кирпичный, восьмиэтажный. По воскресеньям огромный двор заполняется детворой. Кто прыгает на одной ножке, играя в «классики», кто колотит об стенку красным резиновым мячом. Играют в «жмурки», «прятки», «салочки»… Любители изящной словесности, усевшись на скамейке, рассказывают друг другу страшные истории: «Гроб на колесиках», «Черная рука», «Желтая старушка»…
«Вот идет она ночью по кладбищу мимо бани…» — зловещим шепотом вещает рассказчик. «А зачем баня-то на кладбище?» «Ну, мало ли… Может, помыться кто захочет». «Кто?!» От страха начинает болеть живот.
Иногда во дворе появляется дядя Витя из соседнего подъезда. Он оживленно жестикулирует и разговаривает сам с собой. То в недоумении разводит руками, то пожимает плечами. Мы знаем, что это следствие фронтовой контузии и он совершенно безобидный. И все же при виде него делается как-то не по себе.
На скамейках у подъездов – старушки. Хорошо помню бабушку Евсееву, маленькую, сухонькую, с неестественно белым, прозрачным лицом, испещренным множеством мелких морщинок, и такими же прозрачными голубыми, почти бесцветными глазами. Говорят, что ей сто лет. Даже летом, в самую жару, она одета в теплый черный ватник, на голове – серый пуховый платок. Она часами, молча, сидит на скамейке перед палисадником, у нее за спиной на высоких стеблях полыхают розовые мальвы. Ее вид завораживал и пугал меня. Мне казалось, что так выглядит смерть. Однако розовые мальвы за ее спиной внушали смутную надежду на то, что за смертью есть что-то еще.
Первый класс. Учительница Галина Васильевна, молодая, с короткой стрижкой. Она кажется мне ослепительной красавицей.
— Дети, — говорит она, — Никита Сергеевич Хрущев на съезде партии сказал, что через двадцать лет мы будем жить при коммунизме. Все будет бесплатное.
Я подсчитываю: сейчас мне восемь лет, значит, тогда будет двадцать восемь. Как долго еще ждать! Но все равно – здорово!
У нас появляется телевизор «Рубин». Изображение черно-белое. По вечерам показывают мультики. Особенно нравится мне мультфильм про Кукурузу – «Чудесница». Жизнерадостная Кукуруза из южного колхоза едет на Север. На перроне ее пытаются отговорить от этой затеи пузатый Арбуз и Виноград с длинными, лихо закрученными усами: «Куда ты? Замерзнешь!» Но отважной Кукурузе холода не страшны. На северном вокзале ее с хлебом-солью встречают Сноп, Овес, Ячмень, Пшеница и Стручковый Горошек. А потом появляются злые Сорняки. У них зверские физиономии, острые зубы… Они кривляются, скалятся и залихватски поют под гитару: «Мы овес, пшеницу сгложем! Кукурузу уничтожим! На полях останется труха. Ха-ха!» Завершается фильм радостной пляской кукурузных початков. Повязанные деревенскими платочками, они кружатся, притопывают ножкой и весело поют: «Я – культура хлебная, я и ширпортребная!» И поочередно превращаются кто — в крупу, кто — в маргарин, кто — в пастилу. А кто-то даже — в мыло и тройной одеколон. Сейчас я понимаю, что это была агитка, пропагандировавшая кукурузную кампанию, затеянную Хрущевым, когда по всей стране, включая самые неподходящие для этого районы, стали сеять кукурузу. Мать нашего соседа, приехавшая из деревни погостить к сыну, вовсю кроет эту государственную затею: «У, наворотил делов!» Судя по всему, Хрущева уже сняли. Но сам мультик был очень веселый.
Опубликовано в журнале «Литературная Армения», 2025, № 4
Фото из личного архива Нины Габриэлян публикуются впервые специально для «Нашей Среды online»