«Наша Среда online» — Не помню, как называется эта улица в центре Тбилиси, куда мне нужно было пройти. Сначала ты спускаешься вниз с Вукола Беридзе, закладываешь несколько поворотов по улицам старого купеческого армянского Сололаки с его все ещё восхитительными особняками, резными балкончиками, рассохшимися деревянными дверями, проемы их украшают диковинные узоры — гнутые, уже заржавевшие, с обрывами, будто это толстые нити, а не металлические прутья. Фасады многих домов, построенных при Российской империи, покрыты сатанинскими граффити, с отлетевшими фрагментами потускневшей облицовки: обнажаются все ещё крепкие, хоть и уставшие кирпичные кладки.
Потом ты выходишь на широкую улицу с обилием кафе и ресторанов: люди сидят за столиками, под тяжелой тенью платанов, отдыхая от жары, звучит американская музыка… Кажется, над всем этим нижним уровнем бытия повисло густое облако запахов базилика, сыров, винограда, пхали, вина или пива зедазени, что с усилием проходишь сквозь него, как будто опасаясь, что оно тебя затянет, как песня сирены.
Часто бросаются в глаза грузинские флаги или флажки, висящие на верёвках, как белье, вперемешку с евросоюзными. Последние то и дело всплывают по всему городу на рекламных экранах и предупреждают, что вот-вот и Грузия вступит в «свободный, демократический» мир.
С той стороны откуда-то сверху, из-под крыши здания в стиле модерн, отданного крупному банку, на тебя обрушивается почему-то уцелевшая великая эпоха, хоть и тронутая патиной, тленом, ускользающей красотой. В немом крике застыла пасть какого-то хтонического существа, и как будто из неё во весь этот городской шум вываливаются, как из рога изобилия, чудесные, любовно вылепленные рукой мастера цветы.
И вот я у отеля «Мариотт» на главной площади города — Свободы. Налево уходит не такой уж длинный, но всё-таки атмосферный, всегда оживленный проспект Шота Руставели с мемориалом памяти жертв апреля 1989 года: поставили перед знанием грузинского парламента этот уродливый куб, углы которого образуют крепко сжатые руки, те же, кто и организовал эту бойню.
А «Мариотт» — памятник архитектуры уникальной круглой конструкции был открыт в 1915 году. Удивительно, что уже истерзанная, агонизирующая, окровавленная Российская империя продолжала возводить белоснежные, будто крепостные стены, с колоннами, перед тем, как окончательно рухнуть.
Перед вами высится гранитный столб, почти на самом верху — невозможно золотые, что глазу больно, почти кичевые ионические волюты и над ними такой же золотой святой Георгий — подарок городу Зураба Церетели.
Переходим на другую сторону площади, где стоят продавцы со старыми советскими книгами, альбомами по искусству, путеводителями и картами, и вот, наконец, мы на той улице, где находится бюро туристической фирмы, откуда меня через час и заберёт автобус.
Я специально вышла пораньше из гостевого дома на Беридзе, который держат русские релоканты. Он располагается на третьем этаже дома, тоже красивого, с печальным фасадом. На двери всякие наклейки, большинство из них кодирует неизвестные смыслы, я распознала только жовто-блакитный флажок, а также тбилисского прайда (ЛГБТ – экстремистская организация, запрещена в РФ). На записной бумажке написано: take your shoes.
Первое, что вы заметите в состоянии хозяев тбилисской жизни взаймы, переступив порог и сняв обувь, тяжёлую затяжную депрессию. Их лица не выражают ни одной эмоции, как будто они питаются травой. Холодная умеренная сосредоточенность на своих внутренних чувствах, которые они не собираются транслировать приезжим. Особенно таким как я, ввалившимся в их пятиколонный мещанский мирок гераней и жарящихся на ужин полуфабрикатов, в ярком русском платке.
Время от времени им кто-то звонит, и мне становится ясно, что с эмигрантской сплочённостью здесь большие проблемы. Бежавшие из России живут здесь в изоляции: они были не нужны как местным, так и таким же, как они, яростным критикам «военного вторжения Путина на Украину». Из ряда разговоров было ясно, что все они в этом подполье напряжённо следят за событиями в России, жонглируют именами политологов, все подвергают критике и ледяной ненависти.
На следующее утро после приезда я вышла из этого гостевого дома ( пройдя из своей комнаты, которую я делила ещё с двумя молодыми женщинами — француженкой и японкой, через кухню и общую гостиную, наполненную как в картинах Босха, подверженного фобии пустоты, всяким уютным хламом и изящно сработанными вещичками с тифлисских блошиных рынков), чтобы уехать в намоленную Мцхету и монастырь Светицховели.
-Шен адгилобреви бичи хар? — спросил Виталик Серегу, когда мы стояли все у бассейна. Поодаль буйно росли гортензии и коварные юкки, длинные листья которых заострялись жесткими, длинными иглами, но они так великолепно цвели, выпуская белые стрелы.
— Чтооо?- переспросили мы одновременно вчетвером.
-Ты местный?
— Нет, — ответил наш новый приятель, с которым мы познакомились на днях и теперь болтались вместе по территории санатория и набережной, когда не было дождя. А он за три недели нашего пребывания в Кобулети лил как из ведра добрых две недели. Недаром Аджарию называют «мочевым пузырём» Кавказа.
— А откуда? Тоже из Москвы? — дерзко продолжал спрашивать Серегу Виталик. Я заметила, эти местные выработали здесь какую-то свою методу прощупывать приезжих, балансируя между нагловатостью и желанием поболтать.
— Из Легницы.
— Откуда??
— Из Польши.
— А. Понятно, — нейтрально сказал он.
Виталик в моей памяти жил все эти почти сорок лет собирательным кавказцем. Я тогда в национальностях мало понимала. Но грузина от армянина отличить могла. И знала от своей подруги, что в Нагорном Карабахе началась самая настоящая война, она как раз переписывалась с девочкой оттуда, у которой отец был азербайджанец, а мать армянка, или наоборот.
…Я, москвички Таня, Катя и Сергей из Легницы стояли у холодного бассейна, в котором никто не купался по многим причинам: из-за непогоды, из-за того, что в эти надели из-за грузино-абхазских событий началось повальное бегство из санатория. Девочки гуляли уже в ветровках, на Сереге, высоком и светловолосом и уже оформившемся телом в молодого мужчину, стильный джинсовый костюм. Чем-то неуловимым, ведь был «оттуда», конечно, отличался от нас, хотя общались мы все на равных.
Мы и трепались про Легницу, Серёга раздавал нам бумажные, отсыревшие злотые, потому что возвращаться отцу туда уже не надо было, получили назначение на новое место службы.
Я лично не знаю категорий людей, с первого слова понимающих друг друга так, как это бывает у журналистов и у детей офицеров. Стоит одному в разговоре, происходящем где-нибудь на том краю СССР, сказать: «Чемитка», как все понимали, что речь идет о грузинском военном санатории в Чемитоквадже.
Виталик был моложе нас, плотный, сбитый, вечно на нерве. Очень красив, но диковат, как и все пацаны, живущие в курортных городах, по виду всегда готовые на риск и чем-нибудь промышлять. Он часто подходил к нам поговорить, на душе у этого малолетки было сумрачно, мучился безответной любовью к москвичке Ларисе, яркой, выше его на голову девушке, словно сошедшей с обложки модного журнала. Впрочем, я впервые увидела её в белом платье, даже не спортивного кроя, а в белоснежном батистовом платье с поясом. Черные длинные волосы, презрение ко всем, мимо кого она проходила…
Впрочем, Виталик строил планы, что он ради неё уедет в Москву…
Стоял жаркий и душный из-за обильных ливней дождей аджарский июль 1989 года. Отец в апреле слетал на трагические события в Тбилиси. Я не помню, попал он в сам эпицентр или нет, но помню точно, что в апреле он из Ачинска, будучи заместителем начальника ВАТУ по воспитательной работе (так начали называть нач ПО), получив сведения, что на нашей военной базе Вазиани зафиксированы конфликтные ситуации местных с нашими курсантами, проходившими там стажировку. Мне было четырнадцать лет, и я только окончила восьмой класс. Мы детьми мало понимали суть «перестройки», но по бурлящим площадям, которые мы видели по телевизору, и жертвам каких-то непонятных митингов, и по сквознякам в темных пустотах уже не советского общественного сознания мы понимали, что надвигается на страну пусть пока, может, быть не такое уж страшное, но пока малопонятное.
Отец прилетел из Тбилиси, и через неделю вслед за ним пришла по почте открытка, которую он отправил нам. Несмотря на то, что он, политработник, понимал зловещее дыхание горбачёвщины, он вернулся домой воодушевлённым, влюбленным в грузин, и сказал:
-Девочки, в отпуск едем в Грузию.
Вопросов моя мама, когда не надо, не задавала. Она привыкла за эти годы гарнизонной жизни, что решение мужа надо принимать без разговорчиков в строю, в конце концов, она и сама была дочерью смершевца, родившись в Алитусе, в те годы, когда ее отец бил в литовских лесах фашистских сообщников, лестных братьев, получая иной раз свою пулю в ногу, которую бабушка могла сама достать ножом, когда мужа привозили после очередной вылазки.
…Когда я поделилась новостью о том, что мы едем в Грузию с матерью моей подруги, она лишь бросила, оторвавши смеющееся лицо от шитья:
-Кинжал с собой возьми.
Мы прилетели в Сухуми, и, выйдя из здания аэропорта, определили по многочисленным мужикам, кучковавшимся около уличных кафе, что в Абхазии не спокойно, и в Аджарии, наверное, тоже. Отец приставил нас к столику, купив нам бутылку тархуна, тогда для приезжих из Сибири он показался еще вкуснее, чем Фанта, и ярко-зелёным цветом он был похож на тропические растения. Впрочем, мы и были в тропиках, а точнее, в субтропиках. Каждая мелочь, увиденная в краю, куда давным-давно плавали аргонавты за золотым руном, мне казалась значительной и если она была в бумаге, как билет, афиша или вырезка из газеты, достойной вклеивания в мою толстую тетрадь, которая заводилась каждой советской девочкой и называлась «анкетой».
Отец исчез и вернулся через минут двадцать, кажется. Вскользь сообщив, что он только что говорил с пожилым абхазом, который вернулся из тюрьмы и абхаз этот сообщил ему подробности происходящего конфликта между грузинами и ими. Скомандовал, что нужно идти туда и сейчас подойдёт маршрутка, на которой мы поедем в Кобулети.
Поскольку у меня совсем в Тбилиси не было друзей и знакомых, я пошла в музей наивного искусства Пиросмани, чтобы как-то адаптироваться к реальности православного государства, идущего несколько десятков лет в Евросоюз, который это самое православие и ненавидит и повсюду истребляет. Я уж не помню, как было на излёте СССР, было ли в Грузии столько красных флагов, как теперь флагов Евросоюза, помимо прочего ещё и всплывающих на скринах рекламных щитов.
Я зашла в музей и на первом этаже сразу увидела экспозицию современной грузинской художницы: по всем залам были развешаны портреты одной девушки или двух, или даже трёх, выглядели они так, как будто их нарисовали пальцем.
Живопись, написанная хоботом слона или пушистый Иисус по сравнению с этим артом, поверьте, недосягаемая вершина мастерства. Косы персонажей на портретах торчали как пальчики сеятеля в разные стороны. Кажется, этим только они и отличались друг от друга, впрочем, величие замысла новейшего грузинского примитивиста еще подкреплялось тем, что развеска была вверх ногами. Да, ставшее доброй традицией этих постсоветских диких лет кураторское дегенеративное искусство, которое пришло на смену соцреализму и академизму.
Я поднялась наверх и облегченно вдохнула: ну вот же он, Пиросмани, причем рядом находились работы советских художников и скульпторов.
Обойдя еще несколько залов, я уткнулась в какой-то глухой проём, которое снова надо было назвать «Освобожденное от кровавой гэбни и сталинского тоталитаризма искусство». Тут лежала бронзовая скульптурная постмодернистская собака с сосцами, которую автор увидел как истощённую советскую экономику. Об этом как раз и рассказывала этикетка.
Следующим музеем стал исторической, он тут же, в основании проспекта Руставели в замечательном имперском здании, ему несказанно повезло, в отличие от других шедевров зодчества 19 и 20 века он был не расписан сатанинскими граффити и не залеплен рекламой фастфуда.
На ресепшене музея, в огромном таком вестибюле был терминал, через который надо обилечиваться. Поскольку мои дети, кошки и все мои друзья знают о моем техническом и топографическом кретинизме, я обратилась к такому здоровому парню за стойкой, в майке, в татуировке и, кажется, в дрейдах. Манеры его были между холодным дружелюбием, высокомерностью и готовностью бежать на майдан. Как раз в Грузии незадолго до моего вторжения и проходили здесь митинги против закона об иноагентах. Я попросила его помочь купить мне билет.
Он спросил: для жителей Грузии одна цена, для иностранцев эта. Он ткнул пальцем в монитор, показывая, что изучение грузинской истории будет стоять для меня примерно как поход в кафе.
Пиросмани мне обошёлся столько же, в тысячу.
Когда меня назвали в Грузии иностранцем, я все же думала, что ослышалась, и решила спросить :
-И для русских тоже?
Решительно не хотелось признавать, что в здание, которое создавалось в империи или СССР, надо входить с таким финансовым обременением.
-Да, — сказал парень, — неважно откуда вы: из России или Уганды, для вас ЭТА цена.
Я была не расположена дискутировать с ним по поводу возможности вхождения Грузии в Угандийскую империю, и протянула лари в эквиваленте моего ужина.
Оказывается, чтобы сейчас проехать из абхазского Сухума до аджарского Кобулети, нужно ехать через краснодарский Армавир, Минводы и далее по списку. А раньше по побережью этот путь на маршрутке можно было проделать за четыре часа.
Я написала «аджарский Кобулети», и думаю, не очень-то ошиблась, Аджария по большому счету уже не грузинская, тут властвует турецкий капитал и их правила жизни.
Сами грузины страшно гордятся уровнем развития туристической приморской индустрии, не вполне осознавая, что тюркизация их черноморского побережья несёт большие угрозы, как впрочем, и для всего нашего региона.
А в июле 1989 года в аэропорту Сухуми, за полчаса поговорив с местными мужиками за столиком в кафе на открытом воздухе, он собрал полную объективку по ситуации и скомандовал: «Нужно идти туда, и сейчас подойдёт маршрутка, на которой мы поедем в Кобулети».
Мы поехали по абхазским дорогам, которые скоро станут пыльными, разбитыми артериями кровавой войны. По улицам свободно передвигались свиньи, как коровы в Индии, и на традиционных кавказских домах с высоким крыльцом некоторые перила были перевязаны черной траурной лентой, и портреты умерших матерей выставлены в окнах.
Я смотрела во все глаза на эту обрушившуюся на меня реальность, ведь раньше я не была на Кавказе, большая часть моей маленькой жизни проходила в европейской части великой страны — в Белоруссии, Эстонии, Новгородской области, Москве, откуда мы поехали в ссылку в Сибирь вместо Риги. Если в аэропорту Сухуми меня удивил зелёный, экзотичный лимонад из тархуна, то тут меня в придорожных кафе удивили бутерброды с сочными живописными помидорами, сыром, зеленью, я такого пиршества глаза в Ачинске за эти годы не видела.
Когда мы, наконец, приехали в военный санаторий «Кобулети», оказалось, что мест в номерах нет и моему отцу, тогда ещё подполковнику, предложили на сутки разместиться в помещении кассы. Мы были так вымотаны перелетом из Красноярска, трансфером, что согласились и рухнули на покрытые простынями матрасы, брошенные прямо на пол кассовой будки.
Наше неудобство компенсировало рядом лежащее море, пальмы, сосны и отличная еда в столовой. Во всех военных санаториях, я думаю, как и во всех остальных советских хорошо кормили. И грузины другие народы уделывали по степени влюблённости в них русских, что отражалось и на меню обычной советской столовой, где можно было съесть харчо или чахохбили.
На следующий день мы въехали в освободившийся номер и это было великолепно, потому что он располагался на верхнем этаже, и две стены были из толстого стекла, откуда можно было взирать на темное, бурное, пенное море, даже не выходя на балкон, с кровати.
Рядом в один уровень с нашим прибежищем росла высокая, с эпичной мощной кроной пицундская сосна….
И начался, казалось, самый обычный советский курортный отдых: с пляжем, кафе мороженым и танцплощадкой. Я с родителями успела сходить в городской парк, где стояла грубо крашеная фигурка Чарли Чаплина, и даже съездить в Батумский дельфинарий. Водитель такси, колоритный мужчина в усах предпенсионного возраста, узнав, что мы из Сибири, ни копейки не взял с нас за поездку из Кобулети. Вообще мою маму в местных поражало их дружелюбие ( моего отца молодые грузины приветствовали с другой стороны улицы, когда мы гуляли по городу и в тот день купили мне в художественном салоне браслет с бирюзовой инкрустацией), а в магазинах или в хлебных лавках, где мы покупали хачапури, сдачу сдавали до копейки.
Ещё несколько дней и хлынули дожди, и наши поездки прекратились. Мы даже не успели посмотреть местные достопримечательности вроде живописнейшей крепости Петра, думая, что ещё будет время. Аджарию называют «мочевым пузырём» Кавказа, и дожди в летнее время могут принимать затяжной характер. Кроме того, было очень неспокойно, до нас доносились тревожные сообщения о том, что туристический автобус в Абхазии остановили местные бородачи, вооружённые кинжалами предков, и устроили проверку. Узнав, что грузин нет, махнули:
-Пусть русские туристы наслаждаются красотами Абхазии!
Из-за того, что регион превращался в горячую точку и из-за дождей, которые по прогнозу прекращаться не собираются, курортники стремительно покидали наш санаторий. И вскоре он порядком опустел.
Мы с Таней и Катей слонялись по территории с буйной экзотической растительностью, сидели часами в спортзале на матах, переглядываясь с какими-то пацанами, малолетками. Никто из нас к друг другу так и не подошел. Зато мы познакомились с взрослыми мальчиками из Киева, называя их между собой «украинами».
Тут произошёл поразительный разговор, который мне спустя годы многое объяснил в советской реальности, как представители многомиллионных народов СССР были в нескольких рукопожатиях друг от друга. Узнав, что я из Ачинска, киевлянин Андрей сказал, что их одноклассница Яна Мельникова недавно уехала в этот город. Яну я видела в нашей музыкальной школе, это была яркая, харизматичная девочка с несколько грубоватыми чертами лица, и она часто во время перерывов на хоре садилась за рояль «Эстония» и пела, подыгрывая себе, как настоящая эстрадная звезда.
Киевская школа очень отличалась от местной, хотя и в нашей были очень одаренные девочки. Но Яна в свои пятнадцать или чуть старше была как с телеэкрана.
Так вот, в некоторые часы, когда тучи рассеивались, но море все равно продолжало бурлить, мы шли на пляж. Его от набережной отделял такой высокий, как небольшой крепостной вал, парапет, откуда на женскую половину отдыхавших смотрел молодой аджарец весь в черном, при этом он постоянно крутил в руке перочинный нож. Выглядело это так, как будто этот доморощенный мачо подыскивал себе жертву на ночь, чтобы потом ее зарезать. Мы делали вид, что пугались, зарывались лицом в гальку и хохотали. Уже тогда меня в Аджарии удивило, что мужчины и женщины этого грузинского субэтноса живут словно в разных плоскостях.
Традиционно в чёрной одежде с длинными рукавами, в юбках по щиколотку, женщины всё время шли куда-то по хозяйству с тяжёлыми сумками, на их лицах были приметы постоянной озабоченности и усталости. Мужчины же, как молодые, так и старшего возраста, вели себя довольно расслабленно, любили собираться группами в кафе или просто на скамейках, часто под гитару. Молодые ребята, среди которых отличались тонкий, как тростинка, Мамука, невероятно харизматично певший «Булбулиса» Отара Рамишвили. Он ученическим почерком переписал мне слова этой песни, и я долго потом вспоминала о нём, решив, что была ужасно влюблена в Мамуку. Эти кобулетинские пацаны действительно могли вскружить голову любой девчонке, ведь они были уже по-южному зрелые, много курили и вообще вели себя, как уже познавшие жизнь, хотя старше были нас года на два-три.
Мамука рассказал, как ведет себя на концертах Рамишвили, все время выпивая чачу, которую он сам наливал в стакан прямо на сцене и входил уже не в здешнее состояние, набирая от стакана к стакану темп все быстрее и быстрее, пока не доводил зрителей до экстаза.
Однажды с ними пришёл Инзар. Мамука сразу отступил и потерял место звезды наших вечеров, сам объясняя, «что я? вот Инзар!»
Инзар учился в Батумской консерватории, так они часто вечерами приходили на территорию санатория и мы стояли вместе с ними в атмосфере единения и братства.
Днём к нам приходили местные пацаны, Виталик, его брат Дима, Тигран, и мы болтали о школе, о всякой ерунде. С интересом я узнала, что местные школьники ездят не на картошку, а на лимоны и мандарины.
Красивая грузинка лет тридцати, нет, скорее, элегантная, загорелая, с чуть тронутыми помадой губами, в униформе в туристическом бюро стояла за стройкой, когда я вошла туда. Тур в Мцхету и Светицховели я купила вчера на площади и сегодня уезжала, решив прийти пораньше.
Прямо перед моим вторжением в бюро на улице, названия которой я не помню (в скверике стоял небольшой памятник герою Советского Союза Константину Леселидзе), оттуда вышла весёлая группа европейцев чуть старше меня. Я прислушалась к речи с обилием шипящих и поняла, что это поляки. Причем из того поколения, что должны были помнить русский язык. Нисколько не сомневаюсь, что их обслужили на английском… Однажды почти двадцать лет назад одна возрастная полячка оказалась единственной, с кем можно было поговорить по душам за две недели, когда мы сидели на чёрных базальтовых пляжах Тенерифе. Она нам дала в аренду велосипеды, а мы ей рассказали, что год назад вернулись из Закопане. Я ей показала даже польский армейский шеврон, который нашила на дыру в джинсах на ноге, впрочем, это другая история…
…Тогда, летом 1989 года, страсти быстро накалялись, и однажды мы узнали, что русского солдата убили в Очамчире, и в регион вошла советская тяжёлая техника.
Отец, опасаясь, что в училище будут столкновения среди курсантов разных национальностей, через Батуми вылетел в Красноярск. Мы остались отдыхать, кажется, впереди была ещё одна неделя.
Но ситуация ухудшалась и аэропорт в Батуми закрыли.
Наконец, настал и наш день выезда. Мы с мамой сели в автобус, с нами были еще люди, молодой лейтенантик с беременной женой. До Сухуми, как мы помним, по побережью было езды всего четыре часа. По улицам уже свиньи не бегали, а стояли БТРы. Водитель, опасаясь встречи с мятежниками, предпочёл длинный путь, уклоняясь от моря, и ехали мы все восемь часов.
Впрочем, на абхазской территории нас остановили. И группа вооружённых бородачей, абхазов, вытряхнула водителя из машины и стала проверять его документы и заглядывать в салон автобуса, разыскивая грузин. Мы продолжили путь, и водитель, не доезжая до аэропорта километров пять, сказал, что он дальше не поедет.
Мы вышли из автобуса, и вместе с лейтенантом и его женой пошли по лесополосе в сторону аэропорта.
Он был в оцеплении. Моя мама подошла к охраннику и сказала, что она жена офицера и ей нужен военный комендант. Нас посадили в какой-то транспортный военный самолёт на пол, без еды и питья мы полетели не в аэропорт Красноярска, а в «Кольцово». Выйдя в терминале Свердловска, увидели кафе, где было шаром покати. Мы попросили продавщицу дать нам кубик бульон маги в кипятке. Мы сели за столик и стали пить это пойло с таким блаженным чувством, будто это был божественный нектар. Продавщица смотрела на нас и сочувственно произнесла:
-Милые вы мои, и откуда вы прилетели?
…Элегантная молодая грузинка, в которой было целомудрие, скромность и уважение к гостю, из какой бы страны он не был, хоть из «оккупантской», спросила меня, какие у меня впечатления о Грузии и была ли я здесь раньше.
-Да, была, но ещё в СССР. В Кобулети.
-О, Кобулети! Там сейчас так красиво, совершенно всё изменилось. Хотите посмотреть проспект?
Я знала об этом, потому что как-то пролистывала фотографии в интернете черноморских курортов Грузии и видела, как турецкий капитал в считанные годы превратил этот некогда русский имперский край с его стратегическим портом Батуми в фешенебельный курорт. Где сегодня на побережье можно мной раз и наткнуться на русофобские таблички: русским, как собакам и евреям в магазинах фашистской Германии, здесь как будто уже не место.
Нет, я не хочу смотреть на эти рекламные проспекты и в Кобулети я теперь никогда не поеду.