• Вт. Май 28th, 2024

Елена Крюкова. Время. Фреска четвёртая

Дек 27, 2022

ЛИТЕРАТУРНАЯ ГОСТИНАЯ

Владимир Фуфачёв. Печоры

Время. Фреска первая
Время. Фреска вторая
Время. Фреска третья

ЕЛЕНА КРЮКОВА

ВРЕМЯ

ФРЕСКА ЧЕТВЁРТАЯ. ПЛАЧ В ТИШИНЕ

“Абсолютная Истина познается в любви”.
о. Павел Флоренский, “Столп и утверждение Истины”

У КРЕСТА

Ноги вязнут в сугробе… Солдатик, Ему подсоби.
Чай, не хрустнет спина!.. Не подломишься – плечи что гири…
Вот и Сын мой пожил на земле, в этом пытошном мире.
Письмена на снегу – лапы ворона, стрелы судьбы.

Перекладина, видишь, – как давит Ему на плечо…
День-то, солнечный день! Ветер бьет меня, волосы крутит…
В золоченой парче по сугробам бредут Его судьи.
Мужичишка в лаптях дышит в спину мне так горячо.

Лошадь гривой мотает, – завязла по самые бабки
В этом клятом снегу! Потерпи, мой родной, потерпи, –
Вот она и гора… Ветер рвет наши флаги, как тряпки,
И кроваво несет по серебряной дикой степи.

Ты, пацанчик, не плачь… Дай прижму к животу головенку…
Не гляди туда, милый! Не сделают больно Ему!..

По корявым гвоздям заплясали два молота звонко.
Вместо белого снега я вижу дегтярную тьму.

О, брусника – ручьями – на снег!.. Земляника… морошка…
О, малина, рябина… ручьями течет… бузина…
К сапогу моему, будто нож исхудалая, кошка
Жмется палым листом… Застилает глаза пелена…

Поднимают… Ужель?! Осторожнее, братцы, потише!
Что же сделали вы?! Смерть – одна, а не три и не две!
И кричу благим матом, и больше себя я не слышу –
Только Крест деревянный в густой ледяной синеве.

Только Крест деревянный над нищей кондовой страною,
Только Крест деревянный – над мертвой избою моей,
Только тело Христа, бледно-желтое, будто свечное,
Только тело Христа над рыдающей кучкой людей!

Только ребра, как вобла, во вьюжном торчат одеяле…
Только ягоды сыплют и сыплют во вьюгу – ступни…
Да, мы сами Его во спасение мира распяли!
Мы – убийцы. Теперь мы навеки остались одни.

И когда во сапфире небес я увидела тело,
Где я каждую родинку знала, и шрам, и рубец, –
Прямо в волглый сугроб я подранком-лосихой осела,
И волос моих белых так вспыхнул под Солнцем венец!

И подножье Креста я, завыв, как дитя обхватила,
Как младенца, похожего на золотую хурму!
Жизнь моя, жизнь моя!
Ты такая великая сила,
Что тебя не отдам ни костру, ни кресту, – никому!

И летели снега на Сыновние ветви-запястья –
Снегирями да сойками, да воробьями с застрех…
И летели снега, заметая последнее счастье,
Что принес мой Ребенок для нас, одичалых, для всех.

И, как молния, слезы в морщинах моих засверкали,
Ветер вервие вил из распатланных старческих кос.
И, подняв бородатые лики, солдаты стояли,
Не скрывая мужицких, снега прожигающих слез.

И пацан золотушный забился зайчонком, юродом
Во подоле моем… Не гляди, мой сыночек, туда:
Это смертная казнь… А гляди вон туда: над народом
Во железном морозе – любви позабытой звезда.

СНЯТИЕ СО КРЕСТА

Милые… Вы осторожней Его…
Руки свисают…
Колет стопу из-под снега жнитво –
Я-то – босая…
Прядями ветер заклеил мне рот.
Послушник юный
Мертвую руку на плечи кладет
Рельсом чугунным…
Снежная крупка во щели Креста
Ватой набилась…
Что ж это я, чисто камень, тверда?!
Что ж не убилась?!..
Как Магдалина целует ступню,
Жжет волосами…
Тело скорей поднесите к огню,
Шубой, мехами,
Шалью укройте, – замерз мой Сынок!
Холодно, Боже…

В наших полях и мертвец одинок.
Холод по коже.

Как кипятком, ветер потный мой лоб
Снегом окатит:
Тише!.. Кладите сюда, на сугроб –
Места тут хватит:
Я постелила рядно во полях,
Где недороды,
Где запоют, клокоча, во лучах
Вешние воды…
Вытянул руки-то… Спи, отдохни…
Ишь, как умают…
Пусть над костром, в матюгах солдатни,
В кости играют…
Что ты?! Пусти, узкоглазый чернец!..
Мне в рот не тыкай
Снег!.. Я живая… Еще не конец,
Слезы – по лику…

И неподвижно Спаситель глядит
В небо святое,
В небо, где коршуном Солнце летит
Над пустотою.

ЯРОСТЬ

А это вы видели?! Эту косу?!
Я грудью вперед свое тело несу –
И златом, и маслом текут по спине
Мои волоса, ненавистные мне!
Я знаю потребу. Я знаю ярлык.
Гляди – в подворотне сует мне старик
Дрожащий червонец: я – пайка ему,
В голодном безлюбье взалкавшему – тьму!
Да, тело мое – это просто еда:
Я плотью богата – такая беда!
Грудаста, бокаста, – голодные, жми!
Хватай! Возгоржусь, что была меж людьми –
Ржаною буханкой, питьем из горла,
И ужином смертника молча была, –
Ломали, вгрызались, крошили, смеясь,
На снежную скатерть, в дорожную грязь, –
Шоферы, геологи и голытьба,
И старый тюремщик с решеткою лба,
И юный художник, что маслом пропах,
И зэк-старикан, величавый, как Бах,
И тучей – рыбак в огоньках чешуи,
И рокер, замучивший песни свои, –
Весь нищий, родной, голодающий сброд,
Которого я нарекаю – народ, –
Я – хлеб твой насущный! Ломай, не жалей!
Кусай и целуй! И по новой налей –
В стакашек бумажный, в граненый хрусталь
Да в каски афганской блестящую сталь…
Грудями – вперед! И вперед – животом!

В каких житиях я пребуду потом –
На то наплевать. На Земле я жила
И бабьей краюхой мужам я была.

***

Я вижу: слезы твои – градины.
Дай соберу
Губами их: морщины, ямы, впадины,
Гул – на юру.

Ты в платье из мешка, худом, запачканном.
Не счесть прорех.
Тебя накормят корками, подачками.
Швыряют смех.

Я за тобой в буран холстину драную –
Как горностай,
Несу. Люблю: и грязную, и пьяную,
Твой Ад и Рай.

Твои ночлежки, камеры и паперти.
Твои ступни,
Горящие на чистой, снежной скатерти,
Одни.

ЖИТИЕ МАГДАЛИНЫ

Жизнь – засохшая корка.
У смерти в плену
Я – старухой в опорках –
Себя вспомяну:
Вот к трюмо, будто камень,
Качусь тяжело,
Крашусь, крашусь веками, –
А время ушло.

Я, тяжелая баба.
Мой камень тяжел.
Летописца хотя бы!
Он – в Лету ушел…
Я – сама летописец
Своих лагерей.
Общежития крысьи
С крюками дверей.
Коммуналок столичных
Клопиный лимит.
“Эта?..” – “Знать, из приличных:
Не пьет, не дымит”.

Я троллейбус водила:
Что Главмежавтотранс!..
В мастерские ходила – пять рэ за сеанс.
Ярко сполохи тела
Дрань холстины прожгли…
Я в постель не хотела.
Баржой – волокли.
На столе – “Ркацители” –
Как свеча, поутру…
А художники пели,
Что я не умру.

Не морщинься ты, злое
Зеркалишко мое.
Жизнь – жесточе постоя,
Синей, чем белье.
Я сначала балдела:
Меня – нарасхват!..
Огрузняется тело.
Огрызается мат.
Рассыхается койка:
…Где – в Тамбове?.. Уфе?..
Вот я – посудомойка
В привокзальном кафэ.

Руки в трещинах соды.
Шея – в бусах потерь.
По бедняцкой я моде
Одеваюсь теперь:
Драп-дерюга от бабки,
Молевые унты,
На груди – лисьи лапки
Неземной красоты…

Вот такая я тетка!
Ни прибавь. Ни убавь.
Сколько жизни короткой.
Сколько глупых забав.
Сколько веры убитой.
И детей в детдомах,
Что по мне – позабытой –
Тонко плачут
впотьмах.

ДАВИД И САУЛ

В метели, за сараями, в ночи,
Где вой собачий Сириусу любый,
Пылали руки – две больших шальных свечи,
Звенела арфа и метались губы.

Сидели на дровах: один – мужик,
Под шубой плечи в бархате пунцовом.
Другой, пацан, щекою к арфе так приник,
Как к телу жаркому скорбящим лбом свинцовым…

На голове у грозного тюрбан
Увенчивался золотой короной.
И, сгорбившись над арфой, опаленной
Огнями пальцев, пел и пел пацан.

Он пел, и реки глаз его текли.
Собаки в подворотне подвывали.
Он пел – ручьи весною вдоль земли
Его мелодиями небо целовали.

Он пел и пел,
а снег его хлестал,
А грозный царь его, насупясь, слушал,
И арфа наподобие креста
Распяла плоть, бичуя счастьем душу.

Он пел о том, что все мы вновь умрем,
О свадебном наряде, что срывает ветер,
О том, как перед звездным алтарем
Стоят, смеясь, замученные дети!

О том, как нежно гладят старики
Сухие корни светлых рук друг другу,
Как любящие – Времени тиски –
Зажмут меж наготы каленой – вьюгу…

Он пел – и больше было не понять,
О чем! Он пел, и арфа содрогалась!
И шли ветра и шли – за ратью рать:
Кадыка нежность, губ отверстых жалость!

А царь, лоб уронив на кулаки,
Сдуваемый метелью с дровяного трона,
Шептал: “Играй, пастух!.. Моей тоски
Никто не понял в полночи бездонной,

Лишь ты на бычьих жилах все царю сыграл,
Все спел – мои посты, и праздники, и войны:
О, ты играл – а я-то – умирал,
А я-то – думал, что умру спокойно!..

Мой мальчик, о, спасибо же тебе,
Утешил мя!.. И многольстивой речи,
И зелья крепкого не надобно в судьбе –
Метались бы над арфой руки-свечи…

Спасибо, сын мой!.. Буду твой отец!..”
Схватил и сжал до боли руку пастушонка,
И наклонился над ладонью, и венец,
Упав с тюрбана, покатился звонко.

И в круговерти вьюги жадно царь приник
К руке ребенка – на одно мгновенье:
Хотел одним глотком все выпить песнопенье,
Хотел найти губами, где родник.

КОЛЫБЕЛЬНАЯ ДЛЯ ХУДОЖНИКА

Спящий волк или собака – ты, слепой…
Дом наш – костью в горле мрака: снег да вой.
Мертвенный рентген оконный зрак пронзит.
Дом наш – поезд забубенный, пыль, транзит.
Исхудалой проводницей сплю я в нем.
Спи, мой Волк! Тебя Столица жжет огнем…
Там картины бы тебе повыставлять…
В ресторанах бы “мартини” попивать…
Раздевать натурщиц… в “мерседесах” спать…
Да в метро старух рюкзачных целовать…
Спи, художник, спи, бродяга! Хрипота
Колыбельной – да сожжет мои уста:
Вот работала я, милый, на путях –
Плащ мазутом да соляркою пропах;
По колесам, чисто дятел клювом, – стук! –
Напиши портрет моих беззубых рук…
А еще в подсумке лет – горячий цех:
Синь халата да работниц тяжкий смех,
Визги огненных машин, металл да грязь,
Да глухой от шума мастер – цап! – смеясь…
Он меня и подстерег среди машин,
Средь хребтов стальных, железных лап и спин.
Повалил, подножку дал – лишь помню, как
Лампа красная на пульте била мрак…
Тряпку, всю в машинном масле, сунул в рот.
Думал, верещаньем подниму народ.
Я ж – молчала рыбой. Дура дурой. Тьма
Винно-медная сгущалась. Я с ума
Там сошла. Горячий цех весь хохотал.
Я очнулась – палец мой сдавил металл.
Так ношу с тех пор подарок заводской,
То кольцо стальное, нищею тоской
Гравировано… – а я верна огням!
Подалась в село – чесать хвосты коням!
Ты не смейся!.. Гребнем грызла конский хвост –
Все, клубясь, летело: от репьев до звезд!
Я конюшни чищу – музыкою ржут…
Что платили – пастухам раздам: пропьют…
Осень грянула дождями обземь – прыг
На красавца вороного! Только крик
Потянулся паутиною за мной,
За наездницей, за ведьмою ночной…
Так скакала я на вороном коне
По суглинку тракта, по седой стерне,
А короткая рубашка до пупа –
Ночью сбечь, покуда колхозня слепа!..
Холод пятки жег мне! Дождь кислотный ел
Мне глаза! Рубаха белая, как мел,
На хрусталик ночи – драное бельмо!
Озерко в тайге – разбитое трюмо…
Задыхаясь, доскакала: химзавод!
Порошков стиральных погребальный взвод…
Что ж, любимый, хлеб-то надо мне кусать –
Подрядилась в чаны мыльный яд ссыпать!
Я ссыпала яд, ссыпала… и в ночи
В чан свалилась – хохочи не хохочи…
Крик: авария!.. Палата. Свет и резь.
Промывают мне глаза – а я не здесь.
Я, ослепнув от стиральной дуроты,
Вижу мир – до дна, до смертной наготы.
Вижу, как младенцы чресла бабам рвут.
Как старухи над покойником поют.
Как снопами искры бьют из животов
Пылко любящих. Как лед ножа суров,
Под которым – горло хрипа и тоски.
От иконной и до гробовой доски –
Вижу все. Ладони как я воздыму!
Врач вопит: “Из-за тебя греметь в тюрьму,
Оборвашка ты, химичка!..” Из моих
Кверху вскинутых ладоней золотых
Как ударит в небо пламени весло!..
Так лицо врачице той и обожгло…
Вру, считаешь?.. Спи, Волчонок… Побожусь:
Это жизнь моя, и в ней я не собьюсь,
Не сопьюсь и уж не спячу я с ума:
Всех Юродивых Царица – я сама!..
Не жалей меня. Не суй в кулак мне грош.
Я люблю тебя. Вот все, что мне даешь.
Заработаю я денег. И на снег
Сяду песню петь. Польется из-под век
Соль лучей. Над сердцем – крест. В ладонь не суй
Медный мир. Вставай с мольбертом. Нарисуй
Ты меня – как я тебе была жена.
После – полночь. Звезды. Холод. Путь. Луна.
Человек навстречу. Алый плащ. И взгляд
Бирюзово-кроткий. Нет пути назад.
Я тулупчик сброшу под ноги ему.
Сухощавые колени обниму.
А лицо воздерну – Боже, дай нам днесь
Корку черствую: да это Ты и есть.

ДЕТСКИЙ ДОМ

Стоит в Сибири детский дом на мерзлоте железной.
Слепым от инея окном горит над зимней бездной.

Иглой мороза крепко сшит, кольцом печали схвачен,
Он уж давно детьми обжит – и смехом их, и плачем.

Светло, и скатерка чиста, и поровну всем супа…
А супница уже пуста, и в хлеб вонзают зубы…

Вон тот пошел из-за стола: добавки дать забыли!..
Его соседка привела, когда отца убили.

Смуглянка – мышкой ест и пьет и крошек не роняет.
Теперь никто ее не бьет, на снег не выгоняет.

Вот на закраине скамьи сидит мальчонка робкий…
Он был рожден в семье, в любви! Конфеты – из коробки!..

Пред ним казенные столы, из алюминья ложка…
Его в машине привезли – пожить совсем немножко.

А эта – словно в забытье уходит каждой жилкой…
Мать отказалась от нее, еще крича в родилке.

Они сидят, едят и пьют, они себя не знают –
Куда пришли и с чем уйдут, как пахнет печь родная.

И няньки в ночь под Новый Год в их катанки на счастье
Кладут, крестя дрожащий рот, в обертке жалкой сласти.

Ну что же, растопырь ладонь, дитя! И жизнь положит
В нее и сахар, и огонь, и страсть, и смерть, быть может.

Положит сребреников горсть, постелит на соломе –
И будешь ты у ней, как гость
На празднике в детдоме.

ОДИНОКАЯ ПЕСНЯ СТЕПКИ – САНЕ

Да, я лабух в ресторане,
Многоженец!..
Четвертак в моем кармане
Да червонец.

Все скатерки в винных пятнах,
Шторы – в жире!
Все мне до хребта понятно
В этом мире.

Ресторан ты мой вокзальный,
Работенка!..
Держит баба так печально
Ребятенка…

В толстой кофте, в козьей шали,
Лик – невесты,
Из какой далекой дали
Здесь – проездом?..

Закажи блатную песню –
Я сыграю.
На своей работе – честно
Помираю.

Мне грузин две красных сунет –
Между жором…
Саксофон в меня как плюнет
Соль-мажором!

Ты, рояль мой гениальный,
Я – твой лабух!
Ресторан ты мой вокзальный
В спящих бабах!

Эти – спят, а те – хохочут,
В рюмку глядя,
Рысьими очьми щекочут,
Все в помаде…

И в плацкартном ресторане
Да в мазутном
Как тебя я встретил, Саня,
Серым утром?

Ты зашла. За столик села.
Как – с гостями!..
Я твое увидел тело
Под шерстями.

Напряглась во мне пружина.
Я рванулся.
Бритый на тебя детина
Оглянулся.

Я не помню, что мы ели,
Что мы пили…

Помню – мы одни – в постели –
Вместе – были.

И под грубыми руками
Пианиста
Ты горела вся, как пламя –
Мощно, чисто!

Целовал холмы, ложбины,
Лоб горячий…
Санька, ты ж была с мужчиной –
Что ж ты плачешь?..

Но, пылая головнею,
Вся сияя,
Ты сказала: – Я с тобою –
Умираю…

Кипятком по сердцу дико
Хлестануло.
Ах, портниха ты, портниха!..
Все… Уснула…

И тогда в ночи безбрежной,
Тьме кромешной
Целовал живот твой нежный
И безгрешный.

Целовал большие руки
В тайных венах,
Что обнимут все разлуки,
Все измены.

Целовал ступни корявые,
В мозолях,
Что прошли путями ржавой
Бабьей боли.

И, горящими губами
Скул касаясь,
Будто во сиротском храме
Причащаясь, –

Я заплакал над тобою,
Саня, Саня,
От мужской забытой боли
Воскресая,

Оттого, что я – лишь лабух
Ресторанный,
Что судьба не любит слабых,
Окаянных!

И во сне ты ворохнулась…
Блеском – зубы…
И царевной улыбнулась
Пухлогубой…

И клещами рук я сжал
Твои запястья –
Будь я проклят, я держал,
Держал я
счастье.

………………………………………………………………………

…А наутро – ну, дела…
Адресочек мой взяла…
С губ лиловою помадой
Как усмешка потекла!..
“Ночевальщик… Извини…
Коммуналка… Не одни…”
Сыр нарезала ломтями.
Глаз кошачьих – вбок – огни.
“Да, у нас тут ванной нет…
Да, в сортир – купи билет…
Щас яичницу пожарю –
Гады, отключили свет!..
Значит, кухня… Керогаз…
Зырканья запавших глаз…
Обзывают… Лучше в петлю –
Чем вот так вот – каждый раз!..”
“Много было мужиков?..”
“Был один – да был таков…
Да и я не из таковских:
Норов у меня суров…”
“Да уж вижу… Жрать давай…”
“Ешь – да живо вылетай!..
Нынче от соседок будет:
Отошлют и в ад, и в рай…”
“Че робеешь?.. Им ответь!..”

“Нагрублю – и так жалеть
Буду этих баб поганых,
Что уж лучше – помереть…”

“Саня, Санечка, постой!..”
“Выметайся. Не впервой,
Степка, расстаешься с бабой,
Да с такою – не святой…”

А сама-то – жмет виски,
Радугою слез белки
Так сверкают…
Саня, Санька –
Крик протянутой руки…

ЗОЛОТАЯ ЖАННА

Горький сполох тугого огня средь задымленного Парижа –
Золотая мышца коня, хвост сверкающий, медно-рыжий…
Жанна, милая! Холодно ль под вуалью дождей запрудных?
Под землей давно твой король спит чугунным сном непробудным.
Грудь твоя одета в броню: скорлупа тверда золотая…
Я овес твоему коню донесла в котоме с Валдая.
Героиня! Металл бровей! Средь чужого века – огарок
Древних, светлых, как соль, кровей!
Шпиль костра и зубчат, и жарок.
Пламя хлещет издалека – волчье-бешеное, крутое.
Крещена им на все века, ты сама назвалась – святою!
И с тех пор – все гудит костер! Красный снег, крутяся, сгорает!
О, без счета твоих сестер на твоей земле умирает!
За любовь. За правду. За хлеб, что собаки да свиньи съели.
И Спаситель от слез ослеп, слыша стон в огневой купели –
Бабий плач, вой надрывный, крик хриплогорлый – ножом по тучам:
Золотой искровянен лик, бьется тело в путах падучей!
Вот страданье женское! От резко рвущейся пуповины –
До костра, чей тяжелый плот прямо к небу чалит с повинной!

Стойте, ангелы, не дыша! Все молчите вы, серафимы!
Золотая моя душа отлетает к своим любимым.
И костер горит. И народ обтекает живое пламя.
Жанна, милая! Мой черед на вязанку вставать ногами.
Ничего на страшусь в миру. Дети – рожены. Отцелован
Мой последний мужик.
…На юру, занесенном снежной половой,
На широком, седом ветру, от морозной вечности пьяном,
Ввысь кричу: о, я не умру, я с тобой, золотая Жанна!
С нами радость и с нами Бог. С нами – женская наша сила.
И Париж дымится у ног – от Крещения до могилы.

ПОХОРОНЫ КАБАЦКИЕ

На столе он лежал, седовласый,
мертвый Кит, изрыгнувший Иону.
Ты родился в шелках и атласах –
умираешь ты в яме спаленной.
Ах, какие шакалы и шавки
истерзали тебя, опростали!..
Родился побегушником в лавке –
умираешь царем в горностаях.

Разволосая баба, халдушка,
тебе ноги босые омыла.
Из охвостьев старьевных – подушка,
и щека почернела, как мыло,
Боже, мыло стиральное – в бане,
мыло черное, торфа чернее…
Сабля смерти – кривыми губами
да взасос!.. – обвенчаешься с нею.

Сало было – омылилось мыло.
Был мускат – а шибает мочою.
Смерть – то розвальни, полоз остылый,
и кабатчик-кабан со свечою.
Все мы хамы и все фараоны.
Хлещут бубны, литавры, тимпаны.
Спит, холодный, немой, изумленный,
средь живых, жарких, бешеных, пьяных.

Из лохани бомжиха напьется –
ах, хрусталь-вода, грязные лытки.
Все мы ратники, все смертоносцы.
Жизнь колядуем – с миру по пытке.
Ты лежишь… – а кабак сумасшедший
весь пылает – хайлом и чалмою,
весь рыдает – о жизни, прошедшей
меж тюрьмою, чумой и сумою!

Ударяет тут нищий в тарелки,
соль блестит, как тафта, на обшлаге…
Серафимскую песню, безделку,
распевают два лысых бродяги!
Как поют! Душу с корнем вынают!
Так давно на Руси не пели!
Сабля смерти, пляши, гиль больная,
в темляке белохвостой метели…

Уж повыворотили карманы,
скидаваясь на гроб тебе красный,
в епанче сволочной – бездыханный,
в шабале раболепной – несчастный.
Уж на лбу титлом сморщилась кожа:
“НЕ ВОСКРЕСНЕТ. НЕТ ЧУДА ЧУДЕСНЕЙ.”
Нами, мертвыми, сардов дороже,
узвездил Бог свод тверди небесной.

Так трещи же, кабак, кукарекай!
В рюмки бей! Кочергами – в подносы!
Не подымется мертвое веко.
Не польются священные слезы.
И ни нард, и ни миро, ни масло…
ни елей… ни другая причуда…
В мясе нищая зубом увязла.
Дай товаркам. Не жмоться, паскуда.
Умер друг твой – сидел он на рынке,
звезды в шапку сбирал, уязвленный…

Дай кусок. Это наши поминки.
Умираешь ты, небом спаленный.

ПИСЬМО ИЗ СТОЛИЦЫ В СИБИРЬ

Я здесь живу как
Будто – сорванный флаг
Сколько кровавых собак
Сколько хрустальных драк
Я здесь живу вся
Огнями обнажена
Лошажьим глазом кося
Дыша вулканом вина

Я здесь живу зри
Пред танком стою как петух
И если крикнут “умри”
Умру я сразу за двух
Люблю этот дикий снег
Люблю этот наглый век
Я здесь живу как
Слеза из-под тяжких век

Картошка и медяки
В подземье – воски лепнин
Браслет на сгибе руки –
Берилл в мерзлоте равнин
Сибири тяжелый зрак
Шкуренку Москвы прожжет
Я здесь живу так
Как омуль вмерзает в лед

Тоскую: Байкала синь
Амура литая гладь
Господи не покинь
Неужто здесь помирать
Неужто мне никогда
Не зреть заревых зубцов
Торосов ольхонского льда
Тункинских ножей-гольцов

В Столице изведав яд
Боль пьянь фарцу да иглу
Перекрестясь назад
Пойду в родимую мглу
И вмиг расступится мрак
И звезд потекут стада

Я здесь живу так
Как ты не жил никогда

ЕЩЕ НЕМНОГО

…Скрип лодочной уключины.
Скрип разбитой ставни.
Спят подо льдом, измучены,
Камыши и плавни.

Волга – сталь застылая –
Спит и снегом дышит.
Светит над могилою
Крест – месяца превыше.

Сельсовет рассохшийся.
Красный флаг изветренный.
Спят в земле усопшие.
Снег сияет мертвенно.

Выйду… Кадка инеем
Стянута, как обручем…
Еще баба сильная.
В море снега – островом.

Все детишки – рожены.
Мужики – отлюблены.
Гляну настороженно
Во зерцало грубое

Льда реки кромешной –
Еще румянец грозный,
Еще в тесто вмешаны
Эти льды да звезды!

Но в тепло с порога
Взойду – и отпряну:
На иконке Бога
Можно только спьяну

Написать так чисто…
Написать так строго…

Может, этой Жизни
Есть еще немного.

ПРОРОК ИЛИЯ ВОЗНОСИТСЯ НА ОГНЕННОЙ КОЛЕСНИЦЕ

С пожаром золотых волос-
Берез, со шрамами оврагов,
С кипением апрельских слез
Среди скуластых буераков,
С прищурами безрыбных рек,
С дерюгою-рваньем буранов –
О ты, мой бедный человек,
Илья-Пророк, от горя пьяный,
Слепой от ненависти, лжи, –

Скажи, Илья-Пророк, скажи,
Уста отверзни, молви слово
Нам, утонувшим во словах,
Что остается нам святого
Пред тем, как мы сойдем во прах!
Отечество тебя объемлет
Огромной ночью… Но стоишь
В ночи. И зришь Святую Землю:
Весь Глад и Мор. И Сушь. И Тишь…
И, прострелив очами Время,
Весь огненный, в ночной сурьме,
Летишь – и плачешь надо всеми,
Кто срок пожизненный в тюрьме
Мотает, кто хрипит в больнице,
Кто в поцелуе невесом…
И пламенная Колесница
Летит!
…И ты – под Колесом.

…………………………………………………………….

Борода его билась тугим огнем
На упорном черном ветру.
И от глаз его было светло, как днем.
И пылали скулы в жару.

Ты, Илья-Пророк, ты два уволок… –
А и кто же нам их вернет?.. –
Эх, старик, ведь наш прогнил потолок,
Наш порог обратился в лед.

В перекрестье таких проходных дворов,
Где секрет – остаться живым, –
Ты пророчил:

– Будет жива Любовь, –
И глотал сигаретный дым.

Во застольях таких золотых дворцов,
Где цианистый калий пьют,
Ты кричал:

– Да будет в конце концов
Над убийцами – Страшный Суд!

А сейчас ты стоишь, весь в пурге-снегу,
Тьму жжешь рыжею бородой,
И речешь:

– Прости своему врагу,
Старый царь и раб молодой!

Протяните руки друг другу – вы,
Убивающие в упор.
Возлюбите крепко друг друга вы –
Богомаз, офицер и вор!

Я пророчу так: лишь Любовь спасет.
Чтобы мир не пошел ко дну,
Чтобы не обратился в Потопный плот –
Возлюби, Единый, Одну!

Мы погибнем, чтобы родиться вновь.
Мы себя под топор кладем,
Чтобы так засверкала в ночи – Любовь:
Проливным, грозовым огнем!

О, заплачьте вы надо мной навзрыд.
Я – Пророк. Мой недолог век.
А сейчас – Колесница моя горит,
Кони бьют копытами снег.

И, доколе не взмыл от вас в небеса,
Под серебряный вой пурги,
Говорю: распахните настежь глаза,
Хоть глаз выколи, хоть – ни зги.

И прозрите – все. И прозрейте – все.
И прощайте… – мой вышел срок… –
Спица огненная в живом Колесе,
Рыжеусый Илья-Пророк.

ОДНОНОГИЙ СТАРИК ИГРАЕТ НА ГАРМОШКЕ И ПОЕТ

Время наше, время наше,
Стреляное времячко!
То – навалом щей да каши,
То – прикладом в темячко…

Рота-рота да пехота,
Всю войну я отпахал –
Отдохнуть теперь охота,
А вокруг кричат: нахал!

Инвалид, инвалид,
Головушка тверезая,
К дождю-снегу не болит
Нога твоя отрезанная?..

Так живу – в поездах
Да во крытых рынках.
Папироса в зубах
Да глаза-барвинки.

Государство ты страна,
Тюремная решетка:
То ли мир, то ли война –
Два с полтиной водка!

Я протезом гремлю
Да на всю Расею:
Поплясать я люблю –
От музыки косею!

Эх, музыка ты моя,
Клавиши играют!..
До исподнего белья
В тюрьмах раздевают…

Кушал Сталин знатный харч,
А Хрущев ест икру…
Я в подвале – плачь не плачь –
Так голодным и помру!

Выдают мне паек:
Соль, картошку и ржаной!
Эх, куплю себе чаек
Да на весь четвертной!..

Так чифирчик заварю,
Да попью вприкуску,
В окно гляну на зарю
Зимних далей русских:

То не белые поля –
Алые полотнища!
То родимая земля
Флагами полощется…

Флаги винны, флаги красны –
Сколько крови пролито!..
Неужель снега напрасно
Кровушкою политы?..

Помню: стылый окоп.
Тишь после взрыва.
И под каскою – лоб
Мыслит, потный: живы…

Да, живой я, живой!
И пою, и плачу,
И гармошки крик лихой
За пазуху прячу!

И протезом об пол – стук!
Деньги – в шапку?.. – в каску!..
Друг, налей, выпей, друг,
Да за эту пляску…

ВИДЕНИЕ ВОЙСКА НА НЕБЕ

Войско вижу на небе красное…
Любимый, а жизнь все равно прекрасная.

Колышутся копья, стяги багряные…
Любимый, а жизнь наша – эх, окаянная…

Вздымают кулаки хоругви малиновые…
Любимый, а жизнь наша – долгая, длинная…

А впереди войска – человек бородатый, крылья алые…
Любимый, а жизнь-то наша – птаха зимняя, малая…

А войско грозно дышит, идет, и строй его тесней смыкается!..
Любимый, всяк человек со своей судьбою свыкается…

А войско красное – глянь! – уж полнеба заняло!..
Любимый, я боюсь, ох, страшное зарево…

А и все небо уж захлестнуло войско багровое!.. –
Любимый, оберни ко мне лицо суровое,

И я обниму тебя яростно, и поцелую неистово, –
Не бойся, в поцелуй-то они не выстрелят!..

Вот она и вся жизнь наша, битая, гнутая, солганная, несчастная,
Любовная, разлучная, холодная, голодная, все равно прекрасная.

И мы с тобою стоим под пулями в красном объятии, –
Любимый, а жизнь-то наша, зри: и объятие, и Распятие.

ЛЮБОВЬ. КОММУНАЛКА

Я люблю тебя, я люблю тебя, Степка.
Я сегодня ночью шила до трех.
Ты обхватишь руками – и страшно, и знобко,
Зубы друг об дружку стучат, как горох…
Я, гляди, – лиловой крашусь помадой!
Амальгаму зеркал проглядела до дна…
Я безумная. Нету с собою сладу.
Я с тобою – как пьяная: без вина.
Я люблю тебя, я люблю тебя, Степка!
Ох, зачем я в кабак твой поесть зашла?!
А ты брямкал, горбясь, по клавишам топким,
Из-под пальцев твоих – моя жизнь текла…
Моя жизнь: изба в Тарасихе вьюжной,
Ребятня мокроносая, мамкин гроб,
Да отец-матерщинник, кривой, недужный, –
Поцелуй его помнит росстанный лоб…
Моя жизнь: чужие орущие дети,
Подтираю за ними, им парю, варю, –
Рвущий деньги из рук шестикрылый ветер,
И капрон на ногах – назло январю!
Моя жизнь – бормотанье швейной машинки,
Проймы-вытачки – по газетам – резцом,
Бабий век, поделенный на две половинки:
С гладкокожим лицом – и с изрытым лицом…
А тут сел ты за столик, заказал заливное,
Взял исколотую, крепкую руку мою –
И я холод небес ощутила спиною
У великой, черной любви на краю!
Я люблю тебя!
Ты – хрупкий, с виду – хлипкий,
А на деле – весь из железа, из тугих узлов:
Ты рояль свой кабацкий разбиваешь с улыбкой
Песнями нашей жизни – песнями без слов!
Песни трамваев, буги-вуги магазинов,
Твисты пельменных, комиссионок, пивных –
Я их танцую и пою – во бензинах –
Сиренью щек и гвоздикою губ шальных…
Да, я молодая еще!
Я люблю тебя, Степка!
Соседки кричат: “Шалава!..
Красный фонарь повесь!..”

А мне ни с кем еще не было так нежно,
так кротко, так робко.
И никогда больше ни с кем не будет так,
как с тобою – здесь.

ЦАРЬ И ЦАРИЦА

Вы богатые,
в мехах да во перстнях,
по снегу плывете…
Нитки порваны,
и перлы сыплются во грязь, во прах,
блещут на излете…

Нити золотых волос, перевитых в жгут,
под бараньей митрой…
Соболя на шубе
мертвым глазом жгут,
водят ухом хитрым…

Ах, да вы цари, богатые цари!..
Нету в жизни броду!..
Мы снаружи – голые,
златые – изнутри…
черные – с исподу…

Кто нас вынудил,
зубами душу сжав,
руки к вам – костыльи?!..
Ах, богатые, держава из держав,
куньи да собольи крылья…

На плечах – поземки горностай.
Рот, что хлеб, кусаю.
Сквозь игольное ушко глядите Рай!
Не видать вам Рая.

Нынче в зимнем буду я Раю
С нищими в рогожах.
Я сама кусок вам подаю,
Перстни в мелкой дрожи.

Эй, держите,
жемчуг и сапфир!
Цепче впейтесь в мякоть!
Нюхайте! Грызите этот мир!
Бросьте, хватит плакать!

Ты, царица Савская, богачка хоть куда.
Что ж алмаз на шее
треснет, разобьется как слюда,
кровию потея?!..

А твой царь?.. – что, заяц, он дрожит,
Хвост прижал и уши?!
Вот богатство – все на вас горит,
Дымом лезет в душу!

Вы по-русски баете, как я,
Вы от водки – пьяны…
Только вместо тонкого белья
У меня – бураны.

Только лютою зимою, нежно, на весу,
По водам шагаю.
Только хлеб свой в кулаке несу,
С ним и погибаю.

Только горлами увязанных, задушенных мешков
Серебра да злата –
Вы не купите ни волю, ни любовь
И ни кровь Распятых.

МОЛИТВА АПОКАЛИПСИСА

Глаза прижмурьте. Веки склейте.
Чрез вой кострищ, чрез ход планет –
Хоть огнь свинцовый в глотку влейте! –
Я вижу этот Судный Свет.
О, черный, драный плащ Христа,
Хитон, бичом исполосован… –
Все сбиты с хищных туч оковы.
Блеск молнии – Его уста.

Да, Божий Бич, свистящий Бич!
Толпа в шелках, карминно-пьяных,
В метели – косы в лентах рдяных,
Гробов – повозок деревянных –
Хрип, хохот, скрип и паралич,
Снега, Луною осиянны,
В овраге ухающий сыч!
Смешались зимних бездн стада
Над толп безумных головами.
Златое, цвета меда, пламя,
Над ним – седая борода… –
Куда, Илья-Пророк, куда?! –
Ты напророчил гул багровый
И глад и мор и землетряс
И прах от стоп своих отряс,
Когда Небесная Корова
Взмычала! Ангел вострубил! –
И кровь звезды пошла по сводам,
По жизнетоку мощных жил –
Как Ты, Отец, ходил по водам…

Народ – в поневах расписных,
В тулупах бычьих и оленьих,
Мальчишки, что халву да жмых
Жуют… – от хода поколений
Повыцвела дорога вся,
Та снеговая, столбовая!.. –
Где, в розвальнях перст вознося,
В слезах, боярыня, живая… –
Кричит, сжав губы добела,
Из черноты лица – очами:
“Рахилью, Лиею – была!..
И Суламифью я – была!..”-
Да ночь – крылами за плечами…
Густоворот и колоброд
Людских орущих, потных слитков –
Я вынесу любую пытку,
Я нанижу любовь на нитку,
Лишь бы не знать, что всяк умрет!
Лиц пляшущая череда,
Роясь тяжелым, ярким роем,
Вся исчезает – без следа! –
За рысьим рыком, волчьим воем…
Вы, нищие заплаты лет!
Вы, страсти медные оковы!
Забудут люди. кто вы, что вы,
Когда ударит в лица Свет
Нездешний – ягодно-кровавый
И раскаленный досиня,
И встанут мертвые со славой
Под полог Праведного Дня!

И встану я – не из земли,
Не из сиротьей пасти гроба:
Жива, в серебряной пыли –
Парчою – трудовая роба!
Красива: зубы, очи – лед,
И пламенем власы крутятся…
Тебе ль, воскресший мой народ,
Огня Гееннского пугаться?!

Гляди – вот он, чугунный Крест!
Вознесся к звездам над полями
В ночи. И тьма огней окрест.
И Сириуса хлещет пламя
Во прорву бешеных зрачков.
Дрожащий на морозе грешник,
Старик с пригоршней леденцов,
Беззуб и страшен, как Иов, –
Засни, над озером орешник!
Как косяки сельдей, плывут
В ночи – одеты в роскошь, наги –
Солдаты, богачи, бедняги –
На Страшный, на Последний Суд!
И Ангелы, раздув крыла,
Сшивают небеса с землею
Иглой: трубою ледяною… –
И каплет алым та игла!
И я – ужель не умерла?! –
Все хлещет в зрак, все лезет в ноздри:
Зенит дегтярный, воздух грозный –
И два крыла, о, два крыла,
Под коими, в потоках звездных,
Толпа вопила и ждала.

И слева от Креста – оплот
Любви: во мантиях святые,
И нимбы их – дожди косые,
И горностай – поля пустые.
А справа от Креста – народ,
Да лица грубые, простые.
Да лица – крепче не видать,
Как церковь без гвоздя!.. фуфайки
Замасленные, в дырьях майки, –
Блаженна эта благодать!
Зимою зарево любви
В завьюженных полях виднее.
Хрипя, ломаясь, леденея –
И тем стозвонней, чем беднее! –
Блаженны нищие мои.
Срываются уступы вниз,
Отроги, мга, буреполомы,
И факел взмоет над соломой
Хвостами всех убитых лис,
И грянет в белизне Содом
В тарелки зычной черной меди,
И вспыхнет, и спалится дом,
Для жизни срубленный – для Смерти!

Гляжу: толкают в окоем
Огня, бушующего рьяно, –
Монахинь, грешниц окаянных,
Собак визжащих – о, живьем
Сгорят!.. – и нас, от счастья пьяных,
И нас, и нас с тобой вдвоем!
Гляди: мы справа от Креста,
На грязном, снежном одеяле… –
Мы в грешники с тобой попали!
Мы съединяли так уста,
Что наши языки сгорали
И перстни падали с перста!
И полыхала рдяным Печь
Та, адова, железно-ржавым:
Нам розно – ни сгореть, ни лечь,
Мы вместе – скипетр и держава.

Кричала во полях труба
О злате, крови и печали,
И разверзалися гроба,
Из праха люди восставали!
Сверканье лиц… одежд виссон…
Влачится звездная телега…
А грешник тот… гляди!.. как сон… –
Доплыл до огненного брега –
Власы трещат, лицо взошло
Слепой, ожоговой Луною
Над поля смертной пеленою –
И в деготь купола стекло –
В Медведиц стынь и хризопраз,
В горящий зрак ленивой Рыбы,
В узлы ремней небесной дыбы,
Под коей угль пурги загас…
Доплыл ты?! Спасся?! Нет, горишь!
Хвать заберег – ломоть ледяный… –
Да Суд – кострище из кострищ,
Пред Ним равны и щедр и нищ,
Он – воздаянье без обмана:
Цепляйся, бедная ладонь!..
Царапайся в бессилье, бейся!..
Горит предвечный мой огонь,
Горит – хоть лоб щепотью тронь,
Хоть водкою до дна залейся.
Так больно грешники горят.
Так ярко праведники тают.
Горит их восковой наряд.
Сапфирами зрачки мерцают,
Белки да зубы – бирюзой.
Горят и кошки, и собаки
У ног! И зимнею грозой
Набух небесный свод во мраке.
Горит на ледяных власах
Христа – полярная корона,
Венец в гранатовых слезах…
Они кроваво – с небосклона –
Мне – под ноги… прожгу стопой
Тебя, о лед! Тебя, могила!

Я в мире сем была с тобой.
Я в мире сем тебя любила.
И здесь, у мира на краю,
Следя очьми Святое Пламя,
Молюсь иссохшими устами,
Чтоб воскресили жизнь: твою!
Из щели чтоб земной восстал,
Раскутал пахнущий смолою,
Злой саван – и к моим устам
Прижался б яростью живою,
Голодным пацаном припал
Ко хлебу плеч, лисой угретых, –
А звезд небесный самопал
Метал над нами самоцветы,
Колеса блесткие взрывал!
В ладонь Суда – кидал монету!

…А ты меня так целовал,
Как будто нету смерти, нету.

Елена Крюкова

Top