«Наша Среда online» — По соседству с магазином «Армения» на Тверском бульваре работает замечательный Музей-мастерская Сергея Тимофеевича Конёнкова (1871-1974). Музей был открыт в 1974 году, к столетнему юбилею скульптора.
Конёнкова ещё при жизни называли «русским Роденом». В своём самобытном, разноплановом творчестве, в котором он опирался на великие античные образцы и русское народное искусство, он развивал традиции модернизма и соцреализма.
Большая дружба связывала Сергея Конёнкова с деятелями армянского советского искусства. В Музее-мастерской помимо большого числа знаменитых работ разных периодов (гипсовый автопортрет, созданный Конёнковым к своему 80-летию, бюст его жены Маргариты Конёнковой и скульптура «Магнолия», «Читающий татарин», «Камнебоец», «Самсон», портреты Иоаганна Баха, Никколо Паганини, Владимира Ленина, Сергея Рахманинова, Чарльза Гильдера, Надежды Плевицкой, Максима Горького, Фёдора Достоевского. Среди них наиболее известен портрет Альберта Эйнштейна) есть замечательный бюст С. Н. Базальянц.
В своей книге «Пластика жизни» советский, армянский и российский скульптор, художник-живописец, график, педагог. Народный художник СССР, Лауреат Государственной премии СССР Николай Багратович Никогосян оставил воспоминания о плеяде советской культуры. Рассказывает он и о дружбе с Сергеем Тимофеевичем Конёнковым.
Мы предлагаем нашим читателям познакомиться с несколькими фрагментами этого большого эссе.
Мне посчастливилось познакомиться с Сергеем Тимофеевичем Конёнковым в самый первый год, как он возвратился с чужбины в 1946 году. Быть поклонников и другом человека, который намного старше тебя и превосходит тебя во всех отношениях — это прекрасно! Я пользовался его советами, расположением и духовной поддержкой — дай Бог, если в чём-то, в малом смог ответить на его доброту.
…Шёл 1948 год — разгар сталинизма. Очередное собрание секции скульпторов рассматривало вопрос о приёме в члены Союза художников скульптора Конёнкова. В президиуме пять человек, и среди них Конёнков. Собравшиеся сидели с каменными лицами в молчаливом ожидании. «Слушание дела» открыл председательствовавший в тот день скульптор Писаревский — партийный секретарь и бывший моряк. Его выступление не соответствовало привычному канону: смешно было говорить о дипломе художественного вуза, о творческих возможностях нового члена, когда речь шла о Конёнкове. Писаревский сразу же начал с его «политического облика» — это тоже входило в канон. Итак, мы услышали: «Когда в стране была засуха, с урожаем очень плохо и царила разруха, тогда Конёнков оставил нас и уехал в капиталистическую страну. Ему не нужна революция, его не устраивал рабочий класс. Сейчас наша страна укрепилась, стала могучей страной-победительницей, и он приехал и хочет стать членом Союза. Кто желает высказаться по этому поводу?»
В зале царило гробовое молчание, и я решил нарушить его. Я всегда открыто и бурно выражал какие-то свои несогласия, за что не раз получал нарекания, доходило дело и до угрозы исключения из Союза. И сейчас снова говорил громко и горячо приблизительно следующее: «Чтобы судить художника, нужно знать его жизненный путь. Нам известно, что творчество Сергея Тимофеевича Конёнкова уже в начале века занимало особое место в русском искусстве. Он, так сказать, одним из первых вложил основы национальной традиции в современную русскую скульптуру. Мы принимаем в члены Союза выдающегося русского скульптора, бывшего в своё время членом Российской академии художеств. Знаменитый оперный певец Фёдор Шаляпин тоже уехал из нашей страны и умер за границей. Но мы ценим его заслуги и гордимся его талантом. Сергей Тимофеевич в нашем деле личность такого же масштаба, как Шаляпин, и имеет свои заслуги перед русским народом. Мы боимся сказать это в полную меру, потому что он жив и, слава Богу, находится среди нас. Я прошу безоговорочно принять его в члены Союза художников».
Наша беседа в тот вечер и сблизила нас с Сергеем Тимофеевичем и положила начало многолетней дружбе.
С тех пор я часто бывал у Сергея Тимофеевича дома, но в мастерскую он приглашал меня редко. Когда я впервые оказался там, я задал нелепый вопрос, за который мне потом стало стыдно: «Сергей Тимофеевич, покажите, пожалуйста, ваши инструменты, которыми вы создаёте свои удивительные, сказочные деревянные скульптуры».
Он лукаво посмотрел на меня и сказал:
-Вы хотите знать, какими инструментами я работаю по дереву? — И показал десять пальцев: — Вот самый лучший инструмент скульптора! Но он должен иметь также голову и сердце. А что касается того, чем обрабатывать дерево, то для этого люди давным-давно придумали вот такие стамески. — Он вытащил из ящика несколько образцов и добавил:
-И ещё скульптор должен чувствовать материал.
На протяжении всех лет нашего знакомства Сергей Тимофеевич поражал меня своей добротой. Эта доброта жила в нём, она составляла его сущность. Но не следует понимать дело так, что он был этаким добреньким, кротким человеком. Нет, он к людским поступкам относился с резкой определённостью. Особенно не терпел жестокости во всех её проявлениях.
Однажды вечером, не вспомню, по какому поводу, я пришёл в гости к Сергею Тимофеевичу. Мы сидели в гостиной, мебель для которой он сделал своими руками. Среди гостей были жена художника Кончаловского и дочь художника Сурикова Ольга Васильевна, искусствовед Ксения Степановна Кравченко. Мы пили чай, беседовали, и я с интересом слушал их рассказы. Вдруг откуда-то влетела моль, обыкновенная моль. Маргарита Ивановна, жена Конёнкова, попыталась поймать её ладонями, но ей не удалось. Тут моль полетела в мою сторону. Я подпрыгнул и ловко убил её. Сергей Тимофеевич всерьёз встревожился, строго посмотрел на меня и сказал:
-Как вы могли убить живое существо? А ещё говорили, что работаете над композицией «Весна»! Весна — это пробуждение, это любовь к природе, это — жизнь, а вы посмели уничтожить живое!
Тогда я шутливо ответил:
-А как же прикажете поступить с этой молью, которая ест мои штаны, не обращая внимания на моё финансовое положение?
Сергей Тимофеевич улыбнулся, мягко взял меня за руку и ласково сказал:
-Эх, Нико, Нико, разбойник Нико!
Наша беседа продолжалась…
В 1945 году я работал скульптором на строительстве Дворца Советов. Не прошло и полутора лет, как дело было остановлено, а проектная организация занялась объектом МГУ. Меня назначили главным скульптором под руководством архитектора Льва Владимировича Руднева. На огромной территории, где предстояло возвести здание МГУ, спиливали деревья и выкорчёвывали пни. Когда я увидел огромное скопище корней, у меня сразу возникла идея отнести их в мастерскую Конёнкова. Я обратился к Рудневу с просьбой помочь мне получить разрешение на вывоз и организовать машину. Лев Владимирович с радостью согласился, как только узнал, что корни предназначены Конёнкову. «Конечно, конечно, — сказал он. — Конёнков великий скульптор, а его деревянная скульптура — просто чудо. Наверняка из этих пней он создаст много великолепных произведений, которые обогатят наше искусство».
И вот в десять часов вечера я стоял у дверей мастерской Конёнкова.
-Сергей Тимофеевич! Я привёз вам две машины корней. Они стоят во дворе.
Когда он увидел доверху наполненные деревом машины, он обрадовался, как ребёнок, которому подарили игрушку, о которой он мечтал всё детство.
-Нико, я благодарен тебе всей душой и хочу преподнести тебе одну из своих работ.
Он обвёл вокруг взглядом, снял с постамента скульптурную голову и сказал:
-Вот портрет цыганки, я дарю тебе. Не стесняйся, бери.
Сильное впечатление произвела на меня эта деревянная скульптура. Не прошло и два года, как привезённые мной корни были пущены в работу. И каждый раз, когда я смотрел на возникшие из них скульптуры, я испытывал радость причастности к их жизни.
В 1950-е годы к Конёнкову стали относиться недоброжелательно и даже враждебно. Уже не помню, по какому случаю шло совместное собрание ленинградских и московских художников в клубе МВД. Ведущий собрание стал зачитывать список людей, выдвинутых в президиум, и попросил их занять свои места. В зале присутствовал и Сергей Тимофеевич Конёнков, однако в список он включён не был. Я поднял руку, прося слова. Ведущий отказал мне. Я стал настойчиво требовать. В зале знали мой характер, стали шуметь, топать ногами и заставили дать мне слово. Я выскочил к трибуне, меня обуревало волнение, и я заговорил:
-Товарищи, я беру на себя смелость осудить ход собрания и считать его несправедливым. Посмотрите, пожалуйста, на длинный стол президиума. Вам не кажется, что это напоминает «Тайную вечерю» Леонардо да Винчи? Но великий художник изобразил в центре Христа, а сбоку Иуду. А я вижу много Иуд и без Христа. Я требую пригласить в президиум Сергея Тимофеевича и посадить его в центре стола.
Зал поддержал моё предложение бурными аплодисментами. Сергей Тимофеевич занял место в центре стола. Своим одухотворённым обликом, с длинной белой бородой, он действительно напоминал святого. В зале долго не смолкал радостный смех, мешая начать собрание.
Деревянные скульптуры Конёнкова удивительны. С каким деликатным мастерством он обращается с корнями, как чутко извлекает из них то, что нужно для выражения темы.
Обратимся хотя бы к портрету М.И. Конёнковой 1918 года. Корни перестают быть корнями, они подчинены художественной пластике. Это развевающаяся одежда, может быть, бальное платье, а то и просто необычная форма, нужная, чтобы подчеркнуть грациозную посадку головы и открытых плеч. И вот что ещё поражает: прошло более четырёх десятков лет, а портрет и сегодня сохранил сходство с оригиналом. Секрет в том, что Конёнков не копирует внешние черты модели, он видит гораздо глубже, видит те взаимоотношения, структуры, основа которых не меняется.
Многие деревянные скульптуры Конёнкова проникнуты истинно русским духом. Прежде всего те, что связаны со сказкой. Он был с детства окружён таинствами русской природы, слышал народные сказки, обогатившие мысль и фантазию художника, и первым из скульпторов он оценил красоту народного творчества и сам стал в ряды народных мастеров.
Ещё раз: нужно учиться у Конёнкова. Для меня он велик и потому, что он искренний, одержимый русский скульптор.
После знакомства со всем многообразием творчества мастера возникает вопрос: какая же тема ближе всего и роднее Конёнкову? Смело скажу — любовь к жизни. Ко всему лучшему в человеке, всему, что утверждает победу жизни на земле сегодня и завтра.