«Наша Среда online» — Начинаем публикацию книги стихов Елены Крюковой «Вера»

Предисловие автора

ПЛАМЯ В НОЧИ

«По тому узнают все, что вы – Мои ученики,
если будете иметь любовь между собою».

Евангелие от Иоанна, гл. 13, стих 35

ПСАЛОМ ПЕРВЫЙ

Господи больно мне
Господи шелест все ближе
Ангельских крыльев
Не в огне
На зимнем окне Тебя вижу
На слюде дымном холодном стекле
Бабочкой что проснулась больно и рано
А в ночи в ледяной истомленной мгле
Далеко болит рассвета рваная рана
Небу больно
Больно святым снегам
На полмира раскинулись перед глазами
Господи мне отмщенье и аз воздам
Всем воздам: огнями кровью слезами
Всем что в мире ни есть мое
А моего в мире Господи ничего и нету
Я всего лишь на веревке Твое святое белье
На ветру мотаюсь по белу свету
Я всего лишь полотно снежная плащаница Твоя
Пусть Тебя в меня завернут пропитаются кровию складки
И вберу Твою боль
Боль это свет бытия
Лягу тканью холстиной на лоб Твой чистый и гладкий
Все впитаю Твое все обвяжу обниму
Твой ужас крик одиночество жалобу милость
Твое копье под ребро в снеговом дыму
Твой стон в облака: неужели это свершилось
А потом Ты выйдешь смеясь пройдешь сквозь меня
Плащаница тающим снегом свернется во мраке гроба
И восстанешь снопом сиянья стогом огня
Меня окровавленную дерюгу не вспомнить чтобы
Господи больно
А зимняя бабочка хочет взлететь
А я еще жить хочу хоть не отстирать от Твоей крови
Жизни что вся прожита не на половину не на треть
Не отмыть от злобы чужой и от родной любови
Господи Господи Ты лишь один и есть
Грядущий Рассвет во тьме внутренней и кромешной
Хлеб мой насущный даждь мне днесь
Мне малой грешной великой безбрежной
Мне свободному морю мне Твоей вольной земле
Мне нет не мне а всем другим мне не надо я так просто я с краю
Господи
Свеча горит на столе
Слезы глотаю
Уповаю
Молюсь
Улыбаюсь
Живу
Умираю

ПАСХАЛИЯ

Сияющая, пламенная, солнечная Пасха!
Сверкающая, сбывшаяся, подлинная сказка —
Отверстые врата в любовь под облачною сенью,
Кагор, Твоя святая кровь, во славу Воскресенья.
Тебе Христос воскрес! Нам всем, зверью и люду!
Мария Магдалина, о, тебя не позабуду —
Тебе явился ясный огнь, и ветр, целуя пламя,
Все слышал, как ты плачешь,
все знал, что будет с нами.
Катай же на ладони яйцо в кровавой краске!
И подними лицо к Тиберью в детской ласке —
И руку протяни, и он возьмет, пылая
Стыдом и любопытством, как на пороге Рая.
Ах, римский император! Нет о тебе помину.
Господь-то Пантократор под куполом раскинул
Крестообразно руки — мозаика искрится,
А за плечами Бога — все лица, лица, лица…
А птицы так поют в ветвях!
Захлебно и хрустально!
Далёко Страшный Суд! Впотьмах!
Черно и чужедально!
А тут весенний царский день,
цветней алмазной грани —
И вдруг… Креста наляжет тень
крылами покаяний…
Да, ты Голгофы не забудь! Гроза грохочет в спину.
Огнем под ноги ляжет путь, Мария Магдалина!
Яйцо, и пасха, и кулич, освящены, всесильны, —
Настанет день — взовьется клич
среди холмов могильных!
И кости мертвые, восстав, оденутся телами.
И друг на друга поглядим горящими очами!
Да, люди, — только свечи мы, возожжены без чада,
Пылаем средь пещерной тьмы безумным водопадом!
Да, только миг один горим! Нам меда, воска мало!
Взахлеб о счастье говорим! И без конца-начала,
Навек обнявшися, летим, от праздника-веселья —
Туда, где звезд парчовый дым, в объятья Воскресенья!
Дай, Магдалина, мне яйцо! Рыдая и ликуя,
Я освящу твое лицо трикраты — поцелуем.
Глазами, плача, освещу, благословлю устами,
Сплетемся, крепко обнявшись, горячими крестами!
Да, человек — то крест живой!
Живейший, изначальный!
А облако над головой — что нимб многострадальный!
Но, попирая смерть и боль небесными стопами,
Ты радуйся! Господь с тобой! Господь со всеми нами!
Ты радуйся! И ты живи! И Пасху празднуй снова —
На самом краешке любви, вне выдоха и слова,
А только светом слезных глаз, христосуясь, целуя
Один, другой и третий раз, рыдая и ликуя,
Под нежной майскою листвой, ее зеленым клеем,
Покуда веруем, живем, и любим, и жалеем.

ПРОСКОМИДИЯ

Снега на улице покаты.
И ночь чугунно тяжела.
Что ж, настает мой час расплаты —
За то, что в этот мир пришла.
Горит в ночи тяжелый купол
На белом выгибе холма.
Сей мир страданием искуплен.
Поймешь сполна — сойдешь с ума.

Под веток выхлесты тугие,
Под визг метели во хмелю
Я затеваю Литургию
Не потому, что храм люблю.
Не потому, что Бог для русской —
Всей жизни стоголосый хор,
А потому, что слишком узкий
Короткий темный коридор,
Где вечно — лампа вполнакала,
Соседок хохот и грызня…
Так жизни мало, слишком мало,
Чтоб жертвовать куском огня.
Перед огнем мы все нагие —
Фонарный иль алтарный он…
Я подготовлюсь к Литургии
Моих жестоких, злых времен.
Моих подземных переходов.
Моих газетных наглых врак.
И детдомов, в которых годы
Детей — погружены во мрак.
Моих колымских и алданских,
Тех лагерей, которых – нет…
И бесконечных войн гражданских,
Идущих скоро — сотню лет.

Я подготовлюсь. Я очищусь.
Я жестко лоб перекрещу.
Пойду на службу малой нищей,
Доверясь вьюжному плащу.
Земля январская горбата.
Сковала стужа нашу грязь.
Пойду на службу, как солдаты
Шли в бой, тайком перекрестясь.
И перед музыкой лучистой,
Освободясь от вечной лжи,
Такой пребуду в мире чистой,
Что выслушать — не откажи!
И может быть, я, Божье Слово
Неся под шубой на ветру,
Его перетолкуя, снова
За человечью жизнь помру.
И посчитаю ЭТО чудом —
Что выхрип, выкрик слышен мой,
Пока великая остуда
Не обвязала пеленой.

МАРИНА, ПРОДАВЩИЦА СВЕЧЕЙ

…А на улицу выйду — и лупят снега
По щекам, по плечам, по рукам!
У девчоночки в черном больная нога:
Чуть хромая, проходит во храм.

То Марина идет, продавщица свечей.
Сивцев Вражек возлюбит ее
Лишь за то, что глядела она горячей,
Чем глаголит о том Бытие.

Пусть монеты играют на грязном столе!
Пусть свечные молчат языки!
Продавщица свечей на холодной Земле,
Дай нам свет из костлявой руки.

И тогда близ груди мы его понесем,
Загадаем, чтоб долго горел…
Ни себя, ни любимых уже не спасем.
Со свечою пойдем на расстрел.

Со свечою пройдем, в колыбели двух рук
Сохраняя дитя от ветров…
И не страшно уже напророченных мук.
Мир стальной обнажен и суров.

А Марина стоит за церковным столом,
Раздавая негаснущий свет,
И, дрожа, ее пальцы исходят теплом,
Словно диски далеких планет.

И когда ее руки расхожую медь
Обменяют на стволик свечи, —
Я пойму, что не так тяжело умереть,
Как без пламени — выжить в ночи.

Я уповаю на Тебя рвут марлю с выдохом и хрустом
Рвут бинт страданием слепя в палате чисто чудно пусто
В палате глухо ледяно на помощь звать не хватит крика
Я позабыла так давно улыбку сестринского лика
Звон скальпелей и вилок звон на бедной памятной године
Я лишь исполнила закон — проплыть под синевой на льдине
И снизу дышит синева и сверху рушится и льется
И я плывя дыша едва ладонь тяну слепому солнцу
Я уповаю на Тебя не постыжуся не отрину
Дрожит соленая губа сухую простыню — под спину
Моя держава бытие Спаситель мой и Защититель
Одно прибежище мое одна суровая обитель
Вот доигралась на врага я безоружна выходила
Сама себе не дорога живое жалкое кропило
Разбрызгивала соль и свет и боль и радость и рыданье
Кричала людям: смерти нет хрипела в позднем покаянье
Летела за Тобой во Ад уподобляясь снежным хлопьям
Дороги не было назад а я по кольям шла по копьям
А нынче кетгут мертвый бинт и острый нож чужой умелый
А я живой железный винт весь от мороза поседелый
Меня загнали в темный паз меня вворачивают туго
Во время слишком тесный лаз
чтоб крепко там обнять друг друга
А может держится на мне вся эта жестяная лодка
И не окажемся на дне и улыбнемся дивно кротко
Мне больно выгибаюсь я ору мечусь мне ловят руки
Ты Боже вся моя семья не вынесу с Тобой разлуки
Возьми что хочешь отними остави круглой сиротою
Но Ты иди между людьми ко мне — легчайшею стопою
Но Ты мне руки протяни боль обрати в тугое пламя
В палате чистой мы одни в Твоем пустом и голом храме
Здесь росписей навеки нет
Здесь только мы под конхой плачем
За литургией звезд планет
И я гляжу лицом незрячим
Лишь на Тебя лишь на Тебя как больно с болью нету сладу
Господь прибежище судьба любовь и крепость и отрада
Разбей меня я Твой сосуд расколоти — Себе на счастье
Но рвут бинты и нож несут — разрезать сердце мне на части
И пересохшею губой вылепливаю плача нити
Господь мой я всегда с Тобой и на Голгофе и в зените
И коль пройдешь во тьме палат меня в стерильный снег вминая
Пятой
Тебе я крикну: Свят
И Ты прошепчешь мне: Родная

БОЯРЫНЯ МОРОЗОВА

…И розвальни! И снег, голуба, липнет сапфирами — к перстам…
Гудит жерло толпы. А в горле — хрипнет: “Исуса — не предам.”

Как зимний щит, над нею снег вознесся — и дышит, и валит.
Телега впереди — страшны колеса. В санях — лицо горит.

Орут проклятья! И встает, немая, над полозом саней —
Боярыня, двуперстье воздымая днесь: до скончанья дней.

Все, кто вопит, кто брызгает слюною, — сгниют в земле, умрут…
Так, звери, что ж тропою ледяною везете вы на суд

Ту, что в огонь переплавляла речи! и мысли! и слова!
И ругань вашу! что была Предтечей, звездою Покрова!

Одна, в снегах Исуса защищая, по-старому крестясь,
Среди скелетов пела ты, живая, горячий Осмоглас.

Везут на смерть. И синий снег струится на рясу, на персты,
На пятки сбитенщиков, лбы стрельцов, на лица монашек, чьи черты

Мерцают ландышем, качаются ольхою и тают, как свеча, —
Гляди, толпа, мехами снег укроет иссохшие плеча!

Снег бьет из пушек! стелется дорогой с небес — отвес —
На руку, исхудавшую убого — с перстнями?!.. без?!.. —

Так льется синью, мглой, молочной сластью в солому на санях…
Худая пигалица, что же Божьей властью ты не в венце-огнях,

А на соломе, ржавой да вонючей, в чугунных кандалах, —
И наползает золотою тучей собора жгучий страх?!..

И ты одна, боярыня Федосья Морозова — в миру
В палачьих розвальнях — пребудешь вечно гостья у Бога на пиру!

Затем, что ты Завет Его читала всей кровью — до конца.
Что толкованьем-грязью не марала чистейшего Лица.

Затем, что, строго соблюдя обряды, молитвы и посты,
Просфоре черствой ты бывала рада, смеялась громко ты!

Затем, что мужа своего любила. И синий снег
Струился так над женскою могилой из-под мужицких век.

И в той толпе, где рыбника два пьяных ломают воблу — в пол-руки!.. —
Вы, розвальни, катитесь неустанно, жемчужный снег, теки,

Стекай на веки, волосы, на щеки всем самоцветом слез —
Ведь будет яма; небосвод высокий; под рясою — Христос.

И, высохшая, косточки да кожа, от голода светясь,
Своей фамилией, холодною до дрожи, уже в бреду гордясь,

Прося охранника лишь корочку, лишь кроху ей в яму скинуть, в прах, —
Внезапно встанет ослепительным сполохом — в погибельных мирах.

И отшатнутся мужички в шубенках драных, ладонью заслоня
Глаза, сочащиеся кровью, будто раны, от вольного огня,

От вставшего из трещины кострища — ввысь! до Чагирь-Звезды!.. —
Из сердца бабы — эвон, Бог не взыщет,
Во рву лежащей, сгибнувшей без пищи, без хлеба и воды.

Горит, ревет, гудит седое пламя. Стоит, зажмурясь, тать.
Но огнь — он меж перстами, меж устами. Его не затоптать.

Из ямы вверх отвесно бьет!
А с неба, наперерез ему,
Светлей любви, теплей и слаще хлеба, снег — в яму и тюрьму,

На розвальни… — на рыбу в мешковине… — на попика в парче… —
Снег, как молитва об Отце и Сыне, как птица — на плече…
Как поцелуй… как нежный, неутешный степной волчицы вой… —
Струится снег, твой белый нимб безгрешный, расшитый саван твой,
Твоя развышитая сканью плащаница, где: лед ручья,
Распятье над бугром…

И — катят розвальни. И — лица, лица, лица
Засыпаны
Сребром.

ПОГОРЕЛЬЦЫ

Тянет руку мне тельце… В шаль закутаю туго…
Мы теперь погорельцы — мы сцепились друг с другом.

Полыхало седельце крыши — дрожью по скатам…
Мы теперь погорельцы — мы подобны солдатам.

Ноздри мир выест гарью. Очи мир солью выест.
Между злыми снегами наш возок — Царский выезд:

Сундучишко распятый, узелишко дорожный…
А куда нам, ребята?!.. — и сказать невозможно…

Побредем по землище, где монетами плотют.
Сядем в рубище нищем средь толпы — ты не против?.. —

У дворца, где умельцы расписали колонны
Матюгом… — погорельцы!.. Оборван-охламоны…

Будем клянчить усердно, будем петь вам колядки.
Ах, народ ты наш скверный, накидай без оглядки

Нам в корзины-баулы всякой снеди пресладкой!..
Ветер — рыбою снулой. Крестим лица украдкой.

Нам землицы-земельцы уж не нюхать родимой.
Мы теперь погорельцы. Мы — навеки и мимо.

Не ори ты, младенец, ш-ш!.. — в зареванной шали…
Помни: ты погорелец. В тебя звезды дышали.

На излете причала, на пороге вокзала
Пальцы жгла я свечами — я тебя пеленала.

И просила дары я — хлебца, сальца кусочек!
И молила: Мария, голодал Твой Сыночек…

Этот голод великий, мы стрельцы-огнестрельцы…
О Пречистая! Ликом наклонись: погорельцы!

Стынь-страна — в пол-объятья, чернь-страна — в масле дуло…
Под каким ты проклятьем, породившись, уснула?!..

На вокзальном пороге грудь даю ребятенку —
Погорельские боги!.. — как немому котенку…

Перевязана накрест волглой, вытертой шалью,
Белка, беженка, выкрест, кормлю ляльку печалью…

Кормлю мерзлою далью, кормлю близью угрюмой —
Хоть бы корку подали, вы, жулье, толстосумы!

Вы, проведшие кабель жирных дел под землею.
Вы, звон денежных сабель сыпля над головою

Ваших узников кротких, вороша головешки…
О, подайте!.. — селедку иль горбушку, картошку…

ТАМ — сгореть без прописки. Бог не взыщет по праху.
ЗДЕСЬ — лакать нам из миски, утираться рубахой.

Отвернулась от шали — кто-то выдохнул рядом…
Повернулась: ох, зябко: злато, смирна и ладан.

ПОКЛОНЕНИЕ ВОЛХВОВ В СНЕГОПАДЕ

Снега упорные мели и мощно и печально пели,
Когда на сем краю земли, в еловом, выстывшем приделе,
Среди коров, среди овец, хлев освещая ярким телом,
В тряпье завернутый, Малец сопел и спал на свете белом.
Я на коленочках Его держала… Было очень больно
Сидеть… Но было торжество отчаянно и колокольно!
Старуха, супротив меня, слезясь глазами, быстро пряла…
А овцы грелись близ огня — таких овец я не видала:
Как снеговые горы, шерсть!.. В отверстой двери плыли звезды…
Навозом пахли доски, жесть и весь печной подовый воздух.
Обрызгал мальчик пелены… (На них — мешок я изорвала…)
И бубенцы были слышны — волхвы брели, я поджидала…
Они расселись круг меня. Дары выкладывали густо:
Лимоны — золотей огня, браслеты хитрого искусства,
И кольца золотые — вот! — на леску — рыбой нанизали,
Варенье из лесных смород, а как варили — не сказали…
Склонили головы в чалмах, как бы росистые тюльпаны,
И слезы в их стоят глазах, и лица — счастьем осиянны:
“Живи, Мария! Мальчик твой — чудесный мальчик, не иначе:
Гляди-ка — свет над головой, над родничком!..” А сами плачут…

Я их глазами обвожу — спасибо, милые, родные!..
Такого — больше не рожу в метелях посередь России…
Что, арапчонок, смотришь ты, косясь, замерзнув, исподлобно?!..
Младенцы наши — вот цветы: в снегах да во поле сугробном!..
И дуют, дуют мне в скулу — о, я давно их поджидала! —
Собой пропарывая мглу, ветра с Ветлуги и Байкала,
Ветра с Таймыра и Двины, ветра с Урала, Уренгоя,
С Елабуги, Невы, Шексны, — идут стеной, рыдая, воя…
Изветренная ты земля! Ты, вся продрогшая сиротски!
Ты — рваный парус корабля, мазут машинный топки флотской…
И в то скрещение ветров, в те слезы без конца-без краю,
В ту нашу ночь без берегов — пошто я Сына выпускаю?!
И вот уж плачу! А волхвы, стыдясь меня утешить словом,
Суют небесной синевы громадный перстень бирюзовый
И шепчут так: “Носи, носи!.. Ведь бабам бирюза — от сглазу!..”
Ну, коли так, — меня спаси!.. А не спасешь — так лучше сразу…

А будет горе — знаю я. Его к доскам прибьют гвоздями.
И будет вся моя семья — тоска меж сохлыми грудями.
Лицо ногтями разорву. Прижмуся ко Кресту главою.
И, словно чей-то труп — во рву, — себя увижу… молодою,
Увижу снег, и теплый хлев, пеленки мешковины хлебной,
Зубами как блестел, присев, волхвиный царь с травой целебной…
И тельце Сына в пеленах, как спелый абрикос, сияет,
И на ладонях-облаках кроваво звезды не зияют,
И сено пряное шуршит, и тяжело вздыхают звери,
И снег отчаянно летит в дубовые, медвежьи двери.

СЕВЕР. ЗВЕЗДЫ

Как белые кости, как пальцы скелета,
Впиваются скалы в прибой.
Здесь плечи земли лишь Сияньем согреты.
Небесный — ночьми — блещет бой.
Как я умирала, как я возрождалась —
Лишь знает бессмертный мой Бог.
Меня Он — людскую последнюю жалость —
Над зимней пустыней возжег.
Течет Плащаница над сизою тундрой.
Бьют копья в грудину земли.
Хрипеть уже — больно. Дышать уже — трудно.
Все звезды в гортань мне втекли.
И я, как гигантский тот Сириус колкий,
Тот страшный, цветной осьминог,
Вошла во предсердие мира — иголкой —
Одна! Ибо всяк одинок.
Все крови и кости в снегах пережжены.
Затянуты все черепа
Метельною бязью. Как древние жены,
Я — пред Мирозданьем — слепа.

Вот все мирозданье: меж Новой Землею
Пролив этот — Маточкин Шар,
И в небе Медведица плачет со мною,
Струя ослепительный жар…
Да, звезды мы! Резкие — режем! — светила!
Цветные мы сабли — наш взмах!
Да, наша изникла великая сила
В бараках, раскопах, гробах!
И вот над звериным свалявшимся боком,
Над грязною шерстью земной
Пылаем, сверкаем, зажженные Богом,
В тюремной ночи ледяной!

К нам — лица. К нам — руки.
К нам — плачущи очи.
Меж них, поводырь кораблю,
Горю, древний Факел военной полночи,
Копьем черный воздух колю.
Не впишут в реестры. В анналы не впишут.
Пылаю, стоцветный алмаз.
Иссохли ладони. И ребра не дышат.
Лишь воткнут пылающий Глаз
Гвоздем ослепительным — в небо над тундрой,
Над морем Голгофским моим,
Где плакал отец молчаливо и чудно,
Глотая седеющий дым
На палубе кренистой, обледенелой,
Где зелен, как яд, пьяный лед,
Где я завещала в снега кинуть тело,
Когда дух к Огням отойдет.

УКРОЩЕНИЕ БУРИ

Ой ты, буря-непогода — люта снежная тоска!..
Нету в белом поле брода. Плачет подо льдом река.

Ветры во поле скрестились, на прощанье обнялись.
Звезды с неба покатились. Распахнула крылья высь.

Раскололась, как бочонок, — звезд посыпалось зерно!
И завыл в ночи волчонок беззащитно и темно…

И во церкви деревенской на ракитовом бугре
Тихий плач зажегся женский близ иконы в серебре…

А снаружи все плясало, билось, выло и рвалось —
Снеговое одеяло, пряди иглистых волос.

И по этой дикой вьюге, по распятым тем полям
Шли, держася друг за друга, люди в деревенский храм.

— Эй, держись, — Христос воскликнул, — ученик мой Иоанн!
Ты еще не пообвыкнул, проклинаешь ты буран…

Ты, Андрей мой Первозванный, крепче в руку мне вцепись!..
Мир метельный, мир буранный — вся такая наша жизнь…

Не кляните, не браните, не сцепляйте в горе рук —
Эту вьюгу полюбите: гляньте, Красота вокруг!..

Гляньте, вьюга-то, как щука, прямо в звезды бьет хвостом!..
Гляньте — две речных излуки ледяным лежат Крестом…

Свет в избе на косогоре обжигает кипятком —
Может, там людское горе золотым глядит лицом…

Крепче, крепче — друг за друга!.. Буря — это Красота!
Так же биться будет вьюга у подножия Креста…

Не корите, не хулите, не рыдайте вы во мгле:
Это горе полюбите, ибо горе — на Земле.

Ибо все земное — наше. Ибо жизнь у нас — одна.
Пейте снеговую чашу, пейте, милые, до дна!..

Навалился ветер камнем. В грудь идущим ударял
Иссеченными губами Петр молитву повторял.

Шли и шли по злой метели, сбившись в кучу, лбы склоня, —
А сердца о жизни пели средь холодного огня.

ВОСШЕСТВИЕ НА ГОЛГОФУ

Я падаю. Погодь. Постой… Дай дух переведу немного…
А он тяжелый, Крест святой, да непроторена дорога —
Увязли ноги, ветер в грудь чахоточную так и хлещет —
Так вот каков Голгофский путь! Какая тьма над нами блещет…
Мужик, дружище, дай курнуть… Авось махра снесть боль поможет…
Так вот каков Голгофский путь: грохочет сердце, тлеет кожа…
Ну, раз-два-взяли!.. И вперед… уж перекладина Мне спину
Изрезала… Вон мать идет. Мать, ты зачем рожала Сына?..
Я не виню… Я не виню — ну, родила, так захотела,
Вовеки молится огню изломанное бабье тело…
А Я, твою тянувший грудь, тащу на шее Крест тесовый…
Так вот каков Голгофский путь! — Мычат тяжелые коровы,
Бредут с кольцом в носу быки, горит в снегу лошажья упряжь,
Бегут мальчишки и щенки, и бабы обсуждают участь
Мою, — и воины идут, во шрамах и рубцах, калеки,
Красавицы, что в Страшный Суд сурьмою будут мазать веки, —
Цветнолоскутная толпа середь России оголтелой:
Глазеть — хоть отроду слепа! — как будут человечье тело
Пытать и мучить, и терзать, совать под ребра крючья, пики…
Не плачь, не плачь, седая мать, — их только раззадорят крики…
Солдат! Ты совесть потерял — пошто ты плетью погоняешь?..
Я Крест несу. Я так устал. А ты мне Солнце заслоняешь —
Вон, вон оно!.. И снег хрустит, поет под голою пятою!..
Под Солнцем — лебедем летит!.. Да, мир спасется Красотою:
Гляди, какая Красота! На ветке в куржаке — ворона,
И снега горькая тщета, что жемчуг, катит с небосклона,
И в створках раковин полей — стога — замерзлым перламутром,
И лица ясные людей — что яблоки! — холодным утром!..

О Солнце! Мой любимый свет! Тебя Я больше не увижу.
Мать, ты сказала — смерти нет… А Лысая гора все ближе…
Мать, ты сказала — смерти нет!.. Зачем же ты кулак кусаешь,
Хрипя в рыданьи, в снег браслет, волхвами даренный, бросаешь?!
Ну вот она, Гора! Пришли… Кресты ворон кружат над нами.
Волос в серебряной пыли Марии Магдалины — пламя.
Пришли. Назад не повернуть. Я Крест Мой наземь опускаю.
Так вот каков Голгофский путь: от края радости — до края…
Мать, ты сказала — смерти нет… Глянь Мне в глаза. Да без обмана.
…Какой сочится тихий свет. О мать. Ты светом осиянна.
Прости Меня. Ты знала все. Теперь Я тоже это знаю.

Скрипит телеги колесо.
Прости меня. Прости, родная.

СНЯТИЕ СО КРЕСТА

Милые… Вы осторожней Его…
Руки свисают…
Колет стопу из-под снега жнитво —
Я-то — босая…
Прядями ветер заклеил мне рот.
Послушник юный
Мертвую руку на плечи кладет
Рельсом чугунным…
Снежная крупка во щели Креста
Ватой набилась…
Что ж это я, чисто камень, тверда?!
Что ж не убилась?!..
Как Магдалина целует ступню,
Жжет волосами…
Тело скорей поднесите к огню,
Шубой, мехами,
Шалью укройте, — замерз мой Сынок!
Холодно, Боже…

В наших полях и мертвец одинок.
Холод по коже.

Как кипятком, ветер потный мой лоб
Снегом окатит:
Тише!.. Кладите сюда, на сугроб —
Места тут хватит:
Я постелила рядно во полях,
Где недороды,
Где запоют, клокоча, во лучах
Вешние воды…
Вытянул руки-то… Спи, отдохни…
Ишь, как умают…
Пусть над костром, в матюгах солдатни,
В кости играют…
Что ты?! Пусти, узкоглазый чернец!..
Мне в рот не тыкай
Снег!.. Я живая… Еще не конец,
Слезы — по лику…

И неподвижно Спаситель глядит
В небо святое,
В небо, где коршуном Солнце летит
Над пустотою.

ПСАЛОМ ВТОРОЙ

Господи, восстань в силе и славе Своей
Меж звезд и облаков
Меж морей и людей
Меж камней и железа
Меж яви и снов
Меж корон и венцов
Меж стальных кандалов
О восстани что спиши ты душе моя
На чужом берегу
На краю бытия
На сыром крупнозерном колючем песке
Где волна ледяная лижет ноги тоске
Боже мой
В любви шире руки раскинь
Ты всего лишь сарма
Ты всего лишь полынь
Ты емшан та степная родная трава
Я Тобою лицо утирала едва
На ногах устояв чуть жива чуть дыша
Ты мне родина
Ты золотая душа
Голомянкой Ты в толще Байкала скользишь
Ты великая боль
Ты великая тишь
Боже мой
Ты Собою весь мир озари
Где жила и любила
Свет идет изнутри
Вся монгольская синь
Лазуриты воды
Да на ней отпечатаны наши следы
Мой Господь вот Байкал Твой вот Хамардабан
Вот костер и огонь от шелонника пьян
И сидим мы вдвоем над последним костром
И молюсь я Тебе
Умолкающим ртом
И молюсь я Тебе
Сердцем как решето
Запахнувшись плотней все в заплатах пальто
И молюсь я Тебе все сильней и сильней
Господи не уходи поживи средь людей
Господи не покинь
Ни царей ни зверей
Кличь на кичку сарынь
В блеске и славе Своей
Господи утеши нас
Господи сколоти плот
Катят слезы из глаз
Синь под ребра течет
Голомянка ты желтою искрой черти
Поперек синевы все святые пути
А и кто там босой
Идет по воде
Мой Господь Ты со мной
Ты нигде
И везде

ХОЖДЕНИЕ ПО ВОДАМ

Едва застыл байкальский плес, глазастая вода, —
Как по воде пошел Христос, по нежной кромке льда.

Как зимородок-изумруд, озерной глуби гладь…
И так Он рек: — Здесь берег крут, другого — не видать…

Карбас качало вдалеке. Курили рыбари…
Мороз — аж слезы по щеке… Андрей сказал: — Смотри!

Смотри, Он по водам идет! По глади ледяной!
И так прекрасен этот ход, что под Его ступней

Поет зеленая вода! И омуль бьет об лед!..
Петр выдохнул: — Душа всегда жива. И не умрет.

Гляди, лед под Его пятой то алый, будто кровь,
То розовый, то золотой, то — изумрудный вновь!..

Гляди — Он чудо сотворил, прошел Он по водам
Затем, что верил и любил: сюда, Учитель, к нам!..

Раскинув руки, Он летел над пастью синей мглы,
И сотни омулевых тел под ним вились, светлы!

Искрили жабры, плавники, все рыбье естество
Вкруг отражения ноги натруженной Его!

Вихрились волны, как ковыль! Летела из-под ног
Сибирских звезд епитрахиль, свиваяся в клубок!

А Он вдоль по Байкалу шел с улыбкой на устах.
Холщовый плащ Его, тяжел, весь рыбою пропах.

И вот ступил Он на карбас ногой в укусах ран.
И на Него тулуп тотчас накинул Иоанн.

— Поранил ноги Я об лед, но говорю Я вам:
Никто на свете не умрет, коль верит в это сам.

О, дайте водки Мне глоток, брусникой закусить
Моченой!.. Омуля кусок — и нечего просить.

Согреюсь, на сетях усну. Горячий сон сойдет.
И по волнам Свой вспомяну непобедимый ход.

Так на Вселенском холоду, в виду угрюмых скал,
Я твердо верил, что пройду, и шел, и ликовал!

И кедр, как бы митрополит сверкающий, гудел!..

И рек Андрей: — Спаситель спит.
О, тише, тише… Пусть поспит…
Он сделал, что хотел.

НЕВЕРИЕ ФОМЫ

…Страна, держава гиблая —
Туманы все великие,
Вокзалы неизбывные,
Полны чудными ликами…
Да поезда товарные,
Взрывчаткой начиненные, —
Да нищие пожарные,
В огонь навек влюбленные…
Россия,
сумасшедшая!
Тебя ли петь устану я?
В грязи твоей прошедшая —
В какую святость кану я?!..
В откосы, где мальчишки жгут
Сухие листья палые,
В заводы, где, проклявши труд,
Мы слезы льем подталые?..
Полынь, емшан, седой ковыль,
Кедрач, органом плачущий, —
Да инвалидный тот костыль,
Афганский, рынком скачущий… —
Птичий базар очередей,
Котел кипящий города —
Да лица выпиты людей —
Идут, Предтечи Голода…
Пивной буфетчицы живот…
Костистые ломбардницы… —
А кто во флигеле живет? —
Да дочь наркома, пьяница…

Страна, держава гиблая!
Подвалов вонь несносная… —
Неужто — неизбывная?
Неужто — богоносная?
Неужто Ты еще придешь,
Христе наш Боже праведный,
Из проруби глоток глотнешь
Да из реки отравленной?
Гляди — не стало снегирей
И соловьиной удали, —
Гляди, Христе,
гляди скорей,
Пока мы все не умерли!..

Не верю я, что Ты придешь!
В Тебя — играли многие…
Ты просто на Него похож —
Глаза большие… строгие…
Округ главы твоей лучи —
Снега, небось, растопятся!..
А руки, словно две свечи,
Горят — сгореть торопятся…

Не верю!
Отойдите все.
Голодная, забитая,
В солярной, смоговой красе —
Земля — Тобой забытая…
И чтобы Ты явился вновь,
Во славе, не крадущийся, —
Когда Малюты жгли любовь
Церквей Твоих смеющихся?!
Не верю!..
Покажи ладонь…

Вокруг Христа сиял покой.
Из раны вырвался огонь.
И очи защитил рукой
Фома!

…Держава горькая,
Земля неутолимая —
Над водкой и махоркою —
Глаза Его любимые…

В глаза Ему — да поглядеть…
Поцеловать ладонь Ему…

…Теперь не страшно полететь
По мраку по вороньему.
Теперь не страшно песню петь —
Указом запрещенную!
Теперь не страшно умереть —
Любимому,
Прощенному.

АРЕНА

Я молюсь за моих друзей
Я молюсь за моих врагов
И мерцает мой Колизей
Кварцем
Кровью крещеных песков

И бугрится амфитеатр
Многотысячьем лбов и лиц
Друг держись сражению рад
Враг рубись и не падай ниц

Ваша битва — битва за жизнь
Меня против а может со мной
Друг ли враг ли крепись держись
Смерть она всегда за спиной

А Господь — Он над головой
Вскинь лицо
Он же в облаках
Он же Солнце
И ты живой
И тебя несут на руках

И летят на песок цветы
Храп коней и победный гром
И во имя Господа ты
Отдал жизнь а я ни при чем

И не видит ни зги Колизей
Лязг железа грохот подков
Я молюсь за моих друзей
Я молюсь за моих врагов

МАТЬ МАРИЯ

Выйду на площадь… Близ булочной — гам,
Толк воробьиный…
Скальпель поземки ведет по ногам,
Белою глиной
Липнет к подошвам… Кто т а м?.. Человек?..
Сгорбившись — в черном:
Траурный плат — до монашеских век,
Смотрит упорно…

Я узнаю тебя. О! Не в свечах,
Что зажигала,
И не в алмазных и скорбных стихах,
Что бормотала
Над умирающей дочерью, — не
В сытных обедах
Для бедноты, — не в посмертном огне —
Пеплом по следу
За крематорием лагерным, — Ты!..
Баба, живая…
Матерь Мария, опричь красоты
Жизнь проживаю, —
Вот и сподобилась, вот я и зрю
Щек темных голод…
Что ж Ты пришла сюда, встречь январю,
В гибнущий город?..
Там, во Париже, на узкой Лурмель,
Запах картошки
Питерской, — а за иконой — метель —
Охтинской кошкой…
Там, в Равенсбрюке, где казнь — это быт,
Благость для тела, —
Варит рука и знаменье творит —
Делает дело…
Что же сюда Ты, в раскосый вертеп,
В склад магазинный,
Где вперемешку — смарагды, и хлеб,
И дух бензинный?!..
Где в ополовнике чистых небес —
Варево Ада:
Девки-колибри, торговец, что бес,
Стыдное стадо?!
Матерь Мария, да то — Вавилон!
Все здесь прогнило
До сердцевины, до млечных пелен, —
Ты уловила?..
Ты угадала, куда Ты пришла
Из запределья —
Молимся в храме, где сырость и мгла,
В срамном приделе…

— Вижу, все вижу, родная моя.
Глотки да крикнут!
Очи да зрят!.. Но в ночи бытия
Обры изникнут.
Вижу, свидетельствую: то конец.
Одр деревянный.
Бражница мать. Доходяга отец.
Сын окаянный.
Музыка — волком бежит по степи,
Скалится дико…
Но говорю тебе: не разлюби
Горнего лика!
Мы, человеки, крутясь и мечась,
Тут умираем
Лишь для того, чтобы слякоть и грязь
Глянули — Раем!
Вертят богачки куничьи хвосты —
Дети приюта…
Мы умираем?.. Ох, дура же ты:
Лишь на минуту!..
Я в небесах проживаю теперь.
Но, коли худо, —
Мне отворяется царская дверь
Света и чуда,
И я схожу во казарму, в тюрьму,
Во плащ-палатку,
Чтоб от любови, вперяясь во тьму,
Плакали сладко,
Чтобы, шепча: «Боже, грешных прости!..» —
Нежностью чтобы пронзясь до кости,
Хлеб и монету
Бедным совали из потной горсти,
Горбясь по свету.

ИОВ

Ты все забрал.
И дом и скот.
Детей любимых.
Жен полночных.
О, я забыл, что все пройдет,
Что нет великих царств бессрочных.

Но Ты напомнил!
И рыдал
Я на узлах, над коркой хлеба:
Вот скальпель рельса, и вокзал,
Молочно-ледяное небо.

Все умерли…
Меня возьми!
И голос грянул ниоткуда:

— Скитайся, плачь, ложись костьми,
Но веруй в чудо,
Веруй в чудо.

Аз есмь!..
И ты, мой Иов, днесь
Живи. В своей России. Здесь.
Скрипи — на милостыню старцев,
Молясь… Все можно перенесть.
Безо всего — в миру остаться.

Но веруй!
Ты без веры — прах.
Нет на земле твоих любимых.
Так, наша встреча — в небесах,
И за спиною — два незримых

Крыла!..

Вокзал. Немая мгла.
Путь на табло?.. — никто не знает.
Звеня монистами, прошла
Цыганка. Хохот отлетает
Прочь от буфетного стола,
Где на стаканах грязь играет.
И волчья песня из угла:
Старик
О Будущем рыдает.

БОГОМАТЕРЬ ВЛАДИМИРСКАЯ. ИКОНА

Очи ее — сливовые.
Руки ее — ивовые.
Плащ ее — смородиновый.
Родина.

И так ее глаза печально глядят,
Словно устали глядеть назад,
Словно устали глядеть вперед,
Где никто-никто никогда не умрет…

А мы все уходим. И мы все — уйдем.
…Лишь одна в Успенском соборе своем
Глядит печально, зная про то,
Что никогда не умрет никто.

Тяжело спустить с постели ноги странно тело так мало весит ребра кожа волосы все уже улетело вместо сладости плоти — горчица морщин убогих Легче пуха облачной взвеси это слово дойдет ли до Бога Поволочь за собою по полу складки рубахи дойти до неприбранного стола я века назад молодая была я забывала о страхе я пела на плахе Люди казнили меня — отлетал топор ударял стальной молнией в облака Люди мне складывали костер Ветер стрелял в меня в серебренье виска Я смеялась я в пляс пускалась я ничего никого не боялась Я с великой и жаркой силой за костлявую ненависть — царской любовью платила Себя ломала ломтями горбушками корками раздавала а мне все было мало тратить себя все было мало И я думала это щедрое царство мое навеки Растащили меня по костям человеки Злато разграбили плоть растоптали а хлебную теплую душу — я еще храню в дырявом младенческом одеяле чтоб не пытали не бичевали завернула берегу прячу плачу тоской горячей А рот шевелится это моя молитва Это моя последняя — над глоткой тьмы — бритва Глядит полночный веселый стол алым вином в хрустале Светлый Праздник легко идет по земле скорлупа Пасхальных яиц расписных — радугой вокруг кулича а в кулич восковою ногой воткнута святая свеча мне со службы детишки соседские принесли в храм дойти — как до края земли Я глотну вина отщипну от кулича стану тоньше солнечного луча Я никто я сегодня ничто нигде ни за чем никого не зрю ничего не вем рубаха по полу за спиной за пятками тянется как метель Оглянулась ах не убрала постель ну и пусть это моя колыбель а я живу как в Раю меня любят те кто умер давно подойду к окну и распахну окно и в лицо увижу всю жизнь свою И вдохну ветер и ангелов синь глубоко-глубоко буду пить как холодное детское молоко мятые простыни сливки и сахар и чайник на огне вскипятить и чай заварить и чай пить как в блокаду из кружки железной пить горячим Причастьем глотать последнюю благодать Боже меня не покинь Боже до конца будь со мной не отверни лица за стеной плач людей смех детей помилуй мя Боже по велицей милости Твоей

МУЖИК С ГОЛУБЯМИ

Мужик с голубями. Мужик с голубями.
Ты жил на земле. Ты смеялся над нами.

Ты грыз сухари. Ночевал в кабаках.
Мешок твой заплечный весь потом пропах.

Носил на груди, на плечах голубей.
Ты птиц возлюбил больше мертвых людей.

Ты больше живых нежных птиц возлюбил.
Ты спал вместе с ними. Ты ел с ними, пил.

Ты пел вместе с ними. Сажал их в мешок.
Их в небо пускал, — да простит тебя Бог.

Последний кусок изо рта им плевал.
Беззубо — голубку — в уста — целовал.

Однажды ты умер. Ты, нищий мужик,
Ты к Смерти-Царице никак не привык.

К богатенькой цаце в парче да в шелках.
И голубь сидел на корягах-руках.

И плакал твой голубь, прекрасный сизарь,
О том, что вот умер Земли Всея Царь.

И Царь Всея Жизни, и Смерти Всея, —
И плакали голуби: воля Твоя.

И бедный, прогорклый, пропитый подвал
Порхал и сиял, шелестел, ворковал,
Крылатой, распятой сверкал белизной —
И Смерть зарыдала о жизни иной,

О чайнике ржавом, о миске пустой,
О нищей державе, о вере святой,

О старом, безумном, больном мужике,
Что голубя нянчил на мертвой руке.

Нищенке Нижнего Новгорода Елене Федоровне

…моя ненастная паломница по всем столовкам да по хлебным.
Моя нетленная покойница — о, в кацавейке велелепной.
Моя… с котомкой, что раззявлена — нутром — для птиц: там злато крошек!..
Моя Владычица, раздавлена любовью всех собак и кошек…
Живая, матушка, — живущая!.. Ты днесь во чье вселилась тело?..
С вершок — росточком, Присносущая, катилась колобком несмелым.
Неспелым яблоком, ежоночком, колючим перекати-полем… —
Дитенок, бабушка ли, женушка, — и подворотней, как престольем!.. —
Ты, нищенка, ты, знаменитая, — не лик, а сморщь засохшей вишни, —
Одни глаза, как пули, вбитые небесным выстрелом Всевышним:
Пронзительные, густо-синие, то бирюза, то ледоходы, —
Старуха, царственно красивая последней, бедною свободой, —

Учи, учи меня бесстрашию протягивать за хлебом руку,
Учи беспечью и безбрачию, — как вечную любить разлуку
С широким миром, полным ярости, алмазов льда, еды на рынке,
Когда тебе, беднячке, ягоды кидала тетка из корзинки:
Возьми, полакомись, несчастная!.. А ты все грызла их, смеялась,
Старуха, солнечная, ясная, — лишь горстка ягод оставалась
В безумной жизни, только горсточка гранатиков, сластей, кровинок, —
И плюнул рот, смеяся, косточку на высверк будущих поминок,
На гроб, на коий люди скинутся — копейкой — в шапку меховую…
Учи, учи меня кормилица, ах, дуру, ах, еще живую…

ДУША ЛЕТИТ НАД ЗЕМЛЕЙ. НЕОКОНЧЕННАЯ КАРТИНА

…Прости, прости же, дочь. Ты положила
Туда — с собой — бутылку да икону…
И вот лечу, лечу по небосклону
И плачу надо всем, что раньше было.

И больше до тебя не достучаться.
А лишь когда бредешь дорогой зимней
В дубленочке, вовек неизносимой, —
Метелью пьяной близ тебя качаться.

Я вижу все: как входишь в магазины
И нищую еду кладешь рукою
В железную и грязную корзину,
Плывя людскою гулкою рекою.

Я вижу все — как бьет отравный ветер
Тебя, когда идешь ты узкой грудью
Насупротив такого зла на свете,
Что легче камнем стынуть на распутье.

Я вижу, как — осанистей царицы —
Ты входишь в пахнущие потом залы
Золотоглавой, смоговой столицы,
Которой всех поэтов было мало!

Но слышу голос твой — браваду улиц,
Кипение вокзалов, вой надгробий —
Когда гудишь стихами, чуть сутулясь,
Ты, в материнской спавшая утробе!

О дочь моя! Да ты и не святая.
Клади кирпич. Накладывай замазку.
Пускай, немой, я над землей летаю —
А ты — мои голосовые связки.

Так спой же то, что мы с тобой не спели:
Про бубен Солнца и сапфиры снега,
Про вдовьи просоленные постели,
Про пьяного солдатика-калеку,

Про птиц, что выпьют небеса из лужи,
Пока клянем мы землю в жажде дикой,
Про рубщиков на рынке — и про стужу,
Где скулы девки вспыхнули клубникой,

Про поезда — верблюжьи одеяла
Повытерлись на жестких утлых полках! —
Про то, как жить осталось очень мало
В крутой пурге, — а ждать уже недолго, —

Про то, как вольно я летаю всюду,
Бесплотный, лучезарный и счастливый, —
Но горя моего я не забуду,
И слез, и поцелуев торопливых!

Твоих болезней, скарлатин и корей.
Глаз матери над выпитым стаканом.
Земного, кровяного, злого горя,
Что никогда не станет бездыханным.

И в небесах пустых навек со мною
Искромсанная тем ножом холстина
И мать твоя
над рюмкой ледяною,
Когда она мне все грехи простила.

И только грех один………………………….

МОЛИТВА О ПРОЩЕНИИ СОВЕРШИВШЕМУ ЗЛО

Как плиты церковные грязны… Господь, Владыка, — утешь…
Стоять на коленях – смиряется плоть, латается брешь.
Пылающий храм – перевернутый чан, чьи медны бока –
Как волоком тянет меня по свечам, рекой сквозняка.
Гармошкою хрома небесный сапог (ночь-вакса-без-глаз!..)
С лодыжки стащил утрудившийся Бог, над куполом тряс…
Ко тверди дегтярной прибиты с боков гвоздями из льда
Березы, мохнатей оленьих рогов, дымов борода:
Козлиная, бесья, монашья, — крути, злой ветер, в кольцо!..
Да, Волгу по льду мне уж не перейти, закутав лицо…

Я, грешница, все порешив отмолить, явилась сюда.
Снег визгнет под валенком – заячья прыть. Дробится слюда
Церковных окошек – слепых леденцов, сладимых, цветных…
И я во сиротстве, без дедов-отцов, у врат ледяных.

Войду. Соль мороза стряхну с голенищ. Уборщик с метлой,
С ведром жестяным, — что, пронзая, глядишь седою совой?!..
По белым ступеням, что тверже костей, чей мрамор щербат,
Взойду – в нищий мир умиленных людей, что кучно стоят.

Кто шепчет наивно, кто знает канон и толк в образах,
А кто бедной мышкой молчит, опален огнями, в слезах…
Облезлое злато да рваный кармин военных икон –
И Спас так глазами кричит, будто сын из синих пелен…

Я слышала пули. Я видела смерть. Бросала на гроб
Земельные комья – морозную медь – на черный сугроб.
Я рот зажимала от вопля гудка, боясь вперерез
Железу – сама завопить – на века, до бездны небес.
Чреватое время откесарить нам слабо. Скальпель ржав.
Старухи ползут на коленях во храм по насту держав.
И в душном сияньи сундучных мехов, средь розанов свеч,
Средь баб мокроглазых в дерюге мешков: богатая печь
Беднейшей, бесстыднейшей, голой земли пожрала их снедь,
Они ж – на коленях – плывут, корабли – так страшно глядеть… —
И я поднесу троеперстье к лицу. И я покрещусь.
И я на колени, невестой к венцу, во тьме опущусь.
И хладным, тяжелым, чугунным ли ртом, — о, мой ли?!.. чужой?!.. –
Впечатаю лик свой в углу пресвятом иконы большой.
От радужных слез – кто там вмазан в левкас, уж не различу,
Но вбок не запрячу я бешеных глаз, но вскину свечу –
Над серыми маками козьих платков – горящим перстом:
Средь горечи, гнева – молюсь за любовь скулящим щенком,
Средь ярости, яда – пожарищем рта хриплю тяжело:
Прости, о Господь, и тому, без креста, свершившему зло,
Умывшему руки пахучей водой из чаши литой
Над миром, где чад и беда за бедой и кровь под пятой,
Над миром, где вспыхнут дитячьи глаза на хлеб: укради!.. –
Незрячая, выстывших рек бирюза на чахлой груди
Восхолмий и падей, где плачет мужик в сугробе, нагой,
С чернильной наколкою лысый старик, под звездной слегой.

ХОД ЮРОДИВОЙ КСЕНИИ ПО ОБЛАКАМ

По шершам, занозам бревен проведу рукой…
Вот вы, розвальни, какие — Царские Врата:
Там — солома, там — полома, там — полны тоской
Очи голые, нагие, смольные уста.

И в березовые сани сяду, помолясь:
Вы, рыгающие дымом Адские возки!.. —
Расступись!.. — и полечу я в звезды, снег и грязь,
И солома будет точно золота куски!

И, пока лечу я в санках, обозрю прогал,
Где родилась, где крестилась, где метель и мрак,
Где прижался псом бездомным да к босым ногам
В колпачонке с бубенцами — мой Иван-дурак…

И я век, платок суровый, да прошью насквозь:
Костяной, стальной иглою — так обожжена!.. —
Так вобьюсь в березов полоз, да по шляпку гвоздь,
Дщерь воронья, мать сорочья, снегова жена!

Шибче, розвальни, неситесь!.. —
всех перекрещу:
И преступных, и доступных, и в крови по грудь,
Саблезубых и беззубых — всех — до дна — прощу,
Ибо мал, печален, жалок наш по снегу путь.

Наши розвальни кривые, кучеры — кривей,
Наши воры — сапогами — в ребра лошадей,
Но как нищ весь путь наш, люди, во снегах полей,
Но как больно отрываться, люди, от людей.

И машу, машу вослед я лапкою худой,
Лисьей лапой, птичьей цапой, лентою со лба:
Вы запомните мя, люди: в небе — над бедой —
Простовласая комета, горькая гульба.

Весь век мой высечен. Изрезан до кости.
Передо мной мерцают сани,
Как шуба на снегу.
Народ, прости.
Гляди дегтярными глазами.

Кричала… пела… Нет моей вины,
Что вы в парче, мерлушке и финифти.
Брусчаткою расколотой страны
Вы под ногой меня не сохраните.

Был страшен век. Есть страшен приговор
Ему, распявшему колькраты
Детей и птиц, Дух, Слово и Простор,
В чьи длани вбиты мертвые солдаты.

Я в розвальнях, — а бревна иней скрыл…
Да сиречь: локти, голени и спины… —
Качусь; мохнатый снег — подобьем крыл;
На холоду железом синим стыну.

Прощай, мой век! Проехала твои
Расколы, копи, рудники, болота!
От ненависти Божьей — до любви
Звериной, до соленых ребер Лота!

До челюсти ослиной, коей мы
Врага в жестоких битвах побивали,
От воли неба — до камней тюрьмы,
Где нас пытали, где мы хлеб жевали…

Остались сани! Волка бешеней, народ
Ледово скалится, и пяткой клюкву давит,
И помидоры из бочонка в рот сует,
И на черницу в розвальнях плюет,
И в облаках орлицу славит!

А я?!.. — В собачью шубу запахнусь
Потуже; бирюзовый крест запрячу
В межгрудье; шею вытяну, как гусь,
Смотря обочь, шепча опричь, обаче.

И с напряженьем, будто бы суму
На спину взваливая неподъемно,
Я над толпой двуперстье воздыму —
Язык огня — над ночию огромной!

И высвечу! И краденые клады освещу!
И озарю позорные подземья и подвалы!
Перекрещу! Пересвищу! Прощу
Вязанки преступлений небывалых!

Весь дикий, весь великий волчий грех,
От первородства до могилы сущий, —
О, розвальни трясет… — прощаю всех,
Рожденных, и погибших, и живущих!

И на меня так пялятся глаза —
Так тычут пальцы — рты в раззявстве ширят —
И блеет бедной музыкой коза,
И запах гари, и медяшки-гири,

И кошкой — старикашка на снегу… —
Он по зиме — босой, и я — босая…
А кони мчат, и больше не могу,
И вон с земли — в зенит — метель косая!

И я лечу, откосно, круто — вверх…
Вы с норовом, кудлатые лошадки!..
Буран — острей ножей — в лицо, и смех,
И ягоды червонной выплес сладкий

Под языком!.. и вдаль — по облакам!.. —
И вширь — по праху, воздуху и пуху,
Белесым перьям, угольным мешкам —
До слепоты, до исступленья духа!

Я в небесах! Я, дура, в небесах!
А вы меня — на черном льду — топтали…
Я бирюза на снеговых цепях,
Я метка на лоскутном одеяле!

На знамени я вашем бахрома!
Запечена я в нищей сайке — гайкой!
И оттого я так сошла с ума,
Что я на ваши звезды лаю лайкой!

И выпрыгну из розвальней! И побегу
Я босиком — по облакам пушистым!
Я умереть могу! Я жить могу!
Я все могу! Я синий камень чистый!

Я крест ваш, яркий бирюзовый крест!
Я к вам из туч свисаю на тесемке —
Вам не схватить! Сухой и жадный жест.
Не перегрызть! Не оборвать постромки!

И платье все в заплатах, и шубняк
Когтями подран, и глаза-колодцы,
И — кто мне в пару?!.. кто из вас дурак?!.. —
Пускай за мной по облакам увьется!

Бегу!.. — древесной тенью на снегах.
Крестом вороны. И звездой в разрывах
Рогожных туч.
И — человечий страх:
Как в бирюзовых, Божиих мирах,
Как в небе жить?..
Не хлебом… люди живы…

И, облака измеривши пятой,
Смеясь, подпрыгивая, клича, плача,
Прикидываясь грешной и святой,
Кликушей, сойкой, головней горячей,

Все зная, все — что на земле убьют!.. —
Распнут зубами, зраками, плевками!.. —
Танцую в небе, шут, горящий прут,
Салют — над скатертями, коньяками,

Над крыльями духов, над тьмой параш,
Над кладбищами вечных малолеток —
Мой грозный мир, теперь ты не продашь, —
Жестокий пир, дай неба — баш на баш!.. —
Свой синий крест нательный
напоследок.

ПТИЦА

Я взмахну камчатной скатертью над столом.
Я Пасхальную скатерть, радуясь, постелю.
На прощальную скатерть поставлю не яства — дом,
Напоследок не налюбуюсь, как все люблю.

Цвета крови вот — яйца, и вот сладимый кулич,
Весь усыпанный сахарной пудрой, подобной звездам…
Вот кагор, и во тьме вина отразится Лик,
Что не выдам, не оболгу, не убью, не предам.

Вот еще год прошел. Отдалился дней голый лес.
Отзвенели зальделые ветки на полночном юру.
И мне все равно, сколько лет назад мой Господь воскрес:
Да, сегодня, воистину, на мощном, теплом ветру.

Я уйду, и мой дом со мною уйдет в запределье держав.
Ваша матерь… дети-внуки, помните, помнить сколь суждено!
А Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ,
И стучусь я, птица, веселым клювом в Пасхальное ваше окно.

КСЕНИЯ РАСПИСЫВАЕТ ЧАСОВНЮ СВОЕЮ КРОВЬЮ

Я распишу своею кровью
Часовню эту.
Я пьяным богомазам ровня.
На ребрах мета.

Меня во сне пометил Ангел.
Спала на рынке.
Он нож под ребра мне направил
Из-под корзинки.

Нарисовал меж ребер крестик…
Кисть не держала —
А этот крестик будто пестик…
Как Божье жало…

Часовня в пихтах, соснах, елях…
О, Север лютый…
О, Бог, лежащий в колыбели,
Огнем продутый…

Топориком ее сработал
Столь юродивый…
Такой, как я… ружьишко, боты.. .
Святой, родимый…

Охотник?.. да, в миру животник…
Так — человечек…
Так — лысый, сморщенный Угодник
В ограде свечек…

Так — пес людской, и нос холодный,
И воет глухо…
Щеночек, по любви голодный,
Поджато брюхо…

А нимб горит над колкой стрижкой…
Стоит в бушлате,
В болотниках… И я — что мышка
Опричь объятий…

В его часовню я приперлась
Через морозы.
Вела меня и била гордость.
Душили слезы.

Там стены голые… там доски…
Наизготове…
Разрежу руку на полоски
Слепящей крови!

И хлынет кровь на пол дощатый!
И руки вскину!
И напишу Тебя, Распятый!
Твою судьбину!

Солдат, в снегу игравших в кости!
Мать в черном, вечном!
И Магдалину на погосте —
С огнем заплечным…

Моя часовня! Роспись — кровна!
Восстань, усопший!
Я пьяным богомазам ровня!
Рот пересохший!

Придут наутро. Схватят. Свяжут.
Заарестуют.

………Но кто — всей кровию замажет
Всю — Кровь!.. – святую…

КСЕНИЯ НА ФРЕСКЕ

…Там бесы Адовым покойникам —
Льют в глотки татям и разбойникам
Расплавленное серебро;

А я?! Чем провинилась, Господи?!
Одним лишь поцелуем — горечью
Спалившим голое нутро.

Одним объятием торжественным,
Где не мужчина и не женщина —
Две железяки запеклись,

Те два гвоздя с Кургана Лысого,
Кровь по сугробам — зверья, лисова…

…На фреске, грешница, меж рисинами
Огня, между котлами, крысами,
Кричу, подъяв лицо неистовое:
“Ты моя жизнь.
Ты моя жизнь.”

КСЕНИЯ БЛАЖЕННАЯ (ПЕТЕРБУРГСКАЯ)

…Ох, ласточка, Ксеничка, Дам Тебе я денежку — Не смети-ка веничком, Куда ж оно денется, Траченное времячко, Куда задевается — Милостынька, лептушка: Ксеньей прозывается — Тише!.. — наша смертушка…

…Я не знаю, сколь мне назначено — сдюжить.
Сколь нацежено — стыть.
Как в платок после бани, увязываюсь во стужу
И во тьму шагаю: гореть и любить.

От Земли Чудской до Земли Даурской
Линзой слезной меряла гать…
Ан как вышло: Ксенькою Петербургской
На кладбище чухонском внезапно — стать.

Спать в болезных платках под глухим забором.
Хором выплакать — бред
Одинокий. И пить самогонку с вором,
Ему счастья желая и много летъ!

И везде — ах, охальница, Охта, стужа,
Плащаница чернаго Суднаго Дня!.. —
Появляться в залатанном платье мужа,
Да не мертваго, а — убившаго мя.

Помню, как хрипела. Как вырывалась —
Языками огня —
Из клещей, не знавших, что Божья Жалость
Воскресит, охраня.

И когда… очухалась, — вся в кровище!..
Доски пола в разводах струй… —
Поняла: о, каждый живущий — нищий,
Всякая милостыня — поцелуй.

И с тех пор как бы не в себе я стала.
Вся пронзенная грудь.
Завернула в верблюжье отцовое одеяло
Кружку, ложку, ножик, — и в путь.

Посекает мя снег. Поливают воды
Поднебесных морей.
Мне копейку грязные тычут народы.
Вижу храмы, чертоги царей.

От Земли Чудской до Земли Даурской
Вижу — несыть, наледь и глад.
Вот я — в старых мужских штанах!..
Петербургской
Ксеньи — меньше росточком!.. а тот же взгляд…

Та же стать! И тот же кулак угрюмый.
Так же нету попятной мне.
Так же мстится ночьми: брада батюшки Аввакума —
Вся в огне, и лицо — в огне.

Мстится смерть — крестьянской скуластой бабою
в белом,
Словно заячьи уши, белом платке…
А мое ли живое, утлое тело —
Воровская наколка на Божьей руке.

И все пью, все пью из руки Сей — снеги
Да дожди; как слезы людския, пью.
А когда увезут меня на скрипучей телеге —
Я сама об том с колокольни пробью

В дикий колокол, бедный язык богатаго храма
Богородицы, что близ зимней Волги — убитый медведь…

И в гробу мои губы разлепятся: “Мама, мама,
Божья Мать, я намерзлась в мiру, как тепло умереть.”

И нетленныя кости мои
под камнем
все, кому выпало лютой зимой занедужить,
Будут так целовать,
обливать слезами,
любить!..

…Я не знаю, сколь мне назначено — сдюжить.
Сколь нацежено — стыть.

ДУШИ ЖИВЫЯ

«Ах, что-то будет со мною, какова-то будет моя судьба!»
Ф. М. Достоевский, «Бедные люди»

ПСАЛОМ ТРЕТИЙ

Господи славлю Тебя как могу
В тишине во сне наяву на бегу
Славлю Тебя косноязычным ртом
Славлю сейчас а как будто потом
Будто через горы и волны лет
Господи Ты ведь лучше знаешь: времени нет
Славлю сердцем распятым издырявленным в край
В спину-грудь палили
Мой крик: не стреляй
Все глухие не слыхали Ты слышал один
Ты со мною плакал в застольях годин
Ты со мною к устам — рюмку с красным вином
И глотали вместе
И рыдали об одном
Ты со мной — о моем
Я с Тобой — о Твоем
Меня с Тобой распинали кололи копьем
И я зрела как швырял прочь копье тот солдат
И вопил: верую нет дороги назад
А я домой тихо с Голгофы шла
На меня лаяла собака из-за угла
И не было сил камень бросить ей в бок
Потому что собака ведь она тоже Бог
Господи Ты же в каждом почему же тогда
Все врут жрут предают сейчас и всегда
Как же долго и страшно к безгрешью идти
Господи тьма солдат у нас на пути
И у каждого копье
И у каждого — «калаш»
Господи да ведь Ты не убьешь не предашь
Ты только в улыбку Себя перельешь
Пред лицом увидев сверкающий нож
Вот щека одна
Вот другая щека
Под ногою — земля
Она Тебе велика
Обернусь на Лысый холм погляжу
Кровь заката тихо течет по ножу
Я еще не знаю что воскреснешь Ты
Я вдыхаю запах сухой пустоты
Я рыдаю кричу задыхаюсь бегу
Господи славлю Тебя как могу

КЛАДОВКА

…Старый граф Борис Иваныч, гриб ты, высохший на нитке
Длинной жизни, — дай мне на ночь поглядеть твои открытки.
Буквой “ЯТЬ” и буквой “ФИТА” запряженные кареты —
У Царицы грудь открыта, Солнцем веера согреты…
Царский выезд на охоту… Царских дочек одеянья —
Перед тем тифозным годом, где — стрельба и подаянье…
Мать твоя в Стамбул сбежала — гроздьями свисали люди
С Корабля Всея Державы, чьи набухли кровью груди…
Беспризорник, вензель в ложке краденой, штрафная рота, —
Что, старик, глядишь сторожко в ночь, как бы зовешь кого-то?!
Царских дочек расстреляли. И Царицу закололи.
Ты в кладовке, в одеяле, держишь слезы барской боли —
Аметисты и гранаты, виноградины-кулоны —
Капли крови на распятых ротах, взводах, батальонах…

Старый граф! Борис Иваныч! Обменяй кольцо на пищу,
Расскажи мне сказку на ночь о Великом Царстве Нищих!
Почитай из толстой книжки, что из мертвых все воскреснут —
До хрипенья, до одышки, чтобы сердцу стало тесно!
В школе так нам не читают. Над богами там хохочут.
Нас цитатами пытают. Нас командами щекочут.
Почитай, Борис Иваныч, из пятнистой — в воске! — книжки…
Мы уйдем с тобою… за ночь… я — девчонка… ты — мальчишка…
Рыбу с лодки удишь ловко… Речь — французская… красивый…

А в открытую кладовку тянет с кухни керосином.
И меня ты укрываешь грубым, в космах, одеялом
И молитву мне читаешь, чтоб из мертвых — я — восстала.

Не богиня… не гадина…
И зачем еще жива…
Отчего же мне не дадена
ЗОЛОТАЯ ГОЛОВА?..

Я бы гладила ее медные блики,
Золотые — ниткой — швы.
Я б отбрасывала с лика
Пряди золотой травы.

Я б ощупывала ночами
Гудящий золотой котел:
Вот она корона,
вот оно пламя,
Вот он, золотой престол.

Вот она, золотая слава —
По трактирам, на путях;
Вот они, скипетр и держава
В крепко сцепленных костях.

МАТЬ ИОАННА РЕЙТЛИНГЕР

Грачи вопят. Мне росписи кусок
Закончить. Закурить. Заплакать.
Я знаю: мир неслыханно жесток.
Сожжет, как в печке ветхий лапоть.

Чужбины звон. Он уши застит мне.
Я с красками имею дело,
А чудится: палитра вся в огне,
А гарью сердце пропотело.

Худые ребра — гусли всех ветров —
Обуглясь под юродской плащаницей,
Вдохнули век. Парижа дикий кров
Над теменем — бескрылой голубицей.

Ковчег плывет от мира до войны.
Потуже запахну монашью тряпку.
Мне, малеванке, кисточки нужны
Да беличьи хвосты и лапки.

Середь Парижа распишу я дом —
Водой разливной да землей мерзлотной.
Я суриком сожгу Гоморру и Содом,
В три дня воздвигну храм бесплотный.

Мой гордый храм, в котором кровь отца,
Крик матери, кострище синей вьюги
Да ледоход застылого лица —
В избеленном известкой, бедном круге.

Пускай сей храм взорвут, убьют стократ.
Истлеет костяная кладка.
Воскресну — и вернусь назад
В пальто на нищенской подкладке.

Монахиня, — а кем была в миру?..
Художница, — гордыню победиши!..
Худая баба — пот со лба сотру,
А дух где хочет, там и дышит.

Ему Россия вся — сей потный лоб!..
Вся Франция — каштан на сковородке!..
Разверзлись ложесна. Распахнут гроб.
На камне — стопка чистой водки,

Сребро селедки, ситного кусок,
Головка золотого луку.

Я знаю твердо: Божий мир жесток.
Я кисти мою — бьет меж пальцев ток.
Встаю лицом ко тверди, на Восток.
Крещу еду. Благословляю муку.

И, воздымая длани, обнажась
Всей тощей шеей, всей душой кровавой,
Рожаю фреску, плача и смеясь,
Огромную, всю в облаках и славе.

МОСТ НЕФ. ЭТЮД

Той зеленой воде с серебристым подбоем
Не плескаться уже никогда
Возле ног, отягченных походом и боем,
Где сошлись со звездою звезда.

По-французски, качаясь, курлыкают птицы
На болотистом масле волны…
Вам Россия — как фляга, из коей напиться
Лишь глотком — в дымных копях войны.

Я — в Париже?! Я руки разброшу из тела,
Кину к небу, как хлеба куски:
Где вы, русские?.. Сладко пила я и ела,
Не познав этой смертной тоски —

Пятки штопать за грош, по урокам шататься,
Драить лестницы Консьержери
И за всех супостатов, за всех святотатцев
В храме выстоять ночь — до зари…

О вы, души живые! Тела ваши птичьи
Ссохлись в пыль в Женевьев-де-Буа.
В запределье, в надмирных снегах, в заресничье
Ваша кровь на скрижалях жива.

И, не зная, как сода уродует руки,
Где петроглифы боли сочту,
Имена ваши носят парижские внуки:
Свет от них золотой — за версту.

О, Петры все, Елены и все Алексеи,
Все Владимиры нищих дорог!
Я одна вам несу оголтелой Расеи
В незабудках, терновый, венок.

А с небес запустелых все та ж смотрит в Сену
Белощекая баба-Луна,
Мелочь рыбную звезд рассыпая с колена,
С колокольного звона пьяна.

ХРАМ АЛЕКСАНДРА НЕВСКОГО В ПАРИЖЕ

Это две птицы, птицы-синицы,
Ягоды жадно клюют…
Снега оседает на влажных ресницах.
Инея резкий салют.
Рядом — чугунная сеть Сен-Лазара:
Плачут по нас поезда.
В кремах мазутных пирожное — даром:
Сладость, слеза, соль, слюда.
Грохоты грузных обвалов столетья.
Войнам, как фрескам, конец:
Все — осыпаются!
…Белою плетью
Жги, наш Небесный Отец,
Нас, горстку русских на паперти сирой:
Звездным скопленьем дрожа,
Всяк удержал, в виду грозного Мiра,
Лезвие злого ножа
Голой рукою! А шлем свой кровавый
Скинуло Время-Палач —
Русские скулы да слезная лава,
Лоб весь изморщен — хоть плачь…

Сколь вас молилось в приделах багряных,
Не упомянешь числом.
Храма горячего рваные раны
Стянуты горьким стеклом.
Где ты, Расея моя, Мангазея?!
Радость, голубка моя!
Только воспомни, рыдая, косея,
Жемчуг былого житья…
Крашеным красным яйцом на ладони
Пасха, как сердце, горит!
Рыжие, зимние, дымные кони…
Плачет гитара навзрыд…
Крошево птиц — в рукаве синя-неба…
Семечки в грубых мешках!
Хлеб куполов! Мы пекли эти хлебы.
Мы — как детей — на руках
Их пронесли!
А изящный сей город
То нам — германский клинок,
То — дождь Ла-Манша посыплет за ворот:
Сорван погон, белый китель распорот,
Господи, — всяк одинок!
Ах, витражи глаз лучистых и узких,
Щек молодых витражи —
Руки в морщинах, да булок французских
На — с голодухи! — держи!
Встаньте во фрунт. Кружевная столица,
Ты по-французски молчи.
Нежною радугой русские лица
Светятся в галльской ночи.
В ультрамарине, в сиене и в саже,
В копоти топок, в аду
Песьих поденок, в метельном плюмаже,
Лунного Храма в виду!
Всех обниму я слепыми глазами.
Всем — на полночном ветру —
Вымою ноги нагие — слезами,
Платом пурги оботру.

ВИДЕНИЕ ПРАЗДНИКА. СТАРАЯ РОССИЯ

От звонниц летит лебедями да сойками
Малиновый звон во истоптанный снег!
Девчонкой скуластой, молодушкой бойкою
Гляжу я в зенит из-под сурьмленных век.

Небесный прибой синевой океанскою
Бьет в белые пристани бычьих церквей!
Зима, ты купчиха моя великанская,
Вишневки в граненую стопку налей!

Уж Сретенье минуло — льды его хрустнули! —
Святого Василья отпели ветра —
Румяная, масленая и капустная,
И зубы-орехи со сластью ядра,

В платке снеговейном, по коему розами —
Малина и мед, раки, окорока,
И свечи в приделах — багряными грозами,
Белуги, севрюги — кистями платка! —

В брусничном атласе, с лимонными бусами,
В браслетах и килечных, и сельдяных,
С торосами семги, с варенья турусами,
С цукатами тяжких серег золотых,

Со бронзой копчушек каспийских, поморских ли,
С застылыми слитками сливок густых,
С рассольными бочками, словно бы мордами
Веселых до глупости псов молодых, —

С гудками и крыльями райских раешников,
С аджикою плотницкого матерка,
С торчащими черными гривами-елками
Над холкой февральского Горбунка, —

Красавица! Радость моя незабвенная!..
Соболюшка!.. Черные звезды очей!..
В атласах сугробов святая Вселенная!..
Твой рыжий торговец, седой казначей,

Твой князь — из Юсуповых либо Нарышкиных,
Идущий вдоль рынка под ручку с княжной,
Монахиня, что из-под траура — пышкою,
В надменных усах офицер ледяной,

Два Саввы твоих — и Морозов и Мамонтов —
С корзинами, где жемчуга да икра —
Палитрою гения!.. — бархата мало вам?.. —
Вот — прямо в лицо!.. — осетров веера,

Глазастый бескостный изюм Елисеева,
Бурмистрова радуга звездной парчи,
Хвостами налимов — Сияние Севера!..
И — что там еще?.. — о, молчи же, молчи,

Рыдай, припаявши ладонь узловатую
К забывшим кипения сбитня губам, —
Родная моя!.. Это Время проклятое.
Но Праздник я твой никому не отдам —

Прижму его крепко ко впалой, чахоточной
Груди, зацелую в уста и щеку! —
Пока не явился жандарм околоточный.
Пока не приставили дуло к виску.

Я выпью с тобой эту рюмку.
Последний алмаз нацеди.
Ты слышишь, как тяжко и громко
Стучит в изумленной груди.

Как мало дыханья осталось.
Спой, зимний седой воробей,
О нежной Царице, чья старость
Дрожит под ладонью моей.

ВИДЕНИЕ ЦАРСКОЙ СЕМЬИ

Вижу… вижу… Силки крепа… кости крыжа…
Витые шнуры… золотые ежи на плечах… китель режут ножи…
Пули бьют в ордена и кресты… Это Царь в кителе. Это Ты.
Это Царица — шея лебяжья. Это их дочки в рогожке бродяжьей…
Ах, шубка, шубка-горностайка на избитых плечах…
А что Царевич, от чахотки — не зачах?!
Вижу — жемчуг на шее Али… розовый… черный… белый…
Вижу — Ника, Ваше Величество, лунь поседелый…
Вижу: Тата… Руся… Леля… Стася… Леша…
Вы все уместитесь, детки, на одном снежном ложе…
Кровью ковер Царский, бухарский, вышит…
Они горят звездами, на черное небо вышед…
Царь Леше из ольхи срезал дудку…
А война началась — в огне сгорела Стасина утка…
Изжарилась, такая красивая, вся золотая птица…
Стася все плачет… а мне рыжая утка все снится…
Ах, Аля, кружева платья метель метут…
А там, на небесах, вам манной каши лакеи не дадут…
Вам подсолнухи не кинут крестьяне в румяные лица…
Ты жила — Царицей… и умерла — Царицей…
А я живу — нищей… и помру — опять нищей…
Ветер в подолах шуб ваших воет и свищет…
Вы хотите пирогов?!.. — пальчики, в красном варенье, оближешь…
С пылу-жару, со взрывов и костров… грудь навылет… не дышишь…
Кулебяки с пулями… тесто с железной начинкой…
А Тата так любила возиться с морскою свинкой…
Уж она зверька замучила… играла-играла…
Так, играя, за пазухой с ней умирала…
А Руся любила делать кораблики из орехов…
У нее на животе нашли, в крови, под юбкой… прятала для смеху…
Что ж ты, Аля-Царица, за ними не доглядела…
Красивое, как сложенный веер, было нежное Русино тело…
Заглядывались юнцы-кадеты… бруснику в фуражках дарили…
Что ж вы, сволочи, жмоты, по ней молебен не сотворили?!..
Что же не заказали вы, гады, по Русе панихиду —
А была вся золотая, жемчужная с виду…
А Леля все языки знала. Сто языков Вавилонских, Иерусалимских…
Волчьих, лисьих, окуневских… ершовских… налимских…
На ста языках балакала, смеясь, с Никой и Алей…
Что ж не вы ей, басурманы, сапфир-глаза закрывали?!..
Там, в лесу, под слоем грязи… под березкой в чахотке…
Лежат они, гнилые, костяные, распиленные лодки…
Смоленые долбленки… уродцы и уродки…
Немецкие, ангальт-цербстские, норвежские селедки…
Красавицы, красавцы!.. каких уже не будет в мире…
Снежным вином плещутся в занебесном потире…
А я их так люблю!.. лишь о них гулко охну.
Лишь по ним слепну. Лишь от них глохну.
Лишь их бормотанье за кофием-сливками по утрам — повторяю.
Лишь для них живу. Лишь по ним умираю.
И если их, в метельной купели крестимых, завижу —
Кричу им хриплым шепотом: ближе, ближе, ближе, ближе,
Еще шаг ко мне, ну, еще шаг, ну, еще полшажочка —
У вас ведь была еще я, забытая, брошенная дочка…
Ее расстреляли с вами… а она воскресла и бродит…
Вас поминает на всех площадях… при всем честном народе…
И крестится вашим крестом… и носит ваш жемчуг… и поет ваши песни…
И шепчет сухими губами во тьму: воскресни… воскресни… воскресни…
ВОСКРЕСНИ…

БЕГЪ

Кружево ветвей.
Мы бежали: скорей.
Мы на брюхе ползли.
Пел вдали соловей
С родимой земли.

Пел родной соловей.
Дул родной снеговей.
Как смешались дыханья
Холопья и царей.
Одинако хрипят.
Одиноко глядят.

Ноги вязнут в снегу.
У приблудных котят
Нет дороги назад.

А в России — салют.
А в России- убьют.
К нам с Тобою
коней вороных подведут.
Оседлаем зверей:
по сугробам — вперед!..
Снег летит.
Снег целует глаза и рот.

Из-за снежной ракиты —
прицел в спину — нам…
Конь, скачи, вороной,
по замерзлым лугам.
Палаченки, стреляйте!
Умрем как Цари —
На конях, снегом высвеченные изнутри;
Мы на родине!.. рана в груди — как орден
Станислава ли… Анны… на конской морде —
Серебристая инея бахрома…

И валюсь я с коня, убитая, в снег,
Как с плеча калики — наземь — сума.
Кончен БЕГЪ.

И родной соловей поет над зимой.
Он сумасшедший. Он же немой.
В кружевных ветвях —
Весь в крови висок —
Заливается, свищет, играет
БОГЪ.

О, и Он одинок.
О, и Он одинок.

Только одна беда:
Он не умрет никогда.

Журчит под губами коня
В черной полынье
Святая вода.

БЕЛЫЙ ШАНХАЙ

Я на шанхайской улице стою.
Я продаю задешево мою
Немую жизнь – сушеней камбалы.
Ах, губки яркие – сердечком – так милы.

Возьми меня!.. ты, рикша Лю Су-чан.
Я русская. Меня положишь в чан —
И будет жир, и добрая уха.
Слез нет. Щека безвидна и суха.

Я путаюсь: Шанхай и Вавилон…
Париж… Марсель… и Питер ледяной…
Ах, все они, кто был в меня влюблен,
Давно, давно под черною землей.

А я – навек осталась молода!
Шанхайский барс на шее у меня!
Ты, рикша, прочь! Иди-ка ты сюда,
Сын Императора, сын Синего Огня.

Ты, мандарин…
…на улице, в пыли,
В подвале, в подворотне, — на глазу
Бельмо, — собака, Дрянь Всея Земли,
К тебе – на брюхе – я – не поползу.

Пускай я сдохну. Я глухонемой
Слыву меж китайчат. Веду домой
Того, кому мой срам продать могу.
Рисуй, мальчонка, иероглиф мой
Ножом – на белом, как спина, снегу.

Ножом – звезду: лопатка и хребет
В крови! — пятиконечную – рисуй.
Дай рис – на завтрак, ужин и обед.
Дай руку мне! России больше нет.
Ты деньги мне поганые не суй.
Вынь лучше из кармана пистолет.

И дуло – в рот мне. Нет моей земли!
И человек – не тело, а душа.
Душа мертва. Уходят корабли.
Есть опиум, гашиш и анаша.
Все есть для наслажденья, для огня
Дешевой, кислой страсти покупной!
Все, мальчик, есть… Да только – нет меня.
…и нет зимы, метельной, ледяной.

И пряников медовых. И грибов
На ниточках седых – в Великий Пост.
Обитых красным шелком – двух гробов
Отца и матери…
…а есть одна любовь,
Встающая над миром в полный рост.

Шанхай! Бизерта! Мехико! Харбин!
Каир! Мадрид! Хохочущий Париж!
Замрите все!
…дай грошик. Хоть один.
Хороший бой. Смеешься, веселишь.

И есть одна голодная мечта —
Корабль… матроса подпоить вином —
И прыг на борт… тайком забраться в трюм —
И океан… распятье черных дум…
Машинным маслом — плакать у креста
Мешков и ящиков с оружьем и зерном…

И – быть. И – выть. И плыть и плыть – домой!
Домой, ты слышишь, ты, косой мангуст!
Кривой, косой, хромой, слепой, немой —
Да только бы Христа коснуться уст!

И пусть меня поставят к стенке – пли!
И пусть ведут ко рву, и крик: стреляй!
Я упаду на грудь моей земли.
И – топором руби. Штыком коли.
Да буду я лежать в родной пыли.
Будь проклят, бой, жемчужный твой Шанхай.

ПОСЛЕДНИЙ ТАНЕЦ НАД МЕРТВЫМ ВЕКОМ

Я счастливая. Я танцую с тобой. Ты слышишь, ноги мои легки.
Я танцую с тобой над своей судьбой. Над девчонкой войны — ей велики
Ее валенки, серые утюги. Над теплушкой, где лишь селедка в зубах
У людей, утрамбованных так: ни зги, ни дыханья, а лишь — зловонье и прах.
Над набатом: а колокол спит на дне!.. — а речонка — лед черный — на Северах…
Я танцую с тобой, а ступни — в огне. Ну и пусть горят! Побеждаю страх.
Мы над веком танцуем: бешеный, он истекал слюной… навострял клыки…
А на нежной груди моей — медальон. Там его портрет — не моей руки.
Мне его, мой век, не изобразить. Мне над ним — с тобою — протан-цевать:
Захрипеть: успеть!.. Занедужить: пить…
Процедить над телом отца: …твою мать…
Поворот. Поворот. Еще поворот. Еще па. Фуэте. Еще антраша.
Я танцую с тобой — взгляд во взгляд, рот в рот,
как дыханье посмертное — не-ды-ша.
Так утопленнику дышат, на ребра давя, их ломая — в губы — о зубы — стук.
Подарили мне жизнь — я ее отдала в танцевальный круг, в окольцовье рук.
Мы танцуем над веком, где было все — от Распятья и впрямь, и наоборот,
Где катилось железное колесо по костям — по грудям — по глазам — вперед.
Где сердца лишь кричали: Боже, храни Ты Царя!.. — а глотки: Да здравст-ву-ет
Комиссар!.. — где жгли животы огни, где огни плевали смертям вослед.
О, чудовищный танец!.. вихрись, кружись. Унесемся далеко. В поля. В снега.
Вот она какая жалкая, жизнь: малой птахой — в твоем кулаке — рука —
Воробьенком, голубкой…
…голубка, да. Пролетела над веком — в синь-небесах!.. —
Пока хрусь — под чугун-сапогом — слюда наста-грязи-льда — как стекло в часах…
Мы танцуем, любовь!.. — а железный бал
сколько тел-литавр, сколько скрипок-дыб,
Сколько лбов, о землю, молясь, избивал барабанами кож, ударял под дых!
Нету времени гаже. Жесточе — нет. Так зачем ЭТА МУЗЫКА так хороша?!
Я танцую с тобой — на весь горький свет, и горит лицо, и поет душа!
За лопатками крылья — вразмах, вразлет! Все я смерти жизнью своей искуплю —
Потому что в любви никто не умрет, потому что я в танце тебя люблю!
В бедном танце последнем, что век сыграл
на ребрастых арфах, рожках костяных,
На тимпанах и систрах, сестрах цимбал, на тулупах, зипунчиках меховых!
На ребячьих, голодных, диких зрачках — о, давай мы ХЛЕБА станцуем им!.. —
На рисованных кистью слезы — щеках матерей, чьи сыны — только прах и дым…
На дощатых лопатках бараков, крыш,
где за стенами — стоны, где медью — смех,
Где петлей — кураж, где молитвой — мышь, где грудастая водка — одна на всех!
Ах, у Господа были любимчики все в нашем веке — в лачуге ли, во дворце…
А остались — спицами в колесе, а остались — бисером на лице!
Потом-бисером Двух Танцующих, Двух, колесом кружащихся над землей…
И над Временем… дымом кружится Дух… Только я живая! И ты — живой!
Только мы — живые — над тьмой смертей, над гудящей черной стеной огня…
Так кружи, любимый, меня быстрей, прямо в гордое небо неси меня!
В это небо большое, где будем лететь
Все мы, все мы, когда оборвется звук………………………………………………

Мне бы в танце — с тобой — вот так — умереть,
В вековом кольце ВСЕ простивших рук.

ПЕРЕВОЗЧИК

Разорванного тела лоскуты,
От поцелуев поистлелы,
Сошью… рукой махну… из ночи — ты
Плывешь ко мне на лодке белой.
Метель, глухая вьялица, гудит.
Морозной кровью полно чрево.
Жизнь прожита. Из черноты глядит
Старик с лицом сухого древа.
Под пятками его — льды синих рыб
Ворочаются в скриплой лодке.
Из глотки — хрип. Хладней торосов, глыб,
Гребет к судьбе моей короткой.
Жизнь прожита!.. А что она была?!.. —
Куски ржаного — сладость, малость, —
Когда в ночи, вне Бога и тепла,
Дрожаще — на ветру — ломались —
И в губы мерзлые совались ломти губ,
И крохи пальцев, счастья корки!.. —
А небосвод гремел дымами труб,
И прожигали снег — опорки?!..
Да, жизнь была!.. Да, пьяная — швырок
Пустой, во тьме сребрящейся — бутылки:
Забыть, разбить, закинуть за порог —
Всю выпитую — до прожилки…
И вереница лиц! И сноп тряпья,
Что пялить уставало тело,
И звезд крещенских — злая ектенья:
Меж них — не в землю! — лечь хотела…
Ах, жизнь!.. Собака!.. Лай, зверюга, вой:
Вот лодка светлая метели —
За мной, за мной, и перевозчик мой
Веслом табанит у постели…
Старик, родной!.. Да я тебя ждала.
Вся высохла я, ожидая.
Как обжигают лопасти весла.
Какая лодка — без конца и края.
Уже сажусь. И ногу заношу.
Да вытянет мой груз твоя посуда?!.. —
И оглянусь! И взором попрошу:
Последний раз… и больше я не буду… —

Уж леденеет, стекленеет рот…
Уж снеговые бревна — ноги… —
На берегу столпился мой народ,
Любимый, бешеный, и царский и убогий…
Кто хохотал — на грудь, в объятье, сгреб…
Кого соборовала… с ложечки кормила…
Ах, водогребщик, обогни сугроб —
Под ним — в земле — кого любила…
Ох, лодку потяну твою на дно!
Я здесь хочу остаться, с ними —
Кто бил в лицо,
Кто наряжал в рядно,
Кто ртом мое кровавил имя:
Последний раз — дай выхвачу я лик
Из тьмы: волосья… скулы… свет подбровный…
И вспыхнет под Луной прощальный крик —
Слезою по щеке плиты надгробной.

…ЕСИ ДУШ НАШИХ

Я стою на коленях
Пред иконой Твоей —
Чудотворной, нетленной,
Что плывет средь людей

Лодкой, жизнью груженной,
Кровью и чистотой,
Где огонь возожженный
Позабытый, святой.

Мы спешим, хрипло дышим:
Не дай Бог опоздать!
Мы друг друга не слышим,
Не зовем благодать.

Только вот оно, счастье.
Тьма сгорела дотла.
Для прощенья, Причастья
Бога Ты родила.

Чудотворные очи
На свободу из пут,
Две планеты полночи,
Мимо горя плывут.

Богородице Дево,
Я — соломенный плот.
Я — лишь лист ото древа,
Что в Эдеме растет.

Но молюсь я и плачу,
Средь икон всех святых,
Больно, жарко, незряче
За детей всех Твоих.

БАЛ В ЦАРСКОМ ДВОРЦЕ

О люстра какая! Она как гора снеговая,
Утыканная тысячью праздничных свечек,
Дрожащая в небе, как звездный вечер…
Огни сыплются зернами золотыми
На белые голые сладкие плечи,
На жемчуг в шиньонах, на Царское Имя,
Что светит в полях далече, далече…
И мы поднимаемся плавно, как павы,
По лестнице света, счастья и славы!
О мрамора зубы-щербины,
Земные руины…
О милый, любимый, как страшно…
Так падает в пашню
Зерно золотое…
На бал мы явились с Тобою.

Пока мы друг друга не знаем.
Мы соприкасаемся рукавами,
Тесьмой, бахромой, кружевами,
Локтями, дыханьями, телес углами.
Глаза стреляют и мечут пламя.
Толпа смеется жемчужным смехом.
Меж нами лица, затылки, жизни.
А Ты — моим эхом, а я — Твоим эхом.
И Ты — навеки — моя отчизна.
И Ты — кафизма моя и аскеза,
Мой ирмос, кондак, стихира, стихия!
А в грохоте пламенного полонеза
Царицей проходит моя Россия.

И мы с Тобой ее белый вальс танцуем!
Едим ее рубиновую икру, янтарную белугу!
Ее звездным бокалом звеним, балуя —
И вновь чалые кони — по кругу, по кругу!
Вот Ты ко мне полетел — кренделем локоть!
Я — руку в лайке — на обшлаг сукна-болота
Легла лилия… Я могу Тебя трогать…
В бальном лесу за нами погоня! охота!

Вальс втянул мои косы в воронку
Ветра! Гляди, Царица похожа
На резеду! А княжна Тата — на японку…
А у Стаси такая смуглая кожа…
А у Лелички на груди перлы речные
Светятся, как глаза василиска…
Милый, мы все до того смешные,
Мы же все умрем — люди, птички, киски!
И маленький офицерик, по имени Алеша…
Мне плевать, что он Цесаревич, Наследник!
Он — моя непосильная ноша,
Мой крест чугунный, мой путь последний!

Ах, веди меня в вальсе, кавалер мой,
Целуй россыпь кудрей, лебединую шею!
Мы не в Мадриде и не в Палермо:
Стол среди зала — наша Расея!
Гляди: навалено вперемешку —
Сапоги да лапти, севрюга да семга,
Да светляк лучины из тьмы кромешной,
Да ребенок на печи плачет громко,
Да комья слиплого ржаного чернозема —
То мерзлые орехи, стучащие о крышку
Гроба, исцелованные поземкой,
То жаркие страдные бабьи подмышки…

И мне в танце, милый, так жарко стало!
Соль по спине, по лицу ручьями!
И музыка внезапно, вдруг… ПЕРЕСТАЛА.
Что вы смолкли там, в оркестровой яме?!
А и где наш Царь? я в вальсе Его видала…
Выгнулась лозою — рассмотреть Его улыбку…
Ему б Мономахова шапка пристала,
А носит фуражку с козырьком хлипким!
А усмешка нежная, как у рыбы снулой,
Когда она на рассвете в сетях провисает…

Мне страшно: из-за колонны — косое дуло.
И низка жемчуга летит, косая.

И дождь алмазов. И свечи с люстры.
И снег плечей. И поземка кружев
Пылят, бьют, метут — туда, где пусто,
Туда, где жутко, туда, где туже
Стягивается петля на глотке.
О страшный вальс! Прекрати! Задыхаюсь…
У лакея с подноса падает водка.
И хрустальные рюмки звенят: “каюсь!.. каюсь…”
Милый, ты крутишь меня так резко,
Так беспощадно, как деревяшку,
Ты рвешь меня из времени, рыбу с лески,
И рот в крови, и дышать так тяжко.
И крики, ор, визги, стоны!
И валятся тела! и огни стреляют!
И Царь мой, Царь мой срывает погоны!
И я кричу: “Но так не бывает!”

И люстра гаснет, падая в толпу вопящих
Остроконечной, перевернутой пирамидой!
Тот бал — приснился. Этот — настоящий!
И я кричу Царю: ЖИВИ! ДОКОЛЕ НЕ ПРИИДУ!
И я кричу Тебе: СМЕРТЬ! ГДЕ ТВОЕ ЖАЛО!
И покуда мы валимся, крепко обнявшись, в бездну —
Прозреваю: это я — Тебя — на руках держала
У молочных облак груди… в синеве небесной…

МОЛИТВА О ГОРАХ

Лишь закрою глаза – и отвесно обрывается скал лазурит…
О, я верю, что Время – чудесно, только страшно, что Время творит.

Горы, острые, словно рубила, душу грубо стесали огнем.
Я молилась им. Я их любила – ныне, присно, и ночью, и днем.

На гольцы я взбиралась! Глядела на зеленые шкуры Саян!
И тугого шаманского тела бубен пел, ненасытен и пьян!

Я вратами зрачков забирала, всю всосала жестокую синь
Глаз охотницких старца Байкала, злую Хамардабанскую стынь!

Стрелы гиблые, меч мой каленый, меч Гэсэра – слепая гора!
Да звезды, до меча Ориона дотянулись, допели ветра…

Улетела я нищею птицей. Причастилась сладчайшей беды.
Глотку выжгла мне – мнила напиться! — боль железнодорожной воды.

Я устала – той нечеловечьей, той усталостью, где топоры
Острых звезд ищут шею и плечи, и сребристой лучины горы

Не видать – в этом каторжном гуле, в сальных, кучно набитых возках,
В сумасшедшем сем граде, где пули – в пистолетных стальных кулаках!

Здесь, где, пшенкой давясь, умирают – в пересохших колодцах квартир
Больнокомнатных! Где удирают за кордон, будто чистят до дыр

Снеговой наш ковер, грязно-русский, обветшалый, в разводах пурги!..
Где, гора моя, меч ты мой узкий в небесах смоляных, где – ни зги?!..

Узел зол и страстей не развяжет мне никто на краю забытья,
Лишь Сибирь-Богородица скажет: “Утоли вся печали твоя…”

И молюсь, лик горе подымая, лик в морщинах подъявши горе —
Я, бастылка, я, пижма немая, я, багульник в пурге, в серебре,

В шубе латаной, козьей и драной, на равнине, где воет метель:
Дай мне, Господи, да без обмана во горах ледяную постель,

Чтоб уснула я сладко и строго в междузвездной пуржистой пыли —
Под присмотром Охотника-Бога, близ объятья небес и земли,

Чтоб забыла – при свете Вершины – в ослепительной сини стальной —
Как рыдал надо мною мужчина, как ребенок угас предо мной,

Как бросала в отчаянье матерь мне тряпье для скитальной сумы,
Чтоб раскинулась звездная скатерть от Елабуги до Колымы,

И спала б я в роскошном просторе, позабытая миром моим,
И горела б, как шапка на воре, золотая Гора Серафим.

                    — Приидет Царствие Мое.
                        Приидет Царствие Мое.
                        Вы долго ждали, бедняки —
                        Приидет Царствие Мое.

— Царь-Голод высох тьмой доски.
Царь-Холод сжег мои виски.
Царь-Ветер плачет от тоски.
Приидет Царствие Твое.

                        — Пропой же мне последний стих,    
                    Пропойца с пламенем седых
                        Волос, — что плачешь ты, затих?
                        До дна ты выпил Бытие?..

— Блаженны нищие духом, ибо их…
Блаженны плачущие, ибо их…
Последний Дух, и вдох, и дых:
Приидет Царствие Твое.

                        … И так они стояли — так
                        Стоят на рынке мясники,
                        А снег в крови, в снегу резак, —
                        Стоят и плачут от тоски.
                        В снегу — замызганный пятак:
                        Огонь — на резкой белизне.
                        Друг против друга — вечно: как
                        Враги на ледяной Войне.
                        И весь в слезах стоит Христос.
                        И я стою — лицо в слезах.
                        А мир, бедняк, ослеп от слез.
                        Огонь, огонь — в его глазах.

ЛЕДОХОД

…льдины плывут по безумной реке, будто грязной бумаги, смеясь, нарвали.
Сапогами в синий ручей войди. За спиною церковь еще не взорвали.
И еще ты не знаешь слов, что удавкой затянут глотку.
И еще не кромсала на дорогих поминках норвежскую, злую селедку.
Эти льдины… на одной ты стоишь и воешь, собака,
Из сияния на полмира, из худого, безвидного мрака,
А за тобою сарай плывет, а за ним — руины храма, и кренится твоя льдина,
И вместо «сим победиши» ты, плача, шепчешь: да все, все победимо…
Все неуследимо плывет, уплывает в ночи на Пасху —
Ну, бормочи, шепчи, повторяй великую Божью подсказку,
А ты и слова-то забыла!.. с чего начать бы —
С похорон, крестин, родов, а может, со свадьбы?
Эх, чертыхнуться бы!.. — с ума не сходи, ведь то святотатство:
Льдины плывут, и оно одно только, это богатство,
Грязное серебро, умирающий жемчуг, бархат, ветрами рытый,
Траченный молью зимний песец, винной скатертью стол накрытый,
Пьяный певец, хрипотцой царапает, выгиб венского стула,
Из круглого радио налетает мощь черного пьяного гула,
Битый хрусталь, гриб на ржавой проволоке, к ежовой ветке прикручен,
Стекло лиловое, дутое — еловый мир вымучен и измучен,
Подарен, разбит, подожжен, забыт и склеен, опять украшен —
Сдобным золотом куполов, тюрьмою красных кирпичных башен,
А вот и часы наручные — полоумные стрелки навек застыли:
Кости рук, сочлененья стали, фаланги пыли,
А вот золотая звезда — на верхушку!.. — праздники, эй, а разница есть между вами?..
Льдины плывут, Рождество уплывает, и тает пламя,
И уплывают Пасхи, войны, рожденья, любви и смерти,
И только вспомнить блаженное время едва посмейте —
Тут же со скатерти все сгребут, выкинут на задворки, —
Все: звезды и танки, «прощай молодость» боты, парчу и опорки,
Пуховки в розовой пудре, трюмо, мамины бусы коралловой ниткой,
С солью липкий ржаной, синезвездный сервиз, доски скриплой калитки,
Водку дешевую, «коленвал», кою жадно в собачьих подъездах пили,
И ледоход грозный, последний, а льдины прямо в заморское небо плыли.

Во блаженном успении вечный покой
Подаждь, Господи.
Вся любовь на войне за зимней рекой
Полегла, Господи.

Мои руки в крови. Мои руки в дыму.
Отмой, Господи.
Я убил — и заплакал.
Зачем, не пойму.
Прости, Господи.

БАБКА ОЛЬГА

Всего-то пять домов замшелая деревня…
Всего-то пять… всего…
И всю-то жизню проревела ревмя —
Всего-то — ничего…

Сынов зарыла я… и дочку закопала…
А жизнь — дыра в игле:
Не всунуть нить!.. — когда б не этот малый,
Как керосин-светляк в стекле…

Да, этот парень… а седой, однако —
Годов немало-ти ему…
Сосед… худой, поджарый, что вояка,
Глаза — ножом во тьму…

Горит и светится… все бегает, настырный,
Ко мне: воды принесть,
Печь истопить… ну, отдохни-ко мирно!.. —
Ништо… как ветер — с крыши — жесть —

Так рвется весь… волосья-то острижены
Ровно у каторжного… инда камень, лоб…
«Ах, баньку, бабка Ольга, жарче жизни
Люблю!..» — и шваркнет — голый — головой в сугроб…

Чудной дак!.. вопрошу: отколь ты мне спаситель
Разэдакий?!.. дров резво наколоть,
Полешки ярче воска… где ты житель?..
Уйдешь — с тобой Господь…

Молчит. Лишь улыбается. И ведра
Тащит с серебряной водой.
Молчит. Не исповедается. Гордый.
Гордяк-то, вишь, какой…

И лишь однажды я в окно видала,
Как он, как конь, бежал
По крутояру, по снегам подталым —
Что ножик, просвистал!.. —

К бегущей насупроть ему фигурке —
Девчонке в круглой шапке меховой —
И обнялись — дуб черный и Снегурка…
И покрестилась мелко я: живой,

Живой еще солдатик седовласый…
А ты, пискля?!.. Ему —
Судьба?!.. иль так — навроде сердцетряса,
Навроде горбыля в суму…

Но так они стояли, слили лица,
Не в силах разорваться, разлепиться,
Под снегом, бесом сыплющим из туч,
Что я продлила и креститься, и молиться
Тому, Кто выше всех Могуч.

Я вижу: слезы твои — градины.
Дай соберу
Губами их: морщины, ямы, впадины,
Гул — на юру.

Ты в платье из мешка, худом, запачканном.
Не счесть прорех.
Тебя накормят корками, подачками.
Швыряют смех.

Я за тобой в буран холстину драную —
Как горностай,
Несу. Люблю: и грязную, и пьяную,
Твой Ад и Рай.

Твои ночлежки, камеры и паперти.
Твои ступни,
Горящие на чистой, снежной скатерти,
Одни.

ТРУБЯЩИЙ АНГЕЛ

И первый Ангел вострубил.
Согнулась — пополам:
Кресты попадали с могил,
Открылся древний срам.
И Ангел вострубил второй,
В рог дунул из льда!
Так смертно хрустнет под стопой
Чугунная звезда.
Звезда из дегтя и смолы.
Из мертвых птичьих лап.
И кровью залиты столы
В виду ревущих баб.
И брошен нож близ пирога
Из сажи и золы.
Зима избита и нага.
И шуба — без полы.
И третий Ангел вострубил!
Кроваво-красный плащ
Нас, погорельцев, ослепил,
Пылающ и дрожащ!
И он к устам поднес трубу,
Как будто целовал
Лицо отца зимой в гробу
И Бога призывал.
Четвертый Ангел вострубил —
Посыпались отвес,
Кто жил, горел, страдал, любил,
С разверзшихся небес!
С небес, разрезанных ножом
И проткнутых копьем.
С небес, где все мы оживем
Пред тем, как все — умрем.
И пятый Ангел вострубил!
И поднялась вода,
И хлынула, что было сил,
На злые города.
Молилась я, крестясь, дрожа… —
О нищая тщета!
На страшном острие ножа
Сверкала — пустота.
И Ангел вострубил шестой.
Огнем все занялось:
И снег под угольной пятой,
И золото волос.
И требник ветхий, и щека,
В ночи ярчей Луны.
И, вся просвечена, рука,
Чьи кости сожжены.
В костер огромный сбились мы.
Дровами полегли.
И Ангел вострубил седьмый
На ободе земли.
Он пил гудок трубы до дна,
Как смертник пьет питье.
А кружка старая — Луна,
А зубы — об нее.
Озноб от звезд в прогалах льда.
Гудит земля впотьмах.
Дрожит последняя вода,
Мерцает на губах.
Но дай мне, дай еще попить
Из кружки ледяной.
О, дай мне, дай еще пожить
Под мертвою Луной.

МОЛИТВА АПОКАЛИПСИСА

Глаза прижмурьте. Веки склейте.
Чрез вой кострищ, чрез ход планет —
Хоть огнь свинцовый в глотку влейте! —
Я вижу этот Судный Свет.
О, черный, драный плащ Христа,
Хитон, бичом исполосован… —
Все сбиты с хищных туч оковы.
Блеск молнии — Его уста.

Да, Божий Бич, свистящий Бич!
Толпа в шелках, карминно-пьяных,
В метели — косы в лентах рдяных,
Гробов — повозок деревянных —
Хрип, хохот, скрип и паралич,
Снега, Луною осиянны,
В овраге ухающий сыч!
Смешались зимних бездн стада
Над толп безумных головами.
Златое, цвета меда, пламя,
Над ним — седая борода… —
Куда, Илья-Пророк, куда?! —
Ты напророчил гул багровый
И глад и мор и землетряс
И прах от стоп своих отряс,
Когда Небесная Корова
Взмычала! Ангел вострубил! —
И кровь звезды пошла по сводам,
По жизнетоку мощных жил —
Как Ты, Отец, ходил по водам…

Народ — в поневах расписных,
В тулупах бычьих и оленьих,
Мальчишки, что халву да жмых
Жуют… — от хода поколений
Повыцвела дорога вся,
Та снеговая, столбовая!.. —
Где, в розвальнях перст вознося,
В слезах, боярыня, живая… —
Кричит, сжав губы добела,
Из черноты лица — очами:
«Рахилью, Лиею — была!..
И Суламифью я — была!..»-
Да ночь — крылами за плечами…
Густоворот и колоброд
Людских орущих, потных слитков —
Я вынесу любую пытку,
Я нанижу любовь на нитку,
Лишь бы не знать, что всяк умрет!
Лиц пляшущая череда,
Роясь тяжелым, ярким роем,
Вся исчезает — без следа! —
За рысьим рыком, волчьим воем…
Вы, нищие заплаты лет!
Вы, страсти медные оковы!
Забудут люди. кто вы, что вы,
Когда ударит в лица Свет
Нездешний — ягодно-кровавый
И раскаленный досиня,
И встанут мертвые со славой
Под полог Праведного Дня!

И встану я — не из земли,
Не из сиротьей пасти гроба:
Жива, в серебряной пыли —
Парчою — трудовая роба!
Красива: зубы, очи — лед,
И пламенем власы крутятся…
Тебе ль, воскресший мой народ,
Огня Гееннского пугаться?!

Гляди — вот он, чугунный Крест!
Вознесся к звездам над полями
В ночи. И тьма огней окрест.
И Сириуса хлещет пламя
Во прорву бешеных зрачков.
Дрожащий на морозе грешник,
Старик с пригоршней леденцов,
Беззуб и страшен, как Иов, —
Засни, над озером орешник!
Как косяки сельдей, плывут
В ночи — одеты в роскошь, наги —
Солдаты, богачи, бедняги —
На Страшный, на Последний Суд!
И Ангелы, раздув крыла,
Сшивают небеса с землею
Иглой: трубою ледяною… —
И каплет алым та игла!
И я — ужель не умерла?! —
Все хлещет в зрак, все лезет в ноздри:
Зенит дегтярный, воздух грозный —
И два крыла, о, два крыла,
Под коими, в потоках звездных,
Толпа вопила и ждала.

И слева от Креста — оплот
Любви: во мантиях святые,
И нимбы их — дожди косые,
И горностай — поля пустые.
А справа от Креста — народ,
Да лица грубые, простые.
Да лица — крепче не видать,
Как церковь без гвоздя!.. фуфайки
Замасленные, в дырьях майки, —
Блаженна эта благодать!
Зимою зарево любви
В завьюженных полях виднее.
Хрипя, ломаясь, леденея —
И тем стозвонней, чем беднее! —
Блаженны нищие мои.
Срываются уступы вниз,
Отроги, мга, буреполомы,
И факел взмоет над соломой
Хвостами всех убитых лис,
И грянет в белизне Содом
В тарелки зычной черной меди,
И вспыхнет, и спалится дом,
Для жизни срубленный — для Смерти!

Гляжу: толкают в окоем
Огня, бушующего рьяно, —
Монахинь, грешниц окаянных,
Собак визжащих — о, живьем
Сгорят!.. — и нас, от счастья пьяных,
И нас, и нас с тобой вдвоем!
Гляди: мы справа от Креста,
На грязном, снежном одеяле… —
Мы в грешники с тобой попали!
Мы съединяли так уста,
Что наши языки сгорали
И перстни падали с перста!
И полыхала рдяным Печь
Та, адова, железно-ржавым:
Нам розно — ни сгореть, ни лечь,
Мы вместе — скипетр и держава.

Кричала во полях труба
О злате, крови и печали,
И разверзалися гроба,
Из праха люди восставали!
Сверканье лиц… одежд виссон…
Влачится звездная телега…
А грешник тот… гляди!.. как сон… —
Доплыл до огненного брега —
Власы трещат, лицо взошло
Слепой, ожоговой Луною
Над поля смертной пеленою —
И в деготь купола стекло —
В Медведиц стынь и хризопраз,
В горящий зрак ленивой Рыбы,
В узлы ремней небесной дыбы,
Под коей угль пурги загас…
Доплыл ты?! Спасся?! Нет, горишь!
Хвать заберег — ломоть ледяный… —
Да Суд — кострище из кострищ,
Пред Ним равны и щедр и нищ,
Он — воздаянье без обмана:
Цепляйся, бедная ладонь!..
Царапайся в бессилье, бейся!..
Горит предвечный мой огонь,
Горит — хоть лоб щепотью тронь,
Хоть водкою до дна залейся.
Так больно грешники горят.
Так ярко праведники тают.
Горит их восковой наряд.
Сапфирами зрачки мерцают,
Белки да зубы — бирюзой.
Горят и кошки, и собаки
У ног! И зимнею грозой
Набух небесный свод во мраке.
Горит на ледяных власах
Христа — полярная корона,
Венец в гранатовых слезах…
Они кроваво — с небосклона —
Мне — под ноги… прожгу стопой
Тебя, о лед! Тебя, могила!

Я в мире сем была с тобой.
Я в мире сем тебя любила.
И здесь, у мира на краю,
Следя очьми Святое Пламя,
Молюсь иссохшими устами,
Чтоб воскресили жизнь: твою!
Из щели чтоб земной восстал,
Раскутал пахнущий смолою,
Злой саван — и к моим устам
Прижался б яростью живою,
Голодным пацаном припал
Ко хлебу плеч, лисой угретых, —
А звезд небесный самопал
Метал над нами самоцветы,
Колеса блесткие взрывал!
В ладонь Суда — кидал монету!

…А ты меня так целовал,
Как будто нету смерти, нету.

ПИСЬМО

Здравствуй мой родной и дорогой Прошел год войны пошел другой Мне все кажется я вижу страшный сон Дом наш взорван сарай спален Я во флигель перекатила нашу с шишечками кровать Пока тепло там еще можно спать А зимой когда начнется мороз к бабе Шуре попрошусь у нее на иконе Христос А люди убивают друг друга ты где увидишь врага убей Они нелюди убивают наших людей Я еще немного тут потерплю — и тоже на фронт пойду Я так тебя люблю И я так люблю нашу родную страну И нам никогда не быть у врага в плену Ты перед боем помолись родной и поцелуй крестик мой я на тебя его надела чтобы ты вернулся домой Вернись пожалуйста сохрани тебя Господь я жду письма от тебя хоть записки хоть
…я ничего здорова только холодная была весна
…все равно дождусь тебя ведь кончится эта война

ВИДЕНИЕ ВОЙСКА НА НЕБЕ

Войско вижу на небе красное…
Любимый, а жизнь все равно прекрасная.

Колышутся копья, стяги багряные…
Любимый, а жизнь наша — эх, окаянная…

Вздымают кулаки хоругви малиновые…
Любимый, а жизнь наша — долгая, длинная…

А впереди войска — человек бородатый, крылья алые…
Любимый, а жизнь-то наша — птаха зимняя, малая…

А войско грозно дышит, идет, и строй его тесней смыкается!..
Любимый, всяк человек со своей судьбою свыкается…

А войско красное — глянь! — уж полнеба заняло!..
Любимый, я боюсь, ох, страшное зарево…

А и все небо уж захлестнуло войско багровое!.. —
Любимый, оберни ко мне лицо суровое,

И я обниму тебя яростно, и поцелую неистово, —
Не бойся, в поцелуй-то они не выстрелят!..

Вот она и вся жизнь наша, битая, гнутая, солганная, несчастная,
Любовная, разлучная, холодная, голодная, все равно прекрасная.

И мы с тобою стоим под пулями в красном объятии, —
Любимый, а жизнь-то наша, зри: и объятие, и Распятие.

ГОРБУН У ЦЕРКВИ. ВОЛОГДА

Я весь завернулся в плохое тряпье.
Оглобля — рука… Я — телега…
А купол стоит, как страданье мое,
Над Вологдой синего снега!

Художник, спасибо, узрел ты меня,
Жующего скудную пищу
Под этим венцом золотого огня,
На этой земле полунищей.

С огромным таким, несуразным горбом,
В фуфаечке латаной, драной —
Неужто зайду я в рабочий альбом
Вот так, наудачу да спьяну?..

А Вологда наша — кресты-купола!..
Жар масла от луковиц брызнет:
Что, малый калека, — а наша взяла
Любви, и веселья, и жизни!..

Художник, спасибо! Я просто горбун,
А ты — ну, я вижу, ты можешь.
Гляжу на рисунок — идет колотун
И сердце — морозом — до дрожи.

Я много чего бы тебе рассказал…
Да смолоду выучил сам ты:
Деревня и голод, барак и вокзал,
Тюряги, штрафные, десанты…

А Вологда стынет седой белизной,
Пылает очьми-куполами!..
И горб мой, гляди-ка, встает надо мной —
Сияньем, похожим на пламя…

Я эту часовню весь век стерегу:
Здесь овощ хранит государство…
А небо — река!.. А на том берегу —
Иное, счастливое царство…

А люди идут, говорят как поют,
Ругаются страшно и зыбко…
А Страшный — малёванный — сбудется Суд,
И сбудется Божья улыбка —

Над миром, где бьют по коврам на снегу,
Где птичьего — искры! — помета,
Где вкусно махорку свою подожгу
Для мыслей большого полета…

И так затянусь… И так ввысь полечу…
Поежусь в фуфаечке драной…

Художник… затепли во храме свечу
За все мои рваные раны…

ЧУДЕСНЫЙ ЛОВ РЫБЫ

Огромной рыбой под Луною — Волга:
Как розовая кровь и серебро!
Бери же сеть да ставь!.. Уже недолго —
Вот все твое добро:
Дегтярная смола ветхозаветной лодки,
Тугая, ржавая волна —
И женский лик Луны, глядящий кротко
С посмертного, пылающего дна…

Ловись же, рыба! Ты — еда людская.
Скрипи, уключина! Ты старая уже.
Ох, Господи, — рыбачка я плохая,
Но в честь отца, с его огнем в душе,
Так помня тех лещей, язей, что ты,
с крючка снимая,
Бросал в корзину в деньгах чешуи, —
Ты молодой, ты, маму обнимая,
Ей шепчешь на ухо секреты: о любви… —

Так в полный рост встаю я в старой лодке.
Клев бешеный. Не успеваю снять:
Река — рыбалка — слезы — смех короткий —
Пацанка на корме — невеста — мать —
Рыдающая на отцовом гробе —
И снова — в плоскодонке — на заре —
Старуха в пахнущей лещами робе.
И рыба в серебре.
И космы в серебре.

КРЕЩЕНИЕ

Крещу Тебя, сынок:

Медным крестом
пыльных дорог.
Бирюзовым крестом
медленных рек.
Серебряным крестом
твоим, о летящий снег.
Ржавым крестом
дымящих труб.
Соленым крестом
возлюбленных губ.
Бетонным крестом
острожных зон.
Жемчужным крестом
звездных пелен.
Марлевым крестом
больничных жгутов.
Мазутным крестом
невозвратных поездов.
Ледяным крестом
навек уснувших очей…

Золотым крестом
солнечных лучей.

ГРОЗНАЯ МОЛИТВА О ЖИЗНИ

Я завернусь в багряный плащ. Сжав рот, на снег полночный выйду.
Народ, безбожник! Сетуй, плачь. Я вымолчу твою обиду.

Я вымолю слепой кусок тебе – у всех небес бездонных.
Там, в черноте, пылает Бог, и сноп лучей – от риз лимонных.

И зраков огнь, белков багрец – вниз, на пожарища земные…
Отец! Ведь это не конец! Ведь это – счет на ледяные

Века! Одним – не обойтись. Сундук раскрыт. Страданья светят
Алмазами. Бери – на жизнь. С лихвой – на смерть. Кидай – на ветер.

Нас вымочили – пук розог – в воде соленой, в едком чане.
Железный небосвод высок. Его держу: спиной, плечами.

Для Всех-Небес-Любви – стара! Стара для боли и печали.
Свист пуль – с полночи до утра, а мы не ели и не спали.

А мы держали – так вцепясь!.. Так знамени держали – древко!..
…знамена втаптывают в грязь. Подошвой – в бархат, будто девку,
Пинают, будто суку – в бок – щенную – по снегу – сосцами…

Молюсь Тебе, великий Бог, о том, о том, что будет с нами.

КОСТЕР НА БЕРЕГУ БАЙКАЛА

…целую очами юдоль мерзлоты, мой хвойный Потерянный Рай.
Полей да увалов стальные листы, сугробной печи каравай.
На станциях утлых — всех баб с черемшой, с картошкой, спеченной в золе,
И синий небесный Дацан пребольшой, каких уже нет на земле.
Сибирская пагода! Пряник-медок! Гарь карточных злых поездов!
Морозным жарком ты свернулась у ног, петроглифом диких котов…
Зверье в тебе всякое… Тянет леса в медалях сребра — омулей…
И розовой кошки меж кедров — глаза, и серпики лунных когтей!..
Летела, летела и я над Землей, обхватывал взор горький Шар, —
А ты все такая ж: рыдаешь смолой в платок свой — таежный пожар!
Все то же, Сибирюшка, радость моя: заимок органный кедрач,
Стихиры мерзлот, куржака ектенья, гольцы под Луною — хоть плачь!..
Все те же столовки — брусника, блины, и водки граненый стакан —
Рыбак — прямо в глотку… — все той же страны морозом да горечью пьян!
Грязь тех поездов. Чистота тех церквей — дощаты; полы как яйцо,
Все желто-медовы. И то — средь ветвей — горит ледяное лицо.
Щека — на полнеба. В полнеба — скула. Воздернутой брови торос…
И синь мощных глаз, что меня обожгла до сока пожизненных слез.

Снег плечи целует. Снег валится в грудь. А я — ему в ноги валюсь,
Байкалу: зри, Отче, окончен мой путь. И я за тебя помолюсь.
Култук патлы сивые в косу плетет. Лечила людей по земле…
Работала яро!.. — пришел мой черед пропасть в лазуритовой мгле.
И то: лазуритовы серьги в ушах — весь Ад проносила я их;
Испод мой Сибирской Лазурью пропах на всех сквозняках мировых!
Пургой перевита, костер разожгу. Дрожа, сухостой соберу
На Хамардабанском святом берегу, на резком бурятском ветру.
И вспомню, руками водя над костром и слезы ловя языком,
И красные роды, и дворницкий лом, и холм под бумажным венком,
И то, как легла уже под товарняк, а ушлый пацан меня — дерг! —
С креста сизых рельс… — медный Солнца пятак, зарплаты горячий восторг,
Больничье похлебок, ночлежье камор, на рынках — круги молока
Январские… — и беспощадный простор, дырой — от виска до виска!

Сибирь, моя Матерь! Байкал, мой Отец! Бродяжка вам ирмос поет
И плачет, и верит: еще не конец, еще погляжусь в синий лед!
Поправлю в ушах дорогой лазурит, тулуп распахну на ветру —
Байкал!.. не костер в снегу — сердце горит, а как догорит — я умру.
Как Анну свою Тимиреву Колчак, взял, плача, под лед Ангары, —
Возьми ты в торосы, Байкал, меня — так!.. — в ход Звездной ельцовой Икры,
И в омуля Ночь, в галактический ход пылающе-фосфорных Рыб,
В лимон Рождества, в Ориона полет, в Дацан флюоритовых глыб!
Я счастье мое заслужила сполна. Я горем крестилась навек.
Ложусь я лицом — я, Простора жена — на стылый опаловый снег.
И белый огонь опаляет мне лик. И тенью — над ухом — стрела.
И вмиг из-за кедра выходит старик: шьет ночь бороденка-игла.

— Кто ты?..
— Я Гэсэр-хан.
— Чего хочешь ты?
— Дай водки мне… где там бутыль…
— За пазухой, на…
…звезды сыплют кресты на черную епитрахиль…

И он, запрокинув кадык, жадно пьет, а после — глядит на меня,
И глаз его стрелы, и рук его лед нефритовый — жарче огня.
И вижу: висит на бедре его меч, слепящий металл голубой.
О снег его вытри. Мне в лед этот лечь. Но водки я выпью с тобой —
С тобой, Гэсэр-хан, напоследок, за мир кедровый, серебряный, за
Халат твой монгольский в созвездиях дыр, два омуля — твои глаза,
За тот погребальный, багряный огонь, что я разожгла здесь одна…
За меч, что ребенком ложится в ладонь, вонзаясь во Время без дна.

Я молюсь лишь об одном:
Чтобы все не стало сном.
Чтобы, жестко и жестоко,
Жадно руки мне скрутив,
Жизнь мне вдунула — до срока —
В душу — МИЛОСТИ мотив.
До отмеренного срока:
Я, черна, гола, нища,
Задеру башку высоко,
Сгибну, плача, вереща,
Но спою!.. —
…лимонным соком
Выжатым; казнящим током;
Я, пастушия праща,
Родинка на коже Бога, —

Все спою, что суждено:
Кану полночью на дно.

И отыщут. И заплачут.
И рубаху разорвут.
И за пазуху запрячут.
И тихонько запоют.
Все слова мои соврут.
Всю слезу мою сольют.

Боже, Зрячий и Незрячий, —
Неужели все умрут?!..

Окончание следует…