«Наша Среда online» — Завершаем публикацию книги стихов Елены Крюковой «Вера»

Начало

НА ПЛОЩАДИ ШИРОКОЙ

«Иди же и не бойся. На людей не огорчайся, за обиды не сердись».
Ф. М. Достоевский, «Братья Карамазовы»

ПСАЛОМ ЧЕТВЕРТЫЙ

Господь мой счастье мое и сила
Я грешница и с той стороны и с этой
Исповедь — праздник в пурге постылой
Слепящее солнце небесного лета
Всякое лето — лето Господне
Всякий грех к покаянию склонен
А мы кидаем в завтра сужденное сегодня
А мы топим сегодня в забвенном лоне
Господи отчего мы не самозабвенны
Мыслить бы о Тебе да Тебя лишь чуять
Собрать котому — да по всей Вселенной
Пуститься в путь напялив бабкины чуни
Пуститься в путь по стопам Твоим легким
По следам Твоим огненным в ночи горящим
Пусть народ в меня садится как в лодку
Поплывем в грядущее всем настоящим
Господи я щедро уже нагрешила
Меня уж не покличут золотой-изумрудной
Таких как я учат — в мешок и шилом
Таких как я секут на площади прилюдно
Господь мой
Уродилась такая
Не согрешишь — не покаешься знаешь ведь песню
Господи
Перед Тобою каюсь
На Страшном Суде
Прощена
Воскресну

БЕЛАЯ ПЛОЩАДЬ. ТРИПТИХ

Без конца да без края —
Вратами зимнего рая.
И радость и беда
Не оставят следа.

фреска первая

Над голубиной белой колокольней
Сияет белизна небесных слег…
На вольной площади стоять мне больно:
Ступни зачуют кровь чрез яркий снег.
Русь выла, хохотала и ярилась!
Но все ж несла царевен и больных
Юродивых,
И вместо казней – милость
На площадях – подносах расписных.
Водя медведя, плакали цыгане!
Сиротка подбирала жемчуга…
Мечтал пацан о братнином нагане,
Когда мела военная пурга!
Кто – на морозе разломивши воблу,
Не мог очистить раненой рукой…
Кто – в песне синий бинт слепящей Волги
Разматывал на памяти людской!
Мы целовались… Снег летел в печали…
В престольной белизне сладка морковь
Румяных щек… Из Космоса встречали
Здесь космонавтов в толчее веков!
Здесь тень креста ложится на сугробы,
Но взорван и сожжен великий храм.
Сверкают реставраторские робы
Известкой звезд в пустых глазницах рам!
Здесь гул восстаний, зарево пожаров
В косе салюта лентою горят!
Здесь на метели ягоды базаров —
На белом теле вышитый наряд!
И площадь так кругла и так красива,
Как лик Любавы, любящей Садка!
А перейти ее – достанет силы?

…И льется снег – теплее молока.

фреска вторая

…Выходи, померяемся силой!
Бойко я умею торговать!
Хохломскою радугой застылой
Хрусткую капусту поддевать!

Плат цыганский на снегу расстелем.
Глянь, расцветка – картою Земли!
Здесь детей рассадим и расселим —
В складках, розах, снеговой пыли.

Колокольня в лебедином звоне…
Слезная горчинка огурца…
Площадь, подержи меня в ладони
Близ огня – морозного лица!

Только и другое я умею:
Речь держать с высокого крыльца.
Ничего, что губы занемеют.
В темноте – сокровища ларца.

И сейчас, когда приспело время
На столе – хозяйкину ножу,
Площадь, подними меня над всеми!
Хоть на Лобном – я свое скажу.

фреска третья

…Всю чернь и злато русских кос,
Поземку, что печальней слез,
Старуху в пламени морщин,
Чей в похоронку впаян сын,
Подростка с впадинами щек —
Как колокольня, он высок! —
И двух кочанчиков-близнят,
Чьи скулы лампами горят,
В рассоле – сладость помидор,
И рынка стоголосый хор,
И белой площади простор,
И Вечного Огня костер,
И девочку, что, как зверек,
Глядит из полночи серег,
Овчинный запахнув тулуп
Пред тьмой иконописных губ,
И храм, на облако похож,
На скифский мех из белых кож —
В златые крынки-купола
Зима всю музыку влила!.. —
И темно-синий самолет,
Плывущий небом, будто плот,
Гудящий в небе, как орган, —
И снег, что ластится к ногам,
И лед, в котором отражусь —
Как плачу, мучаюсь, тружусь! —
И черный площадной гранит,
Где на изломах кровь горит,
Где бедным золотом имен
Хоть кто-то от зимы спасен,
Вся разноцветная толпа,
Сурова, зряча и слепа,
В мехах вчера живых зверей,
В стеклянном зареве дверей,
Где магазины, толчея,
Где колкий шлягер – жизнь моя,
Все щеки, лица, рукава,
В морозе – жаркие слова,
Все рук ручьи, вулканы ног,
Огромный звездный потолок,
Где штукатурку роспись жжет:
Там в ангелах – большой народ,
А Матерь Бога козий пух
Прядет для двух слепых старух,
А нимбы-каски у святых
Ржавеют в памяти живых
И светят из последних сил —
Кто б из забвенья воскресил! —
Всю Площадь Белую мою,
По коей, будто по жнивью,
Иду, и в сумерках лица —
Прищур царя! прищур стрельца! —
Всю правду площадных речей,
Всю горечь храмовых свечей,
Всю боль революцьонных пуль,
Весь рыночный продажный куль,
Все лица, что сгорят дотла,
Что жадно обнимает мгла, —

Все это смертно я люблю
И об одном судьбу молю:
Ни за понюх, ни за пятак
Не дай пропасть!..

…Огромный мрак.

И вспышка белая – крестом.
И нет Сейчас.
И нет Потом.

ПОКУПКА ТКАНИ НА РАБОЧУЮ РОБУ И ПОШИВ ЕЯ

Ты отмерь мне ткани… да не той, поплоше!
Чтобы ту рубаху отодрали с кожей.
Эх, сельмаг заштатный, прилавок дубовый!
Дверь раскрыта настежь, снег летит половой:
В синий глаз Байкала небо звезды мечет —
То ли стрелы свищут, то ль дымятся свечи?..
В срубовой столовке — водка да брусника.
Продавец холстины! Мне в глаза взгляни-ка:
Не для ушлой моды, не в прельщенье тая —
Я для целой жизни робу покупаю!
Все здесь уместится: свадебное платье —
Порву на пеленки, коль буду рожать я!.. —
Та ли затрапезка, в коей режу сало,
Тот ли свет небесный — погребальный саван…
Бабе дайте волю — жизнюшку проходит
В ливнях да в метелях, при любой погоде —
Все в одной да той же стираной холстине,
Все молясь трудами об Отце и Сыне…

Так отмерь мне ткани, ты, чалдон усатый!
Может, в той тряпице буду я — распятой.
Может, что содею, неугодно Богу,
Крест на плечи взложат, повлекут в дорогу?!
И пойду я в этом рубище истлевшем
Пахотами, снегом, полем ошалевшим,
Рыжею тайгою — мокрою лисою,
Заберегом-яшмой, кварцевой косою,
Мохнатым отрогом, ножами-хребтами,
Что стесали сердце, высекая пламя,
Горбами увалов, грязями оврагов,
Зеркалом Байкала в славе звездных стягов,
По Мунку-Сардыку, по Хамардабану,
Вдоль по рыбам-рельсам, по мерзлотам пьяным!
И на всех разъездах, да на станционных
Водочных буфетах, на стогнах каленых,
Там, где рыщут танки, там, где жгут кострища,
На чугунных вечах, на злых пепелищах —
Как народ сбежится, на меня глазея,
Пальцами затычут в меня ротозеи,
Матери младенцев поднимут повыше —
Это Лунный Холод в затылок задышит! —
Я ж — сбивая ноги — дальше, выше, мимо,
Мимо всех объятий, мимо всех любимых,
Не тылом ладонным утирая слезы —
Северным Сияньем, запястьем мороза!
Замычат коровы, заклекочут куры,
Пацанье освищет холщовую дуру,
А на Крест, спорхнувши, сядет с неба птичка,
А мой лоб украсит снеговая кичка!..
И когда дойду я до своей Голгофы —
В слезах не упомню лика дорогого,
Опущу Крест наземь, и меня растащат —
Щиколки-лодыжки!.. из ступней пропащих,
Пятерней дрожащих, из-под ребер тощих —
Кровь моя живая бьется и полощет!..
Эту ржавь по шляпку в плоть мою вогнали?! —
Нет! не гвозди — реки в алмаз-одеяле!
Чехонями — рельсы! Нимбы — над церквами!
Да костров рыбацких на излуках — пламя!
И лечу, раскинув кровавые руки,
Пронзена землею нестяжальной муки,
В той седой холстине, что я покупала
В мышином сельмаге на бреге Байкала,
Да и сарма крутит горевую робу,
Да и сыплет Космос волглые сугробы,
Да и плачут люди по распятой дуре,
Да Господь над нею звездным дымом курит,
Да брусника — щедро — с ладоней — на платье,
Да рот — в холод:
люди… что хочу… сказать я…

ИЗГНАНИЕ ТОРЖНИКОВ ИЗ ХРАМА

Метели тягучий стон.
Прядутся ночные нити.
Теперь уходите вон,
Из Храма — вон уходите.

Вы жрали и пили здесь.
Хранили морковь гнилую.
Но Ангел благую весть
Принес — я его целую.

На красных лоскутьях вы
Развешивали цитаты.
А после — вели во рвы
Живых, распятых трикраты.

А после — бокалов звон,
Да люстрой — смертям кадите?!..
Теперь уходите вон,
Из Храма — вон уходите.

Что вы со своим тряпьем
Расселись — да с золотишком?!
Сей Храм — это Божий дом.
А вы о нем — понаслышке:

Мол, жил, коптил небосклон,
Распяли? — небось вредитель!..
Ну, вы!.. Уходите вон,
Из Храма — вон уходите.

Монетный звон — и бумаг
Вдоль плит истоптанных — шорох…
А любящий — нищ и наг
На звонких морозных хорах!

Он слышит небесный хор.
Он холод вдыхает грудью.
Он любит пустой простор —
На всем безлюбьи, безлюдьи…

А ваше: «Купи-продай!..» —
Под купольным светлым сводом —
Гляди, опричь не рыдай
Над купленною свободой…

Но время жизни пришло.
Но время смерти изникло.
Лампады струят тепло
Морошкою и брусникой.

Вы, торжники!.. Ваш закон:
«За грош — Богоматерь купите!..»

Все. Срок. Уходите вон.
Из Храма — вон уходите.

ГРАД-ПРЯНИК

Ох, Град-Пряник, я дошла к тебе, дошла.
Перед телом белым расступилась мгла:
Паровозы загудели славу мне,
Даль еловая раскинулась в огне!
И сквозь лузганья вокзальных всех семян,
Через визги, через песню под баян,
Через все скрещенья православных рельс,
Через месяц мусульманский, через крест
То ли римский, то ль мальтийский, Боже, то ль —
Через всю тебя, слезы Байкальской боль!.. —
Через гулы самолетов над башкой,
Чрез объятия, черненые тоской —
Через пепел Родин, выжженных дотла —
Ох, Град-Пряник, золотые купола,
Стены-радуги искристые твои!
Деревянные сараи — на любви,
Будто храмы на Крови! и пристаней
Вдоль по Ангаре — не сосчитать огней!
А зеленая ангарская вода
Глазом ведьминым сверкает изо льда.
А в Казармах Красных не сочту солдат.
Окна льдистые очьми в ночи горят.
И на пряничных наличниках резных —
Куржака узоры в иглах золотых,
А на проводах сидящий воробей —
Лишь мороз взорвется!.. — канет меж ветвей…
Ох, Град-Пряник, — а далече, между скал,
Меж мехов тайги — лежит Бурхан-Байкал,
Сабля синяя, монгольский белый нож —
Косу зимнюю отрежет — не уйдешь…
Синий глаз глядит в отверженный зенит:
Марсом рыбка-голомянка в нем летит,
Омуль — Месяцем плывет или звездой —
В нежной радужке, под индиго-водой!..
Да нерпенок — круглоглазый, ввысь усы —
Брюхо греет среди ледяной красы,
Ибо Солнце так торосы дико жжет,
Что до дна Байкала льется желтый мед!..

Ох, Град-Пряник!.. Я дошла: тебе мой стон.
С Крестовоздвиженской церкви — зимний звон.
Лязг трамваев. Голубиный громкий грай.
Может, Град мой, ты и есть — Господень Рай?!
Я работницей в любой горячий цех
Твой — пойду! — лишь из груди сорвется смех,
Поварихою — под сводами казарм,
Повитухою — тут волю дам слезам…
А на пряничных, резных твоих стенах
Нарисую краской масляной в сердцах
Горемычную, простую жизнь свою:
Всех зверей в лесах, кого кормлю-пою,
Всех детей, которых я не родила,
Все дома мои, сожженные дотла,
Все созвездья — коромыслом на плечах —
Как объятия в несбывшихся ночах,
Как мужских — на миг блеснувших — тяжких рук
За спиной во тьме всходящий Лунный круг,
То зерцало Оборотной Стороны,
Где смолою — до рожденья — стыли сны…

ПСАЛТЫРЬ

Он жил один, старик в селе,
Село, однако, жило в нем.
Черкал он при свече, во мгле,
И при луне, и ясным днем.

Жена детей рожала. Он
Не возражал, но и не пел
От радости. Церковный звон
Словами записать успел.

Он записал полно всего:
Как воры подожгли овин,
Как золотом горит жнитво,
Как сгиб мужик в тайге один.

Царапал, шоркал и черкал,
Стонал, вымарывал… за стол
Бежал — как будто сеял, жал,
Пахал, топил, рубил, колол.

В начале было Слово… страх,
Изыди… прочь ты, сатана!
А смерть: еже писах — писах.
А жизнь: да ломота одна.

Седьмой, двадцатый, сотый пот —
И соль, и слезы на губе —
Когда стечет, когда сойдет,
Когда прочтут — ужо тебе.

Жена, рыдая, все сожжет
В печи: то мусор, хлам и срам.
Псалтырь твою родной народ
Развеет по чужим ветрам.

…и лишь один — губа болит,
Потрескалась, безумен взор —
Псалом юродский повторит,
Небесный отзовется хор.

ПОЦЕЛУЙ ИУДЫ

Иуда целует — тряпки сгорают на мне.
Голой рыбой в толпе, людском море, одиноко плыву.
Иуда лобзает — его лягушьи губы в вине,
Сладостью заслоняют колдовскую халву,
царскую пахлаву.
Угрюмые воины обступают меня, медные лбы.
Сейчас на меня, как в цирке, накинут сеть.
Иуда целует, и не уйдешь от судьбы-ворожбы.
И не ты выбираешь, жить или умереть.

Иуда целует. И — шаг назад. Он свое получил.
Вчера он — баба. Нынче — дитя. А завтра — старик.
Чего ты ждешь? Губы горят. Народ меня бил
И еще будет бить. А потом убьет. Я уже привык.
Колышется площадь густой ухой. Вспышками — ночь.
Ударяет прямо в лицо слепая сила огня.
Целует блудница и вяжет слова: «Я сестра твоя, дочь!»
Она все врет. Она ненавидит меня.

Еще шаг в толпе. Еще резко плеснуть хвостом.
Я крупный осетр. Я порву ячеи и зарницей ударю, уйду.
Я выживу и на этом свете, и на том, и даже на том,
Меднолобым солдатам скалюсь, смеюсь в лютой ночи, в бреду.
Стена дома дверцей старого сундука скрипит под рукой…
Пребуду на Кресте молодым, морщины меня не сожрут…
Слова, что за трапезой бормотал, польются красной рекой,
Обращая года и века в подобье комариных минут.
Скинув хитон, валялся на горячем приречном песке…
Путал себя с бешеным солнцем во дреме, во сне…
Рыбою на кукане висел — у жизни на волоске…
У гибели на узелке… ужо беспечному мне.
Трубачи и тимпаны! Варганы, дудки, гудки!
До целованья того я бархатом-махаоном летел из мглы.
Иуда целует — и ржавой солью тоски
Подернулись вервия вен, пьяных пальцев узлы.
До поцелуя Иудина я, музыкант, рокотал
Литаврами грома,
гуслями водопадов,
струями камыша!
Мир мой, гигантский киннор,
стонать и звенеть, биться устал
Под моими руками, губами, от счастья едва дыша.
Иуда целует — и музыка обрывается, летит вниз.
Оглох. Онемел. Беззвездный, черный прогал.
Будто, шатаясь, хмельной, я встал на карниз,
Чтобы шагнуть, куда никто не шагал.
Ты, Иуда, мой ученик. Я тебя ветру и морю учил.
Учил бездонному, бездомному небу,
куда камнем канем все мы.
Учил, как душою — не глоткой! — петь,
как глядеть без глаз,
как лететь без крыл,
Как ничего, никогда не брать у смерти взаймы.
Видать, я худо учил! Целуешь меня —
Будто плюешь мне в лицо. На камнях, босой,
Стою. Молчу. Толпа сжата в кольцо. Языки огня.
А я по всем грязным, румяным, орущим лицам — теку слезой.
По всем лицам любимым — я так люблю мой народ!
И буду любить! хоть распните меня стократ! —
И снова кричу: никто! никогда! не умрет! —
А ты повторяешь это сквозь гниль зубов, не в склад, не в лад.
Да, ты, Иуда, твердишь все мои слова,
Нижешь бусой на нить, в рогожу драную вьешь,
Но из них исчезают мои реки, звезды, земля, трава,
Гаснет мой снег,
жабьей кровью хлещет
нежный, жемчужный мой дождь!
Поздно я догадался: да ты ж просто вор,
Воровских морщин волчья мета у тебя на щеках, на лбу…
Ты позорный вор! Быстрее швырни в костер,
Сборщик податей,
жадный свой ящик,
где монеты — глазами — в гробу.
Ты след в след за мной хищно ступал. Ты меня украл
У меня самого. Хохотал я: хозяйствуй! тащи! бери! —
Ведь Господь всем и каждому в торбу заплечную дал
Целый Мiр, грозою сверкающий изнутри!
Мощны кедры ливанские!.. выстрел охотника в лис,
В соболей — драгоценность зверьей любви прервет…
А фалернское слаще дамасского!.. а в ночи — молись
На созвездий
над морем расколотый, голый лед…
Что ж позарился?.. Жизнь мою захотел украсть?..
Удалось — лишь славу?.. Ну да, ты славы взалкал,
Ибо видел: имею я над живыми душами власть, —
Захотелось такой же!.. — наплевать, что сердчишком щенячьим мал.
Разум хлипок. Грядущее на ладони ты не сочтешь.
Серебром купили беглую ласку изогнутых уст —
Гнутых сладкою ложью.
…предавая, гнется хребет…
…хоть бы стеною встал ливень, дождь
В ночь, когда я, лоб в колючках, жалок и пуст,
На Кресте висеть буду, высоко!.. не украдешь…
Второй раз не убьешь… не всадишь копье под ребро…
Ты, Иуда, сам себе петля и сам себе нож.
Ты своруй себя — у себя. Запусти руку себе в нутро.
Может, там алмазы Голконды!
Птичьей лапой — древние письмена!
Может, там в крови чешуею горят рыбьи сребреники твои!
Мою жизнь не своруешь. Она у меня одна.
…ты своруй мне чужую…
в кулаке — утаи…
…ты своруй мне — свою…
ну, слушай, Иуда, свою — отдай…
Жить хочу… ну зачем твоя-то — тебе…
ты и так втоптан в грязь…
А я твою — проживу… рыдай не рыдай…
Буду печь топить… буду рыбу варить, беззубо смеясь…
…ты своруй мне — смерть!
Только чтоб не мучиться, нет.
Чтоб — легко: слюдой стрекозы,
тенью ласточкина крыла…
Чтоб вдохнуть — и не выдохнуть…
говорят, на севере снег
Так танцует с небес… под звон ледяного стекла…
…все гнильца, пыльца.
Зажги свечу.
Держи под моим лицом
Ее светлый столбик… как дрожит искривленный рот…
…ты своруй мне бессмертье!
Не будешь тогда подлецом.
Тогда нас с тобой, ученик,
навек запомнит народ.
А все же ты, ученик, научился чему-то! Тебе исполать!
Научился святым притворяться!
На торжищах — о войне вопить,
о любви истошно кричать!

Да только не научился ты истинно целовать —
Не ртом, а сердцем ставя на лбу печать.
На дрожащей руке.
На впалой щеке.
На родных устах.
Вон она, тень Распятия, — среди звезд я вижу его.

Иуда целует — из меня навек излетает страх.
И со мной только солнце.
Небо.
Любовь.
Воскресение!
Торжество.

ПРОЩАНИЕ

Собирались, вещи толкали, пекли в дорогу встревоженно
со смородиной пирожки, целовали губами поздними,
а потом на часы, на лицо мое смотрели так настороженно
и хотели, чтоб их навеки запомнили.
А потом на вокзал несли чемодан простуженный,
перевязанный крест-накрест, как окно военное,
и поезд стоял весь как новенький, как наутюженный,
и все прощание было — как слово одно откровенное.
Слово это кричали, шептали, лелеяли губами морозными,
совали его напоследок в мешок игрушкою деревянною,
а поезд тускло блестел всеми окнами беззвездными,
и я держала в руке своей руку родную, как рюмку стеклянную.
А вокруг! — плакало дождями, утиралось ветрами,
украшалось бедными снегами лицо народа столикое,
и жгла живот старухи, уткнувшись, девочка — свечкою,
и прямо на горький Восток уходила дорога великая.
И я стояла на лютом морозе, смеялась, себя не помнила,
сыпала наспех слова, чтоб склевали родные голуби,
ломала себя прощальным пирогом, слепо делила поровну,
чтоб напоследок хоть раз никто не чувствовал голода…

А вокруг! — люди сыпались хвоей седой, Москву рубили к празднику,
чтоб с собой увезти детишкам в свои города сибирские,
и в горькой, соленой толпе торчали изюмные лица праздные,
и покрытые сажей вагонные трубы пахли, как пряники имбирные…
И ложилась страна, развязавши у горла платки, в одну постель дорожную,
и, вздыхая, инвалиды бережно, будто гранили алмаз, жесткую воблу чистили,
и стояла я у вагона, как у края судьбы невозможного,
и только плакала, а за меня во тьме полушарья извилины рельсов
жизнь мою мыслили.

СВАДЬБА В ДЕРЕВНЕ

…Мы тонули в огнях. Сивый батюшка, прах
Отряся с яркой ризы, с бородки хмельной,
Бормотал в изумленьи, и стыл Божий страх
Золоченым венцом – над тобой, надо мной.

И когда нас одних призамкнули в избе,
И раскутал меня, развернул из тряпья,
Из пелен – так пошла я к тебе по судьбе,
По одной половице: о воля Твоя.

Вот ладони копье. Губ сухая игла.
Стынет медь живота. Пламенеет мангал.
Эта жизнь нам, любимый, для счастья мала.
Так давай переступим простора прогал.

Древний выпьешь ли яд, душу корчащий вхруст,
Запущу ль нож кухонный под ребра, во тьму, —
Лишь с тобой, лишь с тобой смерти я не боюсь,
И ее красоту не отдам никому.

Так сухая метель выпьет душу до дна,
Процарапает когтем офорт на меди
Живота и груди… Видишь, плачет жена.
В желтых окнах рассвет. Погоди. Пощади.

Ты мне в валенки тяжкие ноги запрячь.
Я в сиротстве жила. Я в сиротстве живу.
И сиротский, прощальный, посконный мой плач
Адамантом стекает в сухую траву.

Благодарствую, Бог, что на свет родились,
Что в миру жгли канатные руки смолой —
Перевились, слюбились, скрутились. Молись,
Ты, кормилица, за погребальной иглой.

Что я, что я!.. Зачем святотаткой пустой
Все брешу, как собака, о том, что не зна…
…У художников так: у мольберта постой,
А потом – перед Тьмою – глоточек вина…

И пьянели, пьянели святые отцы,
Малых ангелов хор ликовал и рыдал,
И держали над нами златые венцы
Руки мучениц нежных, что ты рисовал…

Не говори же лишнего ни лживого ни чудесного
Живый в помощи Вышняго в крове Бога Небеснаго
Водворится
а ты молчи тебя зажгли ты и гори
Бедным огнем тонкой свечи освещай тюрьму свою изнутри
Не говори безумного не подражай священному
Темному острозубому пьяному белопенному
Пусть хмельные подавятся злобной застольной горечью
Нищему будь подарком на перекрестке голода
Выйди в дождь эка хлещет как смотрят карнизы низкие
Ни за грош ни за пятак аспидами и василисками
Мокрый беги по городу да под серебряной лавою
Нищая ночь осыпана звездною Божьей славою
Ночь этот ливень бешеный воды бурей богатые
Вся эта тьма кромешная крыши — звенящими латами
Хляби разверзлись небесные бьют ледяными секирами
Окна горят бестелесные во мраке — белыми дырами
О да то не вода а кровь хлещет с великой силою
О да это гибнет любовь тонет жжет за могилою
Господи мы в Твоем мире живем — святыми и уркаганами —
Под снегами и под дождем под вихрями-ураганами
Под ливнями где седое жнивье огненными жестокими
Яви Ты мне спасенье Твое когда захлебнусь потоками

ВЕЧНАЯ ПЕСНЯ

Да течет, как жизнь, по земле вода —
Разлив лазуритовый…
Поземки замять…

Господи, сотвори мертвым своим навсегда
Вечную память.
Вечную память.

Я такая малая песчинка у реки…
На Твоей руке, Боже, ягодой кровавой…

Сотвори всем убитым на краю тоски
Вечную славу.
Вечную славу.

Господи! Я ныне за всех живу!
За всех расстрелянных!
Подорванных на мине!

Дай ты мне побыть не во сне, а наяву
С ними.
С ними.

Зимы адаманты! Лета изумруды!
Осени рваные тряпки золотые!
Хожу меж убитых. Не сотворю чуда.
Мы же все грешники.
Мы же не святые.

Но, зажмурясь, вижу: музыку вы пьете
Пересохшими, в крови,
Живыми губами…

Самолетный гул. В последнем полете —
Жизнь — над вами.
Смерть — над нами.

Воины! Сынки! Зачем в страшной мгле
Сходились в рукопашной —
В заречье! В залесье!..

Боже! Сотвори Ты им здесь, на земле,
Вечную песню.
Вечную песню.

УЛЫБКА БОГА

«Живый в помощи Вышняго,
в крове Бога небеснаго водворится.
Речет Господеви:
заступник мой еси и прибежище мое,
Бог мой, и уповаю на Него…»

Вы все живые, убитые, в Боге.
Вы все в крови Его течете.
Он ваш заступник при пыльной дороге.
Уповайте на него в истоке, в излете.
Он разорвет сеть, что на вас накинут.
Он отведет кровавых словес канонаду.
Его нежные пальцы у вас из сердца вынут
Иглу-отраву — а втиснут — отраду.
Вы под крылом Его все — лежите.
Правда Его щетинится оружьем
Вокруг вас. Прядутся ночные нити.
Но никогда уже
ничего
вам бояться не нужно.
Пуля летящая свистит над вами.
Бес хохочущий — у ног, обугленный, в корчах.
Тысяча падет — тьмы тем мощное пламя
За вашими спинами — вашу войну окончит.
Глядите, мертвецы, очами своими!
Богом прощены смертельные раны.
Богом повторено каждое имя —
Груз двести уйдет в больные бураны.
Богом отпущены, раскрошены ситным —
Военным голубям — все грехи ваши:
Все грезы о жизни пред адской битвой,
Весь хлебный запах апрельских пашен.
Парни! Вы же так мало жили!
Прожили на свете лишь света кусочек.
В атаку бежали, в поту, в соли-мыле,
Сапогом давя морзянку тире и точек…
Сапогами прожигая землю чужую,
Сапогами рисуя кандалы и оковы…
Уповаю на вас! К вам прихожу я,
Как на исповедь — к батюшке в ризе парчовой!
Не придет к вам зло. Не разрежет рана
На куски — тело, на ломти — сердце.
Вы, ребята, вы сгибли слишком рано,
И от вашей смерти нам некуда деться!
Бог на вас невесомых Ангелов спустит.
На руки они вас, убитых, подхватят.
И вас снова мамаши найдут в капусте,
И принесет в клюве аист
к родильной кровати.
И ни аспид, ни василиск не страшен.
И ни лев, ни змей…
…не солгу… не отрину…
Вы стоите крепче кремлевских башен,
Хоть лежите в тесных глухих домовинах.
И ваш сон зорче любого дозора.
И ваш стон слышат по всей земле человеки.
И наш Бог,
во избежанье тоски и позора,
Вас в улыбку Свою ясную
обращает
навеки.

ИВА

Господи, помилуй…
Жить живым дай силы…
Видишь, ива за рекой
Ледяной машет рукой,
Ветками обледенелыми…
Мать, да что же ты наделала —
Сына — в мир — на смерть — родила…
Закопали в полях… без креста… без угла…
Без рода-племени костям истлеть…
Светится во тьме крестика медь…
Как хорошо, сынок, гляди —
Хоть не отпели, а крест на груди…

Эта ива за рекою — я…
Босая на берегу… вьюга белья…
Плывет рыданьем под ногами грязь…
Чтобы родить, я на свет родилась…
Ветки — льдом облеплены — на ветру стучат…
Нет наших котят… кутят… волчат…
Вою на коленях под обрывом:
Господи, сделай меня снова счастливой…
Господи, зачем, сгорев душою дотла,
Сына — я — пережила…
Вою… по-мужицки боль крою… а может, пою
Никому не слышную песню мою…

Да плевать, услышат или нет…
Господи, лишь дай ответ —
Где он теперь?..
Молчишь… сжал зимний гордый рот…
За звездной дверью — в зените — живет…
Да нет, это все сказки для малых ребят…
Господи!..
Жизнь отмотай назад!..
Господи!
Неужто весь век — ветлой
Обледенелой — близ кручи речной?!
Господи…

…да Ты мой сынок и есть.
Видишь меня. На ветру. Я здесь.
Облитые льдом ветки стук да стук.
Не разнять щек.
Не расцепить рук.
Сынок, прижмись лицом крепче
К лицу моему.
Горячей заплачу.
Тесней обниму.
Лицо свое в мое лицо тестом жгучим вожми —
Такою иконой и останемся меж людьми.
И будет она мироточить,
Благодатью стекать
По морщинам белья!..

…и буду яркой кровью
Все плакать
И плакать
Я.

ЗВЕЗДЫ

Афганские звезды, русские, полярные ли, якутские…
То вдруг на взлете взрываются… то вышивкою искусною…
над нашими, над всехными, над головами — падают…
над крышами и безлюдием…
над жизнию и над падалью…
Наставь телескоп и мучайся, лови в окуляр ускользающий
ночной дозор со знаменами, возлюбленной рот рыдающий…
Денеб, Альтаир, жар Лебедя… погоны его генеральские…
ах, звезды эти хинганские… кабульские… и — уральские…
Металл ожжет тебе веко… век лови, ускользает золото
любимой звезды, военное… пустыня зимнего холода…
На борт вертолета спящего — метельной крупкой — под выхлестом
чужого ветра — так сыплются: последнего страха выплеском…
Вы, звезды… вы гвозди смертные!.. бессмертье ваше все лживое…
Вы вместе с нами уходите туда, где больше не живы мы…
Не жили мы… только пелись мы… губами чужими, чудными…
где выстрел — крестом под рубахою… а взрыв — звездою нагрудною…
Твой орден! — в шкафу, за стеклами, за пахнущей смолкой ватою…
Ты годен! — к службе пожизненной, а это небо — лишь мятое
хэбэ, брезент продырявленный… шасси — костыли для Господа
шального, войной отравленного, простреленного всеми звездами…
Следи: Капелла и Сириус, и Ригель — хвощи морозные…
И линзой живой и слезною крести времена беззвездные!
Ни сын в колыбели, ни — пламенем — жена за плечом бессонная —
не знают, как вспыхнут — в будущем — бензинные баки бездонные
на той войне необъявленной, под теми звездами синими,
пустынными и полынными, жесточе горного инея,
железней ракет и «стингеров», острее крика любовного —
под Марсом, кровавым орденом, — больнее, роднее кровного…
А я… лишь плакать, молиться ли… лишь праздновать — рюмка холодная…
Любить эти звезды красные, погибшие и свободные;
Любить, ничего не требовать взамен, и солено-влажное
лицо поднимать в ночи к огням: родные мои… отважные…
Родные мои… мальчишечки… таджики, киргизы, русские…
ефрейторы… лейтенанты ли… амурские ли, якутские…
По шляпку серебряну вбитые в гроб неба, черный, сияющий,
огромным миром забытые… Мицар, Бенетнаш рыдающий…

ПЛЯСКА СКОМОРОШЬЯ

Кувырк, врастопырк, пробей пяткой сотню дыр’к! —
Летит ракша, кряхтит квакша,
А на пятках у тебя выжжено по кресту,
А и прикинули тебя жареной лопаткой ко посту,
Швырк, дзиньк, брямк, сверк!.. — стой:
Лезвие — под пятой:
Из распаханной надвое ступни —
Брусника, малина, рябина, — огни:
Глотни!.. — и усни… обними — не обмани…
Пляши, скоморохи, — остатние дни!..

Ты, дядька-радушник, багряный сафьян!.. —
Загашник, домушник, заржавелый наган:
В зубах — перо павлинье, сердчишко — на спине:
Вышито брусникой, шелковье в огне!
Бузи саламату в чугунном чану,
Да ложкой оботри с усов серебряну слюну:
Ущерою скалься, стерлядкой сигай —
Из синей печи неба дернут зимний каравай!
Кусочек те отрежут! Оттяпают — на! —
Вот, скоморох, те хрюшка, с кольцом в носу жена,
Вот, скоморох, подушка — для посля гулянки — сна,
Вот, скоморох, мирушка, а вот те и война!
Гнись-ломись, утрудись, — разбрюхнешь, неровен
Час, среди мохнатых, с кистями, знамен!
Венецьянский бархат! Зелен иссиня!
Зимородки, инородки, красная мотня!
Красен нож в жире кож! Красен ледолом!
А стожар красен тож, обнятый огнем!
Лисенята, из корыта багрец-баланду — пей!
Рудую романею — из шей на снег — лей!
Хлещет, блея, пузырясь, красное вино!
Блеск — хрясь! Рыба язь! Карасю — грешно!
А вольно — хайрузам! Царям-осетрам!
Глазам-бирюзам! Золотым кострам!
Мы ножи! Лезвия! Пляшем-режем-рвем
Шелк гробов! Родов бязь! Свадеб душный ком!
Ком камчатный, кружевной… а в нем — визга нить:
Замотали щенка, чтобы утопить…
Ах, ломака, гаер, шут, — ты, гудошник, дуй!
А сопельщика убьют — он-ить не холуй!
А волынщика пришьют к дубу, и каюк:
Гвозди рыбами вплывут в красные реки рук…
Ах, потешник, гусляр! Пусть казнят! — шалишь:
Из сороги — теши ты ввек не закоптишь!
Хрен свеклой закрась! Пляши — от винта!
Бьется знамя — красный язь — горькая хита!
Красная рыба над тобой бьется в дегте тьмы:
Что, попалися в мережу косяками — мы?!
Напрягай рамена, чересла и лбы —
Крепко сеть сплетена, не встанешь на дыбы!
Не гундеть те псалом! Кичигу не гнуть!
Пляшет тело — веслом, а воды — по грудь…
Пляшет галл! Пляшет гунн! Пляшу я — без ног!
Что для немца — карачун, русскому — пирог!
А вы чо, пирогами-ти обожрались?!..
А по лысине — слега: на свете зажились?!..
Заждались, рыжаки, лиса-вожака:
Нам без крови деньки — без орла деньга!

…пирогами, берегами, буераками, бараками, хищными собаками,
Банями, глухоманями, услонами-казанями,
Погаными пытками, пьяными свитками,
Вашими богатыми выручками, вашими заплатами-дырочками,
Кишмишами, мышами, поддельными мощами,
Учеными помощами, копчеными лещами,
Ледяными лесами, красными волосами,
Сукровью меж мехами, горячими цехами,
Чугунными цепями, цыплячьими когтями,
Вашими — и нашими — общими — смертями, —
Сыты — по горло!
Биты — по грудь!

…а умрешь — упадешь — зубов не разомкнуть:
Крепко сцеплена подкова, сварена сребром —
Ни ударить молотом, ни разбить серпом,
Ни — в скоморошью — рожу — кирпичом:
Из-под век — кровь на снег,
Ангел — за плечом.

— Эй, возьмитесь за руки, красные люди!.. —
Не взялись.

Горкой красного винограда на грязном зимнем блюде
Запеклись.

— Эй, что ж вы не пляшете, скоморохи?!..
Ноги отсохли, ну?!.. —

На морозе распахнуты шинели, ватники, дохи.
Всех обниму: огляну.

— Эй, что молчите…
на меня колко глядите…
как… елка в Новый Год?!..

И с гармонью инвалид
харкнул из глотки холодный болид:

— Дура. Война-то… идет.

ВАСИЛИЙ БЛАЖЕННЫЙ
Захару Прилепину

Напиться бы, ах,
напиться бы,
Напиться бы — из горсти…
В отрепьях иду столицею. Устала митру нести.
Задохлась!.. — лимон с клубникою?!.. — железо, ржу, чугуны —
Тащить поклажей великою на бешеной пляске спины.
Я выкряхтела роженочка — снежок, слежал и кровав.
Я вынянчила ребеночка — седую славу из слав.
Какие все нынче бедные! Все крючат пальцы: подай!..
Все небо залижут бельмами!.. — но всех не пропустят в Рай.

А я?.. Наливаю силою кандальный, каленый взгляд.
Как бы над моей могилою, в выси купола горят.
Нет!.. — головы это! Яблоки! Вот дыня!.. А вот — лимон!..
Горят последнею яростью всех свадеб и похорон.
Пылают, вещие головы, — власы — серебро да медь,
Чернеющие — от голода, глядящие — прямо в смерть!
Шальные башки вы русские, — зачем да на вас — тюрбан?!..
Зачем глаза, яшмы узкие, подбил мороз-хулиган?!..
Вы срублены иль не срублены?!..

………………Ох, Васька Блаженный, — ты?!..
Все умерли. Все отлюблены. Все спать легли под кресты.
А ты, мой Блаженный Васенька — босой — вдоль черных могил!
Меня целовал! Мне варежки поярковые подарил!
Бежишь голяком!.. — над воблою смоленых ребер — креста
Наживка, блесна!.. Надолго ли Крестом я в тебя влита?!
Сорви меня, сумасшедшенький! Плюнь! Кинь во грязь! Растопчи!
Узрят Второе Пришествие, кто с нами горел в ночи.
Кто с нами беззубо скалился. Катился бревном во рвы.
Кто распял. И кто – распялился в безумии синевы.

А ты всех любил неистово. Молился за стыд и срам.
Ступни в снегу твои выстыли. Я грошик тебе подам.
Тугую, рыбой блеснувшую последнюю из монет.
Бутыль, на груди уснувшую: там водки в помине нет.
Там горло все пересохшее. Безлюбье и нищета.
Лишь капля, на дне усопшая, — безвидна тьма и пуста.
А день такой синеглазенький! У ног твоих, Васька, грязь!
Дай, выпьем еще по разику — смеясь, крестясь, матерясь —
Еще один шкалик синего, презревшего торжество,
Великого,
злого,
сильного
безумия
твоего.

МОЛИТВА О ЛЕГКОЙ СМЕРТИ

…Вороны – маком на крестах рассыпанным: на золотых!
Прищепки Солнца – на холстах тех площадей, где грязи жмых,
Застиранных слепым дождем, избеленных известкой вьюг, —
Огромный чан, кипящий дом, и запах варева вокруг
Людского! Зеркало-сугроб, Царицы ты Небесной лик
Нам отрази! – меж кепок, роб, чтоб на морозе счастья крик
Слепящим голубем – в сапфир, в густой, полдневный синий мед!
…Тебя люблю, подлунный мир. Тем паче – зная: всяк умрет.

Да, Господи, я, уперев в морозный щит – да две ноги –
Средь грозных, в куржаке, дерев, среди хурмы и кураги
На промороженных лотках, средь псов – в сосульки сбилась шерсть! –
Стою, как будто бы в веках не умереть мне, а процвесть!
Процарствовать! – на сундуке вокзала – стоя сапогом
Сафьянной радуги, в руке зажав зимы слежалый ком,
Вобравший запах стуж и саж, слезящийся лучом ручья, —
О Господи, из скольких чаш Благословенная – Твоя!

Ее придет пора испить. Ладонью губы утереть.
Ее придет пора разбить – на Солнце прямо посмотреть.
Под выхлестом широким встать – что синий лебедь! синий флаг! –
Ветров январских: умирать – неведомо, незнамо как.

И здесь, в виду повозок-крыш, сараев (Царских тех возков
С гербами голубей!..) – услышь молитву уст, провал зрачков:
Я не боюсь о жизни петь, и даже – в глотке – со свинцом
Расплавленным… — но даруй смерть мне легкую – седым венцом!

Да, мир для певчей птицы – клеть. Безмерна площадь, холодна.
О, даруй легкую мне смерть стаканом зимнего вина.
Стаканом синего вина в январском горьком хрустале –
И я спою Тебе – одна — на всей земле, по всей земле!

Облепят ли морщины пчел – гудящих и казнящих лет;
Иль будет снеговой престол парчою младости согрет;
Белеса ли, сорвется прядь в ночь – тяжек лисий малахай!.. –
Вот здесь желала бы стоять, вдыхая снежный каравай,
Метельной соли на зубах да звезд соленых слыша скрип,
Подругой тех, кто во гробах восстанет, слыша Судный хрип
Трубы, пронзившей круговерть, горючий северный сполох, —
О, даруй легкую мне смерть, как детский выдох или вдох!

И закует меня мороз во каторжные кандалы,
Да иней – козий пух берез – сверкнет топазами из мглы
Преднощной, и польют из глаз татарских стрел потоки… слез!.. –
На зимнего заката Спас, на подвенечья мерзлых роз,
На бельма окон, кости крыш, на Кремль – морковные зубцы,
Да на ворон, которым: кыш!.. – летят, галдят во все концы… —
На девок – греют в рукаве патрон помады: мазать лик! –
На купол в мощной синеве, как чудотворный белый бык,
На тех, с оружием, парней – приклады больно спину бьют,
На площадь – до скончанья дней дневной базар!.. ночной салют…

И, холодея, я щепоть ко лбу закину, будто: «Пить!..»
Шепчу: спасибо, мой Господь, за праздник: жить, любить, застыть.

ВОЗВРАЩЕНИЕ БЛУДНОГО СЫНА

Дождь сечет и сечет эту осень —
Как ей больно, да терпит она…
Глина мокрая, резкая просинь,
И земля под ногой солона.

Дорогие, давно ль вас отпели?
Под ветрами ль погост над рекой?
Вы в Раю — или живы доселе,
Слепоту прикрывая рукой?..

Сени темные шепот наполнил.
Как огарки трещат и чадят…
Он старух горбоносых не помнит,
Большелобых не помнит ребят.

Где ты, отче?..
Прости, если можешь!..
Я по страшному свету бродил.
Я работал — до пота и дрожи.
Я отверженных женщин любил.

Я забыл этот дом над рекою,
Я забыл свою старую мать…
О, коснись меня слабой рукою,
Коль не можешь крепко обнять!..

И старик закачался осиной,
Взял в ладони, от радости слеп,
Щеки грязные блудного сына —
Ради милости поданный хлеб.

И вдыхал до конца его запах,
Вбок пустыми глазами кося,
И стоял на коленях и плакал
Пацаненок, прощенья прося.

НАРОД

Они шли прямо на меня, и я видала их —
В шинелях серого сукна, в онучах записных,
И в зимних формах — песий мех! — и зрячи, и без глаз —
На сотни газовых атак — всего один приказ! —
Крестьяне с вилами; петух, ты красный мой петух,
На сто спаленных деревень — один горящий Дух!
На сто растоптанных усадьб — один мальчонка, что
В окладе Спаса — хлещет дождь!.. — ховает под пальто…
Матросы — тельник и бушлат, и ледовитый звон
Зубов о кружку: кончен бал, и кончен бой времен,
И торпедирован корабль, на коем боцман — Бог,
А штурман — нежный Серафим с огнями вместо ног…
И пацанва, что ела крыс, и девочки, что на
Вокзалах продавали жизнь да дешевей вина;
Они шли рядом – беспризор с винтовкой-десять-пуль
И с волчьей пастью сука-вор; пахан; продажный куль;
И мать, чьи ребра вбились внутрь голодным молотком,
Чей сын остался лишь молитвою под языком;
Все надвигались на меня — кто нищ, кто гол и бос,
Кто без рубахи — на мороз, кто мертвым — под откос,
Кто в офицерьем золотье, в витушках эполет —
На царских рек зеленый лед, крича: “Да будет свет!” —
Неловко падал, как мешок, угрюмо, тяжело,
Кровяня снег, струя с-под век горячее стекло…
Бок о бок шли — струмент несли обходчики путей,
И бабы шли, как корабли, неся немых детей
В кромешных трюмах белых брюх — навзрыд, белуга, вой,
Реви за трех, живи за двух, бей в землю головой!..
В мерлушках, в хромах сапогов, в лаптях и кирзачах,
В намордниках от комаров, в фуфайках на плечах,
В болотниках и кителях, в папахах набекрень —
За валом — вал, за рядом — ряд, за ночью — белый день,
Все шли и шли, все на меня, сметя с лица земли
Игрушки жалкие, и сны, и пляски все мои;
И я узрела мой народ — я, лишь плясун-юрод,
Я, лишь отверженный урод, раскрыв для крика рот,
А крика было не слыхать, меня волна смела,
Вогналась длань по рукоять, свеча до дна сожгла,
Толпа подмяла под себя, пройдяся по крылам,
И перья хрустнули в снегу, и надломился храм,
Мне в спину голая ступня впечаталась огнем,
И ребра в землю проросли, и кровь лилась вином,
И стала кость от кости я, от плоти стала плоть,
И стала в голодуху я голодному — ломоть,
И кто такая — поняла, и кто такие — мы,
И кто за нами вслед идет из сумасшедшей тьмы.

РАСПЯТИЕ

Ноги вязнут в сугробе… Солдатик, Ему подсоби.
Чай, не хрустнет спина!.. Не подломишься — плечи что гири…
Вот и Сын мой пожил на земле, в этом пытошном мире.
Письмена на снегу — лапы ворона, стрелы судьбы.

Перекладина, видишь, — как давит Ему на плечо…
День-то, солнечный день! Ветер бьет меня, волосы крутит…
В золоченой парче по сугробам бредут Его судьи.
Мужичишка в лаптях дышит в спину мне так горячо.

Лошадь гривой мотает, — завязла по самые бабки
В этом клятом снегу! Потерпи, мой родной, потерпи, —
Вот она и гора… Ветер рвет наши флаги, как тряпки,
И кроваво несет по серебряной дикой степи.

Ты, пацанчик, не плачь… Дай прижму к животу головенку…
Не гляди туда, милый! Не сделают больно Ему!..

По корявым гвоздям заплясали два молота звонко.
Вместо белого снега я вижу дегтярную тьму.

О, брусника — ручьями — на снег!.. Земляника… морошка…
О, малина, рябина… ручьями течет… бузина…
К сапогу моему, будто нож исхудалая, кошка
Жмется палым листом… Застилает глаза пелена…

Поднимают… Ужель?! Осторожнее, братцы, потише!
Что же сделали вы?! Смерть — одна, а не три и не две!
И кричу благим матом, и больше себя я не слышу —
Только Крест деревянный в густой ледяной синеве.

Только Крест деревянный над нищей кондовой страною,
Только Крест деревянный — над мертвой избою моей,
Только тело Христа, бледно-желтое, будто свечное,
Только тело Христа над рыдающей кучкой людей!

Только ребра, как вобла, во вьюжном торчат одеяле…
Только ягоды сыплют и сыплют во вьюгу — ступни…
Да, мы сами Его во спасение мира распяли!
Мы — убийцы. Теперь мы навеки остались одни.

И когда во сапфире небес я увидела тело,
Где я каждую родинку знала, и шрам, и рубец, —
Прямо в волглый сугроб я подранком-лосихой осела,
И волос моих белых так вспыхнул под Солнцем венец!

И подножье Креста я, завыв, как дитя обхватила,
Как младенца, похожего на золотую хурму!
Жизнь моя, мой Господь!
Ты такая великая сила,
Что тебя не отдам ни костру, ни Кресту, — никому!

И летели снега на Сыновние ветви-запястья —
Снегирями да сойками, да воробьями с застрех…
И летели снега, заметая последнее счастье,
Что принес мой Ребенок для нас, одичалых, для всех.

И, как молния, слезы в морщинах моих засверкали,
Ветер вервие вил из распатланных старческих кос.
И, подняв бородатые лики, солдаты стояли,
Не скрывая мужицких, снега прожигающих слез.

И пацан золотушный забился зайчонком, юродом
Во подоле моем… Не гляди, мой сыночек, туда:
Это смертная казнь… А гляди вон туда: над народом
Во железном морозе — любви позабытой звезда.

ВОСКРЕСШИЙ ХРИСТОС В ЭММАУСЕ И УЧЕНИКИ

От досок стола, от скатерки, от хлеба лицо приподнял устало.
Патлато, печально висели волосы; их концы светились, подобно свечам зажженным.

— Ну что вы, родные, — выдохнул хрипло. — Еще не конец. Это только начало.
И закат кистью мазнул по плечам, в белый лен облаченным.
У Петра борода искрилась тоже. Он тер ее, мигал часто-часто,
Хотел слезы сокрыть, — а они лились, лились помимо воли,
Иоанн, хмуря лоб, тащил на стол печеную рыбу, парень крепкий и коренастый,
А Фома шумно из чаши прихлебывал и все морщился, как от боли.

— Вот, Учитель, сотовый мед. Есть ведь хочешь!.. Отведай… —
Взял Иисус одною рукою миску с медом, другою — хрустальные соты, —
И сытная сладость простого земного обеда
На миг заслонила все грядущие войны,
все тощие детские руки,
все хлебы с соломой,
все голодные годы…
Он ел, и мед тек по Его бороде, и слезы — по скулам,
И рука, осязавшая хлеб и печеную рыбу, стрекозою дрожала —
И взлетала ко рту опять, и во дверь холодом дуло,
И теплая кошка персидской царицей на босых ногах у Него лежала,
И носом касалась незатянувшихся ран на ступнях, их осторожно лизала…
Фома ничего не ел — сжимал в тюрьме кулака деревянную щербатую ложку…
А дом — степная палачиха-вьюга трясла-сотрясала,
И пацан Иоанн глядел в окно, как собака, сторожко…

И молвил Он:

— Спасибо за хлеб-за соль. А теперь пойду Я.
Уверовали вы — мне больше ничего и не надо.
Воткнусь, вонжусь глубоко — без следа — во вьюгу седую,
Чей резкий голос, как у Пилата, — с надсадом…
А вы не забывайте меня. — О рушник вытер руки
И помолчал.

— Ты, Иоанн… Делай на двери зарубки — растешь еще, милый…
Ты, Петр!.. (Глотнул тяжело). Снеси все великие муки
С твоею всегдашней улыбкой и бычьей силой…
Снеси поношенье, камни, хулу, изгнанье, темницу —
Все снеси во имя любви, во имя… —
(Задохнулся…) Ты, Фома… Не угрюмься, выпусти радости птицу!..
Страданья и немощи сами придут — знать не будешь, что делать с ними…
Я любил вас. Люблю. Я всегда буду с вами со всеми. —
Встал над столом. Петр отер тылом ладони губы.

— А теперь мне пора идти. Небеса зовут.
Вышло земное время.

И дверь сама распахнулась. И пошел Он в проем двери — без шубы,
Босиком, шагом легчайшим — так на землю листва облетает, —
Вьюга рубаху крутила за спиною — льняными крылами…

И шептал Петр сухими губами:

— Не вем, где душа по скончании обитает,
Но Ты ел здесь печеную рыбу и сотовый мед —
значит, Ты с нами.

ВОЗНЕСЕНИЕ ГОСПОДА НА НЕБО

В тулупе старик руки крепко прижал ко груди…
Девчонка с косою ржаной завизжала: «Гляди!..»
Два бритых солдата — им ветер так щеки засек —
Уставились в неба расписанный мощно чертог.
Шел пар изо ртов у людей и домашних зверей.
Младенцы вжимались, сопя, в животы матерей,
А матери, головы к черному небу задрав,
Глядели, как поле колышется звездчатых трав
Под северным ветром, которому имя — Норд-Ост!

И в кровном сплетении красных ли, белых ли звезд,
Над ветром обглоданным грязным хребтом заводским,
Над всем населеньем пещерным, всем женским, мужским,
Над рокером жестким, плюющим в дыру меж зубов,
Горбатым могильщиком, пьющим портвейн меж гробов.
Над девкой валютной с фазаньим раскрасом щеки,
Над малой детдомовкой — валенки ей велики! —
Над высохшей бабкой-дворянкой с крестом меж ключиц,
С видавшими виды глазами зимующих птиц,
Над толстой торговкой, чей денежный хриплый карман
Топырится жирно,
Над батюшкой сивым, что пьян
Допрежь Литургии — и свечки сжимает в горсти,
Тряся бородой пред налоем: «Ох, грешен… прости!..» —
Над рыжей дояркой, что лузгает семечки в грязь,
Над синим морозом, плетущим славянскую вязь
На окнах почтамтов, столовых, театров, пивных,
Бань, паром пропахших, больниц, как судеб ножевых… —
Над рабством рабочего, смехом крестьянских детей,
Над синим морозом — а он год от года лютей,
Над синим морозом — байкальским, уральским, степным —
Летит наш Христос, лучезарный, сияющий дым,
Летит наш Господь, превращенный любовью во свет.
И все Ему жадно и горестно смотрят вослед.

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Все, что было, пусть исчезнет, как слепящий снеговей.
Я стою в конце дороги среди Родины моей.
Путь окончен мой железный. Радость дивно велика —
Та, что рот мне зажимает комом снятого платка.

Отзвенят вагонов звоны. Отгорчит грузинский чай.
На разъездах енисейских отворчит собачий лай.
Всю на станциях заштатных бабы снедь распродадут…
А в вареную картошку черемшу они кладут!..

Выхожу я из вагона. Дым курится в вышине.
Вы, попутчики, — бессонно вспомяните обо мне!
Дорогие, золотые, — то в картишки, то молчком,
То признания ночные торопливым шепотком…

Долго ехала я с вами. Обжигаясь, чай пила —
Горькое глотала пламя, плача, на краю стола.
Перестук колес, и тряско, станции держу свечу…
Мой народ, тебе за ласку — страшной болью заплачу!

Прохожу перроном. Люди веселятся, слезы льют.
На вокзальном дымном блюде сон дорожный — пять минут.
Прохожу вокзал навылет. Мощную толкаю дверь.
Не идущий — не осилит ни дороги, ни потерь!

А на площади широкой — все товары на лотках —
Лица в кепках пропыленных, лица в расписных платках,
Лица, словно снег холодный, в жизнь летящие мою —
Поименно, принародно вас, любимых, узнаю!

Я стою на Комсомольской, весь пройдя в короткий срок
Путь, которым эшелоны шли на Запад и Восток.
И, от счастья прозревая, от рыданья став слепой,
Я лицом одним сливаюсь с беспредельною толпой.

Я все время в пальцы беру Твой крест.
Мой нательный крестик, медный, истертый.
Я его целую, и вижу — до звезд —
Ход времен, неуклонный, печальный, гордый.

Он же, Господи, маленький… нежный такой,
Как стрекозка… на лист нимфеи слетела…
…и в яремной ямке горит тоской
По Голгофе, огнищем втекая в тело.

Помню церковь в Сухуми… огромный храм…
И послушницу эту, девчонку, в черном…
В рясе — тучей, в наряде слишком просторном
Для худышки, открытой морским ветрам…

Перед нею — стеклянная эта витрина…
На запястье качает седой гайтан…
«Надевай… Во имя Отца и Сына…»
Так глядит — меж ресниц — смоляной буран.

Я под теми буравящими зрачками
Выю так подставила… Марией Стюарт…
И скользит позолоты дешевой пламя
Мне на грудь — рекой вдоль истрепанных карт…

Так глядит тот овал, нежней дынной кости,
Из апостольника цвета дегтя, угля…
Тайный шепот: «О, мы на земле лишь гости…»
И акцент этот горский — камни, земля.

И стояла с нательным крестом… все безумства
Откатились прибоем… отхлынула мгла…
В Благовещенском солнечном храме Сухумском
На меня со стены Богородица шла.

Сколько лет пролетело? Вся жизнь пролетела.
Стала музыка вся и слепой, и глухой…
Ты впивайся мне, крестик, в иззябшее тело,
Сядь, стрекозка, на лилии лист сухой.

Загадала: когда обмоют меня,
Обрядят в дорогу, осыплют цветами,
Пусть горит над ключицей язык огня,
Медь зелено-алая на стертом гайтане.

Боже мой… Терн венца… Огляди окрест
Окоем Свой пустынный… немой, ослепленный…
Я все время в пальцы беру Твой крест
И, дрожа, целую, — а он — соленый…

КОЛЫБЕЛЬНАЯ

Спи-усни… Спи-усни…
Гаснут в небесах огни…
Спи… От сена запах пряный,
В яслях дух стоит медвяный,
Вол ушами поведет…
Коза травку пожует…
В небе синяя звезда
Так красива, молода…
Не состарится вовек…
Снег идет, пушистый снег…
Все поля-то замело —
А в яслях у нас тепло…
Подарил заморский царь
Тебе яшму и янтарь,
Сладкий рыжий апельсин,
Златокованый кувшин…
Спи, сынок,
спи-усни…
Заметет все наши дни…
Будем мы с тобой ходить,
Шубы беличьи носить,
Будем окуня ловить —
Во льду прорубь ломом бить…
Будешь добрый и большой,
С чистой, ясною душой…
Буду на тебя глядеть,
Тихо плакать и стареть…
Спи-спи…
Спи, сынок…
Путь заснеженный далек…
Спи-усни… Спи-усни…
Мы с тобой
сейчас одни…
Мы с тобой
одни навек…

Спи… Снег…

…Снег…

…И ЭТО ПРОЙДЕТ

«Ах, что-то будет со мною, какова-то будет моя судьба!»
Ф. М. Достоевский, «Бедные люди»

ПСАЛОМ ПЯТЫЙ

Я молюсь за душу живую одну
Тебе Господи сил
Она погрязла во зле потонула в дыму
Ее мало кто любил
Отыми у нее ненависть в баню своди
Пусть от злобы отмоется хоть
А сумеешь — поплачь у нее на груди
У жалкой женщины — великий Господь
Ты ее обними легкой рукой
Ты шепни ей: ну хватит зла
Его так много
его петля тоской
Землю тысячу раз обвила
То диавол тебя бедняга жрет
Черным червем — изнутри
А ты свет
ты ангел
и ты — народ
Ты — платок: страдный пот оботри
Ты еще немного — и Святая Кровь
Еще чуть — и уже в Раю
Рядом со Злобой поет Любовь
Побирушкину песню свою
Да Любовь нежна и Любовь бедна
А Злоба — ее дым везде
Но лишь Любовь остается одна
В облаках на Страшном Суде

ВИРСАВИЯ И ДАВИД

Я, в свою драненькую шубейку запахнувшись, брела.
Вдруг потекла ручьем жалейка, дудка, — из-за угла.
Из витража, разбитого ветром, — голову — задери!.. —
В дегте полночи вспыхнули веки, зрячие, изнутри…
Нет, это арфа… Нет, это набла… Систры, кимвал, тимпан…
Снег раздувал мощные жабры, пил жадный голос, пьян.
Я, как вкопанная, застыла. Сердца опал горит.
Бьется вдоль тела — саблею — жила: это же царь Давид.
Это песня его — лучами, в чревный мешок — копьем.
Это голос его ночами плакал со мной вдвоем.
Это — на ощупь, по льду и снегу, когтем ржу просверлив,
Бог процарапал меня — к Человеку: к Голосу: жарок, жив.
Башней дрожала под снежной шкурой. Красная капля ползла
По скуле. Уткой-подранком, дурой летела в бельмо стекла.
Царь мой, нет у меня водоема, нет бездонных зеркал,
Чтоб, близ влажного окоема, палец письмо ласкал!
Чтоб, иероглифы разбирая свитка, где все: «ЛЮБИ» —
Песню твою над вратами Рая слыша, как глас трубы,
Видя, как лик Луны лимонный — нож метели, взрезай! —
Вся дрожала, как лист спаленный, билась, как песий лай!
Царь мой Давид, я сподобилась чуда! — песню твою слыхать.
Средь остуды, гуда и блуда — нотой сиять, клокотать
В горле твоем, над арфою бедной, где перекрестка крик —
Стать лишь струною скрученной, медной в пальцах твоих, мужик!
И зазвучать, как не звучали волны со дна времен,
Как на снегу-молоке не пылали все кумачи похорон,
Как не вопил младенец, рожденный от голубя — в белый свет,
Как не дышали рты всех влюбленных в морозный узор планет!
И под окном, где стекло разбито, пей, Вирсавья, до дна
Песню живую царя Давида, пьяную без вина;
Радугу дикую слез раскосых, жилистых струн разлет…

Гей, арапчонок!.. — метельные косы
Кинет мне на спину, высверкнет косо
Белками; обвяжет жемчужным просом,
В смертный жгут заплетет.
И при великом честном народе, что лжет, гогочет и ржет —
Пусть кольцо твое «ВСЁ ПРОХОДИТЪ» в белом костре сожжет.

НА ТАЙНОЙ ВЕЧЕРЕ

Меня вы в грудь не толкайте.
Я тихо приду сюда.
На стол все миски поставьте.
А вот вино и вода.
А вот это пламя погашено
В светильнике —
под скамьей…
Какие лица. Как страшно.
Давай, притворюсь немой.

Здесь курят. Здесь соль кидают
Щепотью через плечо.
Здесь плачут. Как здесь рыдают.
Как любят здесь горячо.
А вот и пирог на блюде,
И свечки возожжены…
Какие родные люди.
И все умереть должны.

Да все ли, Господи?!..
Все ли?!..
“Да, все, блаженная. Все”.
И в круг за столом расселись.
И брызги в моей косе.
То — кто-то рядом заплакал.
То — масло кипит в котле.
То — дождь сквозь крышу закапал.
Как больно жить на земле.

Не слезы то и не масло, —
То Царские жемчуга!
Хозяйка — так скулы красны —
Несет на шапке снега,
Задохшись, входит с мороза,
Хватает с вином пиалу…

Мои распущены косы.
Я — тут, на полу, в углу.

Хлеб ножиком острым ранен.
А в кружках горит вино.
Дитя заводских окраин,
Железное веретено,
Гляжу на бутыль, горбушку,
А может, и мне нальют…

Тяну железную кружку —
Пусть тайну мне выдают…

Да нет. Не надо мне тайны.
Пора отправляться в путь.
От сердца и до окрайны —
Худые ребра и грудь:
Под теплой сирой тельняшкой,
Собачьим полшубняком…
Огрызком. Опоркой. Одяшкой.
Огарком. Рыбой с душком.
Товарняком. И флягой,
Где чистый плещется спирт… —
Порожняком, бедолагой,
И печенью, что болит —
Сожженной цингой печенкой,
Барачной, полярной, той,
Запястий пытальной крученкой
Да кровью под голой пятой…

Да, Тайная наша Вечеря!
Да, пьет втихаря народ!
Да, жжет в поминанье свечи,
Заклеив ладонью рот!
Да, так опрокинет стопку,
Как в глотку забьет себе кляп,
Как кинет в печь на растопку
Надгробных еловых лап!

Да, войнами сыт по горло
И революцьями тож,
Втыкает в свой хлеб
позорный,
Заржавелый, Каинов нож…
А свечи горят, как в храме!
А бабы, как на похоронах,
Ревут, блажат меж гостями,
Меж красной икрой на блинах!

Вино красно. И варенье
Красно. И судьба красна.
Народ исчерпал терпенье,
А жизнь у него одна.
И бац — кулаком — о столешницу.
И встанут из-за стола.

И я, мышонок и грешница,
Речей ваших пересмешница,
Небес ваших тьма-кромешница,
И я меж вами
была.

ОН И ОНА

Это я Тебе говорю, грешница из Магдалы…

ОНА:

Вот грязь. Вот таз. Гнездовье тряпки —
Виссон исподний издрала…
Убитой птицы крючья-лапки
На голом животе стола.
Рубить капусту — нету тяпки.
Я кулаками сок давила.
Я черное кидала мыло
В ведро. Я слезы пролила.

Всю жизнь ждала гостей высоких,
А перли нищие гурьбой.
Им, как Тебе, я мыла ноги.
Им — чайник — на огонь — трубой.
Чтоб, как о медь, ладони грея
С морозу, с ветру — об меня, —
Бедняги, упаслись скорее
От Преисподнего огня.

Да, праздник нынче. Надо вымыть
Придел, где грубые столы.
Бутыли ставлю. Грех не выпить
За то, что Ты пришел из мглы.
Ты шубу скидывай. Гребенкой
Я расчешу ее испод.
Твою я ногу, как ребенка,
Беру, босую, плачу тонко,
Качаю в лодке рук и вод.

Взойдите, нищие! Воссядьте
Столов закраин вкрест, повдоль!
Я в ребер вас вписала Святцы,
Вчернила в живота юдоль.
Вожгла преступною наколкой
На сгибы рук, в потемки ног…
Но Ты вошел — подобьем волка,
Когда он, в поле, одинок.

Я медный таз ногою пнула.
Я тряпку бросила на дно.
Из воя, клекота и гула
Восстало ты, мое, одно
Лицо.
Чрез хрипы — пенье зала —
Где грызли, пили и клялись —
Оно мне о душе сказало.
Оно меня — за косы — ввысь —
К звездам — отдернуло от пола,
От пыли, посвиста, плевков,
От пьяненьких гостей веселых,
Злых, с заплетаньем языков —
Туда, где кровь на снега грядки —
Брусникой — из дырявых стоп…
Твои я выпью слезы, сладки.
Волосьями обмою пятки.
Утру подолом жаркий лоб.

И я, меж нищими — любила
Их всех!.. весь гулкий сброд, сарынь!.. —
Леплю губами: до могилы
Меня, мой Боже, не покинь.
Ведь все, что было, — сеть-морщины
В ладони, смятой, что тряпье…
Сядь, царственней меня по чину,
Сюда, сокровище мое.

Я таз подволоку гремящий.
Волью и воду, и вино,
И мирро… Ты мне настоящий.
Я шерсть, а Ты веретено.
Лягушкой на полу пластая
Плеча и волоса в меду, —
Тебя собою обмотаю,
В посмертье — пряжей пропряду.

А коль замучают собаки
На перекрестии досок —
Маслами всей любви — во мраке
Упрямый умащу висок.
И тело мертвое издрогнет:
Вопль Воскресенья — из нутра…
Зрачком Рождественской коровы
Кошу в Тебя я до утра.

О, дай ступни мне мыть, корявы,
Полудой странствия грязны.
О, дай отмыть хитон кровавый
От жуткой лунной белизны.
Стопы, что по жнивью ходили,
По плитам воли и тюрьмы…
Там — в славе явишься и в силе.
А нынче праздник — вместе мы.

Скамейка колченога… остров,
Остынь… Тебя я обтеку
Глазами, страшными, как звезды,
Грудями в солнечном соку,
Власами, что заплесть забыла,
Щеками… гаснут две слезы…
Так!.. одного Тебя любила
Поденка с запахом козы.

И, если нам разрубят руки —
Так сцепленные! — топором,
На крик острастки, для опуги,
Чтоб зрел народ, как мы умрем,
И гвозди вывалят, рубила,
Орудья пыток, молотки —
На снег, что — молоком застылым… —
Я выхрипну с мужицкой силой:
Отребье всей земли любила —
С Единым рой одну могилу!
Пусть в мерзлоте прорежет жилу,
Пусть наша кровь уйдет в пески.

ОН:

От утраты до утраты —
Только низка бус —
Зубов
Бесноватых…
Ты распята.
Перекладина — любовь.

Люд, из праха да из глины,
Жмись поземкой! — не ко Мне,
А к распятью Магдалины —
Кость-хребтина вдоль осины
Косы вымокли в вине…

Это сорванное платье —
Серых жалких туч испод.
Это бабие распятье —
Радуйся, пляши, народ.

Это пальцы Я целую
Все — до кости — нежных ног:
Землю злую, ледяную,
Всю, которую люблю Я,
Всю, в которой — одинок.

ОНА:

Жизнь — варево густое.
Похлебку разлила.
Я — нищенкой, листвою —
К закраине стола.

Лбом яблочным я — к доскам.
Волос польется мед.
Зубов моих полоска
Разрежет ночь и лед.

Скажи, Тебя любили:
Челом, ребром, нутром?!..
Скажи, Тебя — убили,
Когда бежал двором,
Огнем зимы спаленным,
К той, чрево — чудом — чье?!..
Бог, пошто умудренным —
Безумие Твое?!

И вот я, побирушка,
И стол, где яства, мгла.
Отчистила все кружки.
Намыла слепь котла.

Тебе, кого так ждали
Народы и цари, —
На старом одеяле
Разброшу я дары:

Черпак руки дрожащей —
Без перстней и колец,
Живот, во тьме горящий,
Кос яростный венец, —

Гляди, я баба, пища,
Кость, зеркало, душа, —
Подай сезонке нищей
Не грош, а тень гроша.

И буду я богатой.
Богаче девок всех.
И я к ногам распятым
Прижму собачий мех.

И я войду навылет —
В стопу, в ладонь — гвоздем.
Не сдернут. Не распилят.
И вместе мы уйдем.

И там, в веках, за кружкой
Иных безумных вин
Не вспомнят побирушку,
Кому был свят один,

Один, худой, костлявый,
Чья плоть, как нож, тверда, —
На облаках во славе
Встающий в День Суда.

ОН:

Язык Мой гремит. Криков Я много знаю.
Тебе — грозным воплем и стоном утробным:

— Молчи, дорогая. Молчи, дорогая.
Молчи — между плачем и воем надгробным.

В родилке — орали. В купели — вопили.
Когда на одре выгибались — хрипели.
Молчи, Магдалина. Мы в славе и силе.
Мы миру в лицо себя крикнуть успели.

Молчи. Налагаю ладонь на гуденье
Горячечных уст. На перловицу страсти.
Молчанье, родная, — и смерть и рожденье.
Молитва о воле. Молитва о счастье.

И Я, изморозивший с учениками
Босые стопы о снега Галилеи, —
Босой, обнимаю тебя за камнями.
И молча сжимаю. И молча жалею.

И, только навстречу рванешься, сжигая
Разверстые губы царением крика,
Войду в тебя духом:

— Молчи, дорогая.
От Рая до Ада.
От лика до лика.

Я долго искал тебя в Геннисарете.
Кормил из ладони смоковницей сладкой.
Пусть Мне молча лик твой свечою посветит,
Где камень стены ляжет смертною кладкой.

От резкого света — во тьме зарыдаю.
Ты рот мне рукою зажмешь запотелой.
Вот молот и доски. Молчи, дорогая.
Все вымолчи, сердце мое, что хотела.

И жестким ты лбом, и власами-кострищем
Уткнешься в ступню прободенную тесно.
И только метелица свищет — и взыщет
За это молчанье — в Геенне небесной.

ОТДОХНИТЕ

Все усталые, все спину гнувшие, —
Отдохните, побудьте — спящие!
За плечами у вас — минувшее.
Под ногами у вас — настоящее.
Отдохните! Простынки белые
Постелю я — снега да наледи…
Все — средь злата — медные, бедные,
Все, кому было холодно — на людях…
Все, кому было стыдно усталости,
Кто работал, ярясь двужилием, —
Все, кому было стыдно старости —
Ног дрожания, рук бессилия, —
Отдохните! Пусть спится сладко вам.
А во сне узрите лестницу в золоте —
Прямо к звездам! И от сна того краткого
Пусть навек тепло будет вам в лютом холоде…

МIРЪ

«Огнем и мечом».
Тит Ливий

Мой выжженный дьявольски Рим.
Сдери золотую коросту —
Все тысячелетья горим:
Так страшно и просто.
Летит изумленно снаряд.
Рвет воздух чудовище-мина.
Дома исступленно горят.
Смерть, мимо!
Дымящийся адом Донбасс.
Изрезан огнем, весь изранен,
Один — перед нами — из нас —
Ефрем Сириянин.
Искуплен, откуплен Дамаск.
Средь пепла исходит Пальмира
Оставленной музыкой ласк,
Отъятых у мира.
Грохочет обвалом оркестр.
Меж диких боев — замиренье.
А в амфитеатре нет мест!
Нет слуха и зренья!
О снайпер, прицел оботри!
Слеза или дождь по стекляшке
Ползут?!
Что у мира внутри —
Гляди! это страшно.
Что там, под рубахой в грязи,
Под тельником потным?
…кулак, ты грози не грози
Всем силам бесплотным…
Там пламя на весь белый свет,
На пол-окоема.
Там счастью прощения нет.
Там гонят из дома
Разрывы, раздоры, пожар,
Кровавым штандартом встающий,
Сражения пьяный угар,
Кострища вселенские кущи!
И на пепелище, один,
В гудящее злато стреляя,
Кто — Бог? человек? господин?..
Любови личинка слепая?.. —
Средь ужаса угольных гор,
Хвостов этих огненных, лисьих… —
Сгораешь, взойдя на костер
Войны, и безумья, и жизни!
А Рим полыхает вокруг.
Воплю, так ору заполошно:
Держись, ты живой еще, друг!..
Жить — яростно!.. выжить — возможно!..
Любить — непреложно!.. пускай
Исходят лукавством и злобой,
Кто мир наш, потерянный Рай,
Пнул в лодку дощатую гроба!
Иконы и книги поджег,
Могилы, и детские косы,
И яркий брусничный пирог,
И памяти рвы и торосы!

Ах, Рим мой, ты мир мой, моя
Провинция, пашня, столица,
В дымах и прибое жнивья
Горящая горем граница!
Гробница, клеймо ты мое.
На коже?!.. — на сердце ожоги.
Пылает и рвется белье —
Бураном у нищей дороги.
Да, красная эта метель —
Гудит, обнимая руины!
Да, огненной шкурой — постель,
И лава клокочет перины!
И красный истерзанный флаг —
Лоскутным, в крови, одеялом
Над полымем римских атак
Взвивается — Фениксом алым!
Да, села горят! Города!
Огонь пожирает без меры —
Что будет; что было тогда…
…а легионеры
Ступают, идут тяжело,
И падают, и умирают,
И слез ледяное стекло
Ладонью — тверда как весло —
В ревущем огне
утирают.
Старик, обними, сизый дым.
Согни раскаленной подковой.
Горю я. Пылаю.
Я — Рим.
Нет места живого.
До жил, потрохов, черных дыр —
Воскресни, прощенный! —
Сжигают. Сжирают!
Я — Мир,
Огнем окрещенный.

Ты радуйся ведь больше нет пути чтобы дышать чтоб выжить
Лишь радости ты дай обет ее клеймом на сердце выжечь
Ты радуйся ведь вместе мы Господь нас подарил друг другу
Ты радость не бери взаймы ты сам рожай жару и вьюгу
Ты Солнце я тебе Луна ты радуйся катись по небу
И я твоя любовь одна тебе свершу святую требу
Ведь кроме радости и нет у жизни царственного знака
На все — лишь радости ответ у ямы на пороге мрака
У рва где голых нас казнят расстреливают в дегте ночи
Как хор во храме ставят в ряд и Ода к Радости грохочет
Я столько войн пережила неужто новая накатит
Я столько на краю стола над рюмкой слышала проклятий
И поминальную пила сама и губы утирала
И лоб крестила и жила от красного угла сначала
С иконой с красною звездой с наперстком что на пепелище
Нашла с оконною слюдой за ней военный ветер свищет
Кричу война сгинь-пропади в твои костяшки не играю
И слезы обратив в дожди детишек грудью заслоняю
А как же радость где она
О где она я потеряла
Ее
Лежит в ночи одна
Укрыта черным покрывалом
И на колени я встаю пред ней ее я глажу крылья
Я слепну от ее огней я плачу от ее бессилья
И я шепчу и белый свет мой тихий шепот ясно слышит
Ты радуйся ведь смерти нет гляди горе туда превыше
Ты радуйся с тобой ломоть глоток воды простор без меры
Ты радуйся с тобой Господь с тобой твоя святая вера

СВЕТ

Я покрываю поцелуями светлый Лик.
Горящий, светящийся, — ослепну, пусть.
Моя жизнь — молния, кроха, миг:
Свет во тьме.
Тьмы — не боюсь.

Тьмы не боюсь: я ведь с Тобой.
А Ты — со мной.
Разрубить нельзя.
Рожденье. Крестины. И в пир, и в бой.
…и к Тебе, по лезвию Света скользя.

СТАРЫЕ ФОТОГРАФИИ

Мама, солнце… Гаснет перловица чашки.
На столе танцует кофейник с носиком гнутым.
Надевает отец рассвета рубашку,
И глаза его брызгают веселым салютом.
Быстрый завтрак, наспех, на скорую руку,
Ждет больница, полная стонов шкатулка,
А отца — мастерская, — на вечную там разлуку
Средь холстов — водка, луковица, черствая булка.
Эта жизнь залежалась на кухне, в бутыли закисла,
Греется носок — забытым котом — на батарее,
А другой не будет такой упрямой жизни,
Свежей, утренней, что листом танцует, шалея,
Тем осенним, медным, тончайшим, бедным, кленовым,
Осень светлая вся, радостная такая,
В школу, как на праздник, идти, в форме тесной, новой,
Белый фартук с оборками, пуговица сверкает,
И отец нежно целует мать на прощанье,
И рука: пока! — застывает в заснятом взмахе,
Ломкий снимка уголок, крошки печенья, обещанье
Навек любить, не забыть, поправить воротник рубахи,
Перекрестить тайком, в светлое будущее верить,
По радио гимн чуть убавить, так и лезет в уши,
Ранец на плечи, закрыть за собою двери,
Эти двери, а за ними — родные души…
Живы все! Я давно уже в смерть не верю.
Я давно не боюсь ее — пусть идет, гуляет!
Я альбом листаю — а там все сплошь — потери,
Там мама, рыдая, сидит и халат зашивает,
В белом — нищую дырку, глазная моя хирургиня,
Моя жена художника, смуглое мое начало,
Ты со старого фото мне в сердце глядишь доныне,
А игла все снует, и рука танцевать не устала,
Все мелькает, смещаются пятна и тени,
Ударяет солнце в зрачок с мертвой фотобумаги,
Я люблю тебя, мама, тебя, отец, до сновидений
Тех, подземных, в красной глине, в том царском овраге,
И лопаты снуют, и летят по ветру фото,
И Девятого Мая хрусталь звенит на пожарищной тризне,
А мне все больше, мама, на земле жить охота,
Этот ритма сердечный сбой, он с риском для жизни,
Наплевать, мы еще поживем, мы часа не знаем,
До свиданья, отец, дай крепко тебя поцелую,
Мама, у тебя опять операция, не опоздай, родная,
Ударяй молнией скальпеля напропалую,
Мама, больно, полечи меня, перевяжи рану,
Среди солнечной осени пахнет полынью мороза,
Старые фото улетают в окно, уходить еще рано —
На работу, на боль, на любовь, на разлуку, на слезы,
Мама, больно! Отец, напиши портрет мой!
Я такой, вместе с вами, теперь только на небе буду!
Я листаю, все листаю, дорогие, альбом запретный,
Мама, больно, неизлечимо, знаю, но верую в чудо,
Мама, пора, поправь мне фартука снеговую оборку,
Затяни на руке крепче красную сатиновую повязку —
Я сегодня дежурная по времени, голубям корку
Раскрошу, расскажу тебе мою сказку —
Про Белую Шапочку, врачиха, про кисть-холст-масло,
Про пьяного мужа, что за рюмкой поет «Каховку»,
Про эту свечу витую, пахнет медом, еще не сгасла,
Про бесплатный ржаной,
солью густо посыпанный в шумной столовке,
Про собак приблудных, бегу в школу, они за мною,
Мама, больно, я без тебя не могу, но видишь, живу я,
А за твоей фотографией, как за стеной ледяною,
Вижу и обнимаю тебя — смуглую и живую,
В этой белой шапке, в этом гиблом белом халате,
Одежда ангела, а ты-то сама не подарок, —
В этой теплой шубе из песен, признаний, поцелуев, проклятий,
Муфта в крови, воротник тесен и жарок,
Мама, солнце, больно, отцу брошусь на шею,
Зажмурюсь крепко, зренье нырнет под веки,
Обожгусь о ржавый кофейник, от пламенных слез косея,
Прошепчу: навеки, родные, навеки, уже навеки.

НАД ЗЕМЛЕЙ. ИКОНА

Земелюшка наша, богатюща ты земля.
Летети над тобою — тя не перелететь.
Немерены пашни твое пахучи.
Поля
Золотучи, тучны — тучами колосья задеть.
Да излицца бурей-дождём на тугой чернозём.
Простор-запредель,
Прострися туды да сюды.
Нетути табе конца-краю.
Хошь, на севера поползём,
Хошь на юга,
на восход,
на заход хошь —
Всюду, милушка, ты.
Ты везде! Вездесуща! Осподи Божечка мой,
Да зачемы по табе, по сокровищну телу да твому —
Тюрмы да тюрмы, хошь волком вой,
Колючки да охрана — в толк не возьму…
А и все мы, мужики твое, земелюшка наша мать, —
Заключенны твое, пленники да рабы!
А работничков на табе свободныих — дак поискать,
Хто придумал эдак нам колошматить горбы?!
Да, старик я, лунь уж сивый, старый мерин седой.
Я жись переплыл, да ищо вот плыву,
Возмахиваю ручищами над синею водой
И всех свох мёртвых то зыком, то хрипом зову.
Стрельнули женку.
Дочушку да сынка
Мордою пхнули в растак бога-душу-мать лагеря.
А я стал скрипети.
Войну от звонка до звонка
Оттрубил в штрафбате.
Да видать, выжил зря.
Землю никак не давали в усладу нам.
В утеху нашу тяжку,
когды кровь — не пот! — по спине.
Палка трудодней поплясала по хребтам.
На керосине бабы жарили картохи одне.
А рядом хто-то инший гулял, жировал!
А ищо поодаль — хто гармошку вертел…
Суету сует не в Писанье знавал —
В чистом поле стоял над грудами тел,
Схоронённых глыбко в земельке, черной суме.
Не отпел нихто, лишь соловушка пел
Да заместо батюшки — над мощами во тьме…
В долони рожу упрятал,
сам бел как мел,
И от горя трясся, как язь на корме.
Вот и вытащили из губы рыбьей крюк!
Вот и швырнули на днище лодки — в кровище —
злата ком!
Чешую ножом мою скоблят, а я хвостом — стук!
Мы хрестьяне, неужли да нам каюк
Всем придет…
Раздавят, как червя сапогом.

Я не верю! Не верю! Не верю! Не ве…
Архангельск, Печора, Урал-камень, свят-Соловки,
Барабинска степь тосклива, Вилюй, Алдан в синеве,
Кола метельна, Ямал, Колыма — собольи зрачки.
Да Югра, где из баржи стальной прямехонько во снег
Сгрузили нас:
с очьми булыжники,
бревна со слезой, —
Да вопят: здеся живитя! А хотитя — помритя! Навек!
Вот табе, Осподь, человек весь Твой — кривой-косой!
Голый-босый, дрожит на хлёстком ветру.
Огольцов своех к сабе прижимат.
Да бесслышно бормочет: нет, врёшь, я не помру.
Да на все небеса-звёзды шлет из глотки горький мат!
И Байкал — нерпы ласковы,
И широк Енисей,
Весь в тайменьем пару, весь угор в кедраче,
И вся дале, дале идёт-бежит,
мерцат близ очей,
Шкурой тайги кладецца,
когтями канюка на плече —
Велика-страшна Сибирь-матушка вся!
Вспыхиват каменьями мрачныма изнутре!
И дале, под крылами ангелов,
осётр-Амур, алым глазом кося,
Рыбьей иконой — в зимнем соборе, в инистом серебре.
А дале окиян Тихай! Не видал ево никогды.
Да гадаю, што он, како Ты, Бог, могуч! —
И обрываюцца, рвуцца ко бездне следы —
Мое? чужия? — из туч вострый луч…
Да под рёбра мене! И замру, упаду на морском бреге
На колена изработанны,
на брюхо тощо:
По землице путя, инда морщь на человеке,
А на табе, земелюшка, пожить ба ищо!
В гладе, хладе — да енто ж равно, всё едино.
Жись под солнечком перлом пылат.
Драгоценней нету перстня.
Моей убитой жёнки всякай год — година,
Да она во мене жива во мгновенье кажново дня.
Земля моя!
Я имён твоех множество знаю.
Множество их слух мой старый вобрал.
Всяко ты звалася, моя Расея шальная,
Всякай владыка прозванье твое
для забвенья крал.
И всякех на табе царей поцарило разных.
И я видал твое, землица, далёки увалы-хребты.
Дальны реки пред глазоньками катилися распрекрасны.
А все дороже нету реки,
игде породился ты.
Косточки наших хрестьян родимых, с Волги,
По всей табе, землица родна, покояцца-спят.
Сколь буду небо коптить, скоро ай долго,
Не вем.
А земля вдруг расступаецца!
И становяцца в ряд
Все наши покойники, причастники святы!
Повойники на бабьих потных да светлых лбах!
Подойники сребряны в кулаках!
И хлещут молоком ливни косматы,
И косточки плотью одеваюцца во гробах.
Да што я, рази ж я Страшнай Суд одолею?
Рази ж я судия?.. я так… птица невелика…
Я просто до боли, до смерти молюся за Расею,
С любовию к ей,
с жидкой солью по черни зрачка.
По острой, копьёвой черни великово зрака,
Коим вглубь земли моей,
вглубь времени зрю.
К сапогу моёму жмецца стара собака.
Подыхать ей срок,
а я иё кормлю, реву да на иё всё смотрю.
Белы косточки — ими мы все в одночасье станем.
Тако свет Божий создан заради бедных людей.
Но из подземных долбленок,
из лодок смоленых
однажды восстанем
Да по всей земле, землице моей!
И друг дружке посунемы дрожащи руки!
И друг дружку обнимемы — во весь окоём!

…Осподи Божечка,
помяни нас за все нестерпимы муки
Во заоблачном, занебесном,
забытом Царствии Своём.

ПСАЛОМ ШЕСТОЙ

Возьми мою жизнь мой Господь
Возьми — во славу Свою
Я вижу жизни испод
Я зрю павлинов в Раю
На резком ветру Эдем
Поистрепался видать
Ты уготовал всем
Смерть
А потом благодать
Ты к грешникам ведь пришел
Хитон износил до дыр
Давай накроем им стол
Закатим пир на весь мир
Когда взовьется огонь
Что утлый наш мир пожрет
Не вем
Протяни ладонь
И пусть улыбнется рот
И грешники обочь стола
Бокалы вздымают пусть
Я тоже средь них жила
А нынче — не дотянусь
И Ты коснешься меж них
Слегка — моего плеча
И вспыхнет над пиром живых
Ушедшей судьбы свеча

НЕ БРОСАЙ

Оболганная, освистанная, среди жулья и ворья
Иду столицей неистовою, — отец, это дочь твоя!
Тычут в меня, будто картонная, палками и щепой, —
Ухмылками ослепленная, иду январской судьбой!
Кричат так зычно, отлюбленно, что годы глохнут мои
От ненависти, наспех подрубленной, от — наизнанку — любви.
Иду — след в след — за предательством,
за другом-волком вослед:
А вдруг рыданьем подавится моим — лютоликий свет?!
Отец, ты такого не видывал в кошмарном военном сне:
Идет твоя дочь меж вихрями в ночном площадном огне!
А в спину — снежки железные, да вопли: пошла ты вон!
…ну что же, иду над бездною — между склоненных знамен.
Визжат: ты высохла! вымерзла! да ты давно умерла —
Шалава ты, выдра, выскочка продажная — и все дела!
Орут, такой злобой захлебываясь — завидуют тать и кат!
…а вьюга — белой половою, и нет дороги назад.
Да, папа, и знать не знаешь ты — там, в ямине, под землей,
Как имя дочки подталое пинают — в грязи: долой!
Как дикие сплетни наверчивают, закручивают, как жгут,
А после душе доверчивой, оскалясь, передают…
По площади! Да, — по площади! По широкой моей
Иду, мое знамя полощется поверх земли и людей!
Оно уже — туча рваная. Оно — лишь солнца венец!
А шуба мне деревянная готова уже, отец…
Гляди, папа, милый, — плачу я, расплачиваюсь за все —
За боль глазастую, зрячую, за гордости колесо!
За зимний полоз! За рельсины путей, что кровью горят!
За эту жизнь серебряную, за штопаный ее наряд…
Дай руку мне! Да, как в детстве, дай! Да, до кости сожми —
Оплеванную, раздавленную, дрожащую меж людьми:
Я только бродяжка собачья, веди меня через войну,
И руку твою я горячую, что хлеб, в кулаке сомну.
Веди! Не отпускай меня! И больше меня не бросай!
И стогнами краснокаменными так вкатимся прямо в Рай…
Веди! Ты войну прошел насквозь. Ты штурман был рулевой.
В бою, стиснув зубы, на палубе в рост застыл — с голой головой.
Разрывы гремели! Торпеды шли! А ты так вел ледокол,
Что твой Господь по краю земли к тебе по Сиянью шел!
По вымазанным в крови бинтам! По волн седому свинцу!
Веди меня через шум и гам! Чрез радугу слез по лицу!
По яду, что по брусчатке разлит! По мести, взятой взаймы!
По ругани, что, нарывая, болит под плотной марлей зимы!
Сильней, сильнее мне руку сожми!
Я так люблю тебя! так…
Веди меня: меж зверьми, людьми, по площади, в огнь и мрак!
Отец! Ведь это еще не конец! Еще поживу, спою!
…тугие снежки ледяных сердец в спину летят мою.
И в грудь. И в лоб. И мимо — в сугроб. И свисты. И хохот. И крик.
Отец. Держи. Мне все небо — гроб. Мне время — снежинка, миг.
Растает на жаркой, соленой щеке.
…Люблю тебя, свет мой, Рай.
Отец, моя рука — в твоей руке. Ты доведи. Не бросай.

ХОСПИС

Вы все умираете. Чем вас спасу?
Сельдей в бедной бочке — палата набита.
Стеклянная дверь тяжела и открыта.
И шприц — на весу.

Вот в легкие ветер стерильно втекает.
Разбили окно!
Кой-кому полегчает.
Усердно — уколы, укоры, ухваты,
Больные распяты
На позднем, полночном, алмазном снегу.
Я зреть не могу
Вас всех. Это боли последний приют.
Не вылечат? Пусть. Хотя б не убьют.

Вхожу. Обвожу не глазами, а сердцем
Вас всех. Мне от вас уже некуда деться.
Вон тот — царевал, гулевал, пировал.
То красный, то черный накатывал вал.
Пред зеркалом зло наизусть повторял,
Парадный мундир, хохоча, примерял.
Войну развязать — не шитво распороть!
Он плачет, отрезанный, жалкий ломоть,
В белеющей койке,
во тьме.
Молитву он шепчет — проклятье в уме.

Вон та, ее жальче, ах, Господи, всех —
Подружку ограбила ради утех:
Буранов да вьюг кружевное белье —
Петля красоты захлестнула ее!
В тюрьму пересудов, под плетки-хлысты
Презренья — швырнули. Сожгли все мосты.
Чудовищна зависть, брильянты горят,
Живою травой вышит жалкий наряд,
Живою водою побрызгана брошь —
Острее, чем яд,
чем отточенный нож,
Тяжелая тяга: скраду! не отдам!
…Повязка на лбу. Холод кружки — к губам.
Все шепчет: прости, дорогая, прости!
Я столько взяла, сколь смогла унести.
Мне просто твои приглянулись каменья —
Украла без совести, без сожаленья,
В дыму наважденья —
Твои изумруды, агат, малахиты…
Ах, бабы, сороки мы… Время закрыто,
Защелкнуто гадкой, чужою шкатулкой…
Мне гадко! мне гордо! мне горько и гулко!
Да, гневно мне! Грозно! Я завтра умру.
Хотя б не воровкой!
…И стонет в жару.

Вон мечется странный. Язык иностранный.
Поверенный? Пленный? Железный? Нетленный?
Себе — неизменный. Кому же — изменный?!
Позорный, в трубе хохотавший подзорной,
Он здесь умирает, пацан беспризорный,
В сраженье сужденною пулей пронзенный,
На койке казенной.
И шепотом вяжет небесные нити:
«Простите! Простите! Простите…»

А эта? Старуха. Святейшего Духа
Не слышат, оглохнув навеки, два уха,
Не видят сиянья два призрачных глаза —
Боится. Бормочет: о, Господи, сразу
Возьми!.. в ослепленье!.. а то и во сне…
Пойду по зиме… сгорю в белом огне…
А что же дочурка ко мне не идет?..
А что же поет возле койки народ…
Не слышу… а слышу Единого Бога…
Господь… дай пожить еще каплю… немного…
Я много деньков у Тебя не прошу…
Над мискою манной я каши дышу
Твой литургией… кондаком Твоим…
Вся жизнь — Твой табачный, таинственный дым…
И тихо в окошке качнется Луна
Кадилом — над золотом вечного сна…

Ах, этот! Держите! Он рвется! Он бьется!
Предсмертно — над всеми врачами смеется!
Мальчишка, так трудно ему умирать!
Один, а восстал, будто грозная рать!
Кулак лупит воздух! Синеет наколка.
Диагноз бессонный. Глаза как у волка.
Обрита веселая — вдрызг! — голова.
Распухшие губы. Шевелит едва
Он ими: искусаны ночью, в бреду.
Вчера он — в Раю, а сегодня — в Аду.
Он вместо молитвы плюет изо рта
Тяжелую скверну — прости, чистота!
А мать у него?.. одинокий, бедняга?..
Какая потребна чумная отвага
Для мощного шага — туда, за порог,
Во мрака безвидного черный чертог!

Вбегают сестрички,
все иглы да капли,
Ногами — балет перламутровой цапли,
Сиянье стекла, милосердье перчаток
Резиновых, наг синяков отпечаток —
Да, кровоподтек — это значит — ЖИВОЕ,
Ну дай я над ним ослепленно повою,
Над ней, над патлатой ее головою —
Ну что, ну и что, пусть убийцы и воры,
Преступники, пьяницы из зазеркалья —
Пускай вы вчера самогонку лакали,
Вчера — шуры-муры,
вчера — трали-вали,
Умрете вы скоро!
И каждая жизнь ваша — мне в сердце жало.
За каждого слезно молюсь. И целую
Босую ступню, что из-под одеяла
Торчит, синеву показуя худую,
Дрожит из-под мятой, в крови, простыни…
Не бойся! Не дергайся!
Мы здесь одни.

Вы все — и одна.
На меня все глядите!
Да это не я уже. А небеса,
Болота, протоки, речная коса,
Созвездья играют в небесном корыте,
Я руки по локоть во тьму окуну —
Она станет солнцем.
Одну
Меня, перед смертью, больные, простите —
Святые! мне, блудной, грехи отпустите!

Да, мир — это хоспис, огромно гудящий,
Где каждый умрет смертью, о, настоящей,
О, нежной ли, грубой — не знаем в ней броду,
Как, молча уйдем? иль вопя, будто в родах?
Щипля, обирая края одеяла, —
Воровка, да что же ты жизнь не украла,
Хоть горсточку, крошечку, капельку… ну!..
Себе!.. да и мне!.. я над койкой нагну
Гордыню, хребет, несогбенную шею:
Еще поживи… я стащить не сумею —
О, дура я, дура!.. прости мне, Господь! —
Тебе — лик в разводах рыдального клея —
С больничной столовки — ржаного ломоть…

Все грешники, все, кто лежит на кроватях
В безумной, бесснежной, бесслезной палате, —
Патлатые, лысые, неуловимо
Текущие нежными лицами мимо,
Горящие лбами, зрачками слепы —
Ввиду нашей общей, известной судьбы, —
Все — каждый! — зовут напоследок живое,
Чтоб — не одному уходить, чтобы — двое,
Обняться так крепко, да что там Сиам,
Я смерти, да, смерти тебя не отдам, —
И рты жизнь-любовь ошалело зовут
На пять потрясенных, последних минут…

Я всех вас люблю! Да, вы все — мои дети.
Пригрудить. Слезами облить. Обласкать.
Я мать. Я всего лишь несчастная мать.
Не руки свисают вдоль тела, а плети.
И только глаза… они вихрем идут
В накат, разбивают мензурки, пипетки,
Ломают стекляшки, решетки и клетки,
Взрывают под кожей блаженный салют!
Впускают в палату крик, ярость и вой!
И Бога впускают! Он смертнику в уши
Кричит: «ТЫ ЖИВОЙ!» —
И так обнимает усталую душу,
Как будто расстрелян проклятый конвой,
И стяг окровавленный — над головой.

О дети мои. Вы моя чудо-рать.
Повоевали. Закончилась битва.
Я, мать, прошепчу вам простую молитву:
НАМ ВСЕМ УМИРАТЬ.

И в чистой палате, сияющей, белой,
Мы, грешники, все перед Богом равны —
Все души, летящие в небо из тела,
Все луны всех лиц, от любви онемелых,
Герои, бандиты, старухи, пострелы,
Солдаты грядущей огромной войны.

Народ, ты уходишь?.. Прощай. И прости.
Дожди по лицу. Кто стоит за спиною?
Он в белом халате. Он рядом со мною.
Мне руку сжимает в горячей горсти.
Кудлатый костер. Обжигающий дым.
Всем Царство Небесное. Воля полета.
Младенцы родились?.. мать! много заботы.
Живое — живым.

И врач — или враг — или вор — не уйти! —
Мне руку ледащую жмет до кости,
А слез не унять! И соленая влага
Весь мир залила, и судьбу, и отвагу, —
А я все шепчу: о, последний бедняга,
Бродяга,
Да, ты, бедолага, —
прости мне… прости…

АНГЕЛИЦА

Старик, упала я. Старик, воды.
Старик, кругом увалы и хребты.
Летела я в широких небесах —
А там и месяц высох и зачах.
Крыло мое!.. А перья все в крови,
Во ржавчине, мазуте, масле, льду…
Старик, ты Божью Матерь не зови.
Не видишь — человек попал в беду.
Мне чем-нибудь… крыло перевяжи.
Бинтом. Портянкой. Красным лоскутом.
Муаром — через грудь — роскошной лжи,
Где орден всходит Солнцем над крестом.
Да подцепи же… — рваной простыней
Военной свадьбы, с коей в ночь шагнул
И ногу потерял… кто там с тобой?!..
Мальчонка… рот — два зуба, свист и гул?..
Старик и мальчик — кровных два ведра
На коромысле века. Ближе, ну!..
Я ангелица. В небесах дыра
Прорезалась. Я как в нее шагну
И упаду — на площадь во снегу,
И бычит храм свой лбище золотой…
Дуй, ветер, дуй! Я больше не могу.
Я — коркой в грязь — у снега под пятой.
Я сломанные крылья волоку.
Отец мой, Сын мой, я узнала вас.
Я молока метели на веку
Хлебнула. Я лила метель из глаз.
Я на метели ела и спала,
Сражалась, кровь на серебро лия…
Вас обниму, пока не снидет мгла,
Крылами изувеченными
я.

Я ЕЩЕ ВАША ЗЕМЛЯ

Пала не Троя: пал тот, кто ее своровал.
Дикий огонь, он пожрет одичалые сплетни.
Крепкие стены — руины и пепел. И пал
Этот оплот — а казался бессмертным, последний.
Чад всех вулканов затмит плоти жареной чад.
Ложь — искры боли, в ней правда навеки сгорает.
Вот день Помпеи, и лава, — сердца так стучат,
Что в этом гуле весь краденый мир умирает.
Я Книгу Правды не кровью уже напишу —
Реками пламени, каменным громом и хором
Грозного жара земли — и уже не дышу:
Нечего вымолвить мне перед гладом и мором.
Больно!
О, как это больно — доверье терять
Почвы, цветенья, теченья, струенья, прибоя!
Рукопись тлеет. Сгоревшую в пепел тетрадь
Ветер уносит, крутясь, задыхаясь и воя.
Завтра война! А сегодня ее разве — нет?
Разве она из укрытья глазами ребенка
Ввысь — не глядит?! разве неба опаловый свет
Душу тебе не бинтует, кричащую тонко?
Рядом с войной — разве можно тебе своровать
Брошку и перстень?.. краса беззащитна, немая…
Разве ворует в слезах обреченная мать
Ласку ребенка, к себе навсегда прижимая?!
Кто же, какая же мать породила войну?
Как ее звали в столетьях — Афина, Беллона?
Мир изоврался. Весь мир у обмана в плену.
Мир позабыл красоты материнское лоно.
Мир позабыл материнское лоно любви.
Ненависть — имя ей дали. Прилюдно распяли.
Что ж! И теперь — не молись, не кричи, не зови,
Эти рыданья в кострище услышат едва ли!
Мир позабыл имя Правды. Ей имя дал — Ложь.
Истины имя сменял на позорное — Гадость.
И никуда не укрыться: от тьмы не уйдешь.
В гуле разрывов забудешь ты радугу-радость.
Только рыданье… тебе остается оно.
Но и слезой с черным воинством можно бороться.
Плач со стены крепостной — его слышно давно —
Вдоль всей земли бабий стон наш несется и бьется…
Плач не своруешь!
…по людям — так плачет земля.
Реки текут по щекам ее, каменным скулам,
В небо — глазами — она открывает моря,
Вихрем — пески, жженьем — плески подземного гула…
Вы своровали — все — копьями в небо! — строенья мои?
Скрали — дома, ложки-плошки, узоры на блюде?
Вышки нефтяные в черной мазутной крови?
Да не украсть никогда вам великой любви,
Я ведь еще вас люблю, о безумные люди!
Я еще вам все прощаю. И вижу я вас,
Как на стену крепостную вы лезете, мошки,
Как вы взрываете год ваш, и день ваш, и час,
Это мгновенье — до искры, до капли… до крошки…
Люди! Любимые! Я еще ваша земля.
Я еще вытерплю ложь вашу, стыд ваш, и наглость, и кражу.
Я в черноте еще мчусь, ожерельем пыля
Звездным, разбитым, — в осколки — родная поклажа…
Всё на перроны повывалено из сундуков!
Беженка плачет подле вагона. Никто задыханья не слышит.
Время придет — не сносить мне, земле, человечьих оков.
Пусть мертвый череп Луны мне в затылок задышит.
Пала не Троя: пал ты, опьяненный сражением вор.
Сгиб ты в бою. Слишком рано победу восславил!
Я еще плачу, о люди, по вас.
И муж мой, Простор,
Обнял за плечи меня: потерпи, я ж тебя не оставил.
Богу молись, о жена, под снегами, под хлестким дождем.
Снова война? Да в лицо мы ее оба знаем.
Глубже вздохни. И не сетуй. Ино еще побредем.
Лучше за всех бедняков помолись ты, родная.
За тех троянских, в отрепьях, солдат и приблудных воров,
За побирушек, за бедных, слепых и бездомных,
За тех, кто ляжет в тебя вот сейчас, на исходе миров,
За перестук прощальный сердец их огромных.
Пусть у тебя, дорогая, своруют тебя:
Ведь от земли не убудет! Ведь ты — беспредельна,
Вечна, беспечна, — пусть падают в битвах тела, —
Ты ж — колыхаема песней, тепла, колыбельна!
Слез этот бисер твоих…
…ну, тогда всласть поплачь.
Плачь! Под стеной крепостною — и трупы, и трубы.
Видишь, конный несется — со знаменем, вскачь?!

…тихо, так тихо дрожат
онемелые губы…

ПРОСТИ

Прости меня. Прости.
За то, что я есть.
За то, что слышен голос мой за версту.
За то, что воздаю великую честь
Не царю в горностаях, а сухому листу.
Прости, что дрянь и рвань моё посконьё,
А ноги голые меня к любви по снегу несут!
А ты, как ни меняй кружевное бельё,
Буфетчицей крашеной вылетишь на Страшный Суд.

Прости, что, дымя, грохоча, пыля,
Повозка везет на казнь меня, не тебя, — и толпы бросает в дрожь…
Прости, что я и есть твоя родная земля,
И ты, сцепив зубы, плача, меня топчешь — по мне идешь!
Прости, что с улыбкой смиренной гляжу,
Как тело мое железная клевета на красные режет куски, —
И вижу, как кровь моя течет по чужому ножу,
И воет зверем родное небо от глухой подземной тоски.

А люди ловят, хватают невнятный мой хрип, подносят ко рту —
А я все ломаю себя, все бросаю голодным кус на морозе: пребудь живой!.. —
Прости, я же просто хлеб!..
Я давно перешла черту,
За которой ни души, а только темень и вой.
Прости: я в лицо, смеясь, увидела Ад.
Прости! Я в лицо, рыдая, увидела Рай.
Прости, но я никогда не вернусь назад —
В лязги и вопли, вранья злобный вороний грай!
Я давно убежала босыми ногами своими
В этом рубище умалишённом, в этом посконном мешке —
Туда, где одно только Божие имя
И держу, — зажала — кровавым лампадным стеклом в кулаке…
Не догонишь, прости!
Нет у тебя ни сердца, ни силы,
Чтобы зимним ангелом стать среди зверьих людей…

А я тебя давно уж простила:
Вот он, грех твой жалкий, мышиный, — весь на ладони моей.
Вся сорочья, воробьиная хитрость, весь лепет детский,
Вся кудрявая, крашеная, краденая беда…
Погляди в окно. Снег метет каторжный, соловецкий.
И в метели в той я, прости, ухожу навсегда.

ИЗГНАНИЕ ИЗ РАЯ. МЕТЕЛЬ

Я была такой маленькой, маленькой. В жгучей шубе пуховой.
Непрожаренной булочкой маковой в пирожковой грошовой.

Тертой в баньке неистовой матерью — Чингисханской мочалкой.
Оснеженной церковною маковкой — занебесной нахалкой.

Над молочными стылыми водами… — плодными ли, грудными… —
Я шагала январскими бродами и мостами пустыми.

Грызла пряник на рынке богатеньком — винограды в сугробах!..
Надо мной хохотали солдатики, за полшага до гроба…

Пил отец и буянил торжественно… Мать — мне горло лечила…
Я не знала тогда, что я — Женщина, что я — Певчая Сила.

Мне икру покупали… блины пекли!.. Ночью — корку глодали…
Вот и вылились слезы, все вытекли, пока мы голодали…

Это после я билась и мучилась, била камни и сваи…
Я не знала, что — Райская Музыка, что — в Раю проживаю…

Что снега васильковые мартовские под крестами нечищеными —
Это Рай для хохочущей, маленькой, херувимочьей жизни…

Светлый Рай!.. — со свистками и дудками молодых хулиганов,
С рынка тетками, толстыми утками, — боты в виде наганов, —

С пристанями, шкатулками Царскими, где слюда ледохода, —
То ль в Хвалынское, а может, в Карское — твой фарватер, свобода!..

Рай в варенье, в тазу, в красных сливинах! В куржаке, как в кержацких
Кружевах!.. Рай в серебряных ливнях, Рай в пельменных босяцких!..

Майский Рай синих стекол надраенных!.. Яшмы луж под забором!..
Рай, где кошки поют за сараями — ах, архангельским хором!..

Ангелицы, и вы не безгрешные. В сердце — жадная жила.
Я не знала — орлом либо решкою! — где, когда — согрешила.

Где я сгрызла треклятое яблоко, в пыль и в сок изжевала!..
Где надела преступные яхонты, Зверя где целовала…

Мать завыла. Собака заплакала. Рвал отец волосенки.
Поднял Ангел свечу: оземь капала воском горьким и тонким.

Затрубили из облак громадные, несносимые звуки.
В грудь, в хребет ударяли — с парадного — костоломные руки.

И воздел Ангел меч окровяненный,
Как солдат, первым злом одурманенный,
“Вон!” — мечом указал мне:
На метель, острым рельсом израненную,
На кристаллы вокзалов.

Вот твой путь, сумасшедшая грешница. Вот повозка стальная.
Вот трясутся кровать и столешница на булыжниках Рая.

И заплакала я. И метелица била в ребра, как выстрел.
Жизнь, ты бисер! Ты килька, безделица! Черный жемчуг бурмистров!

Пиво в Райской канистре шоферичьей… Дай хоть им поторгую…

…об изгнаньи из Рая — без горечи
И без слез… — не могу я…

ДАВИД И САУЛ

Ты послушай меня, старик, в дымном рубище пьяный царь.
Ты послушай мой дикий крик. Не по нраву — меня ударь.
Вот ты царствовал все века, ах, на блюде несли сапфир…
Вот — клешней сведена рука. И атлас протерся до дыр.
Прогремела жизнь колесом колесницы, тачки, возка…
Просверкал рубиновый ком на запястье и у виска.
Просвистели вьюги ночей, отзвонили колокола…
Что, мой царь, да с твоих плечей — жизнь, как мантия, вся — стекла?!..
Вся — истлела… ветер прожег… Да босые пятки цариц…
Вот стакан тебе, вот глоток. Вот — слеза в морозе ресниц.

Пей ты, царь мой несчастный, пей! Водкой — в глотке — жизнь обожгла.
Вот ты — нищий — среди людей. И до дна сгорела, дотла
Шуба царская, та доха, вся расшитая мизгирем…
Завернись в собачьи меха. Выпей. Завтра с тобой помрем.
А сегодня напьемся мы, помянем хоромную хмарь.
Мономахову шапку тьмы ты напяль по-на брови, царь.
Выйдем в сутолочь из чепка. Святый Боже, — огни, огни…
Камня стон. Скелета рука. Царь, зипунчик свой распахни
Да навстречу — мордам, мехам, толстым рылам — в бисере — жир…
Царь, гляди, я песню — продам. Мой атлас протерся до дыр.

Царь, гляди, — я шапку кладу, будто голову, что срубил,
В ноги, в снег!.. — и не грош — звезду мне швырнет, кто меня любил.
Буду горло гордое драть. На морозе — пьянее крик!..
Будут деньги в шапку кидать. На стопарь соберем, старик.
Эх, не плачь, — стынет слез алмаз на чугунном колотуне!..
Я спою еще много раз о твоей короне в огне.
О сверкании царских риз, о наложницах — без числа…
Ты от ветра, дед, запахнись. Жизнь ладьей в метель уплыла.

И кто нищ теперь, кто богат — все в ушанку мне грош — кидай!..
Пьяный царь мой, Господень сад. Завьюженный по горло Рай.

Плачьте! Лишь осталось — слезы
Лить над каждым, уходящим.
Лишь — во куржаке березы.
Месяц, в дегте тьмы горчащий
Свежей долькою лимона.
Лишь — агаты, изумруды
Снега: черная ворона,
Смерть, — откуда ты,
откуда?!
Вот сапфир — в выси над нами…
Вот алмазы — над затылком!..

Мы — в грязи.
Нас — сапогами.
Нас — рубанком и обмылком.

Этот нищий мир — он чудо.
Отломи алмазик, кроху,
Жизнь… — откуда Смерть?!
Откуда?!..

И ни крика.
И ни вздоха.

СМЕЩЕНЬЕ ВРЕМЕН

Два Ангела, и я меж них.
Один из них — отец.
Другой
Не знаю кто. Из ледяных
Ресниц — встает огонь дугой.

Два Ангела, и я меж них.
Ведут мя под руки. Куда?!
На небо не берут живых.
О, значит, я уже — звезда.

Я наряжать любила ель.
Звездой — верхушку украшать.
А коль любовная постель —
Любила, руку взяв, дышать

В ладонь.
Любила в холода
Я в шапке лисьей — меж толпы
Свечой метаться… жечь… Куда
По тверди вы, мои стопы?!..

Я жизнь кусала, как еду.
Я жизнь пила, как бы вино.
Куда я, Ангелы, иду?!
Там страшно. Люто. Там темно.

И руку мне отец — в кулак.
И тот, другой, мне пальцы — в хруст.
Один бедняк. Другой бедняк.
Неопалимый яркий куст.

Рванусь и захриплю: “Пусти!..”
…Чертополох, репей — в горсти.

И слева Ангел — лоб в ладонь.
И справа Ангел — зарыдал.
……………………………………………….

…Два нищих греются: огонь.
Два пьяных: хлеб Господь подал.

ЖАЛОБА

Ночь. Сочится черным рана.
Ночью карта жизни бита.
Пью из решета и сита.
Пью из битого стакана.

Из дырявого кафтана
Руки — раструбы — развилы:
Зареву белугой пьяной
Лишь о тех, кого любила.

Ничего не нажила я:
Ни бурмистровых жемчужин,
Ни куниц, ни горностаев, —
Волчьих белых шкур без краю,
Вьюжных слюдяных остужин.

Одесную Тебя, Боже,
Посижу в хитоне алом.
И ошую — в синей коже,
В сером бархате подталом.

Я болящим угодила.
Я кричащим зажимала
Рты — казенным одеялом.
Осужденных — целовала.
Обреченных — обнимала.
Не себе — чужим хазарам,
Подаянье им — просила.

Я несчастных так любила!..
Я несчастных — так — любила…

А сама — несчастной стала.

ХОД МАГДАЛИНЫ ПО ЛЮДСКОЙ ПУСТЫНЕ

Я босыми ногами шершавую твердь исследила —
Все отлоги и горы в колючем поющем снегу,
Все разъезды, где рельсы сшибаются крестною силой,
По которым бесслезно катить я теперь не могу…

О, родная держава, как ноги мои да спознали,
Да измерили щебень твоих полустанков и круч,
Грязный лед привокзальный истопали, исцеловали,
Когда очи следили из туч излетающий — луч!

А собак-то, собак — все за мной норовят увязаться,
Черной кожей носов тычут в полы дубленки моей…
О, родная страна! До тебя уже не докричаться —
Лишь идти босиком по тебе, чуя землю больней и больней.

Чуя, видя все то, что не зрела доселе, слепая —
И культи двадцатипятилетних,
и пьяные космы старух,
И глаза молодухи — речной синевою без края,
Что при взрыве железнодорожном потеряла и зренье, и слух…

И пацанчика — из-под очков изумленно косится
На кассиршу, что очередь в ватниках яростно так костерит,
И застывшие на забайкальском морозе — в рыданье — ресницы
Проводницы брюхатой, чей схож с Богородицей вид…

Это — истина: так!
Этот путь — он один мне остался!
Нам-то, странницам русским, простор да пурга — чисто хлеб:
Был мужик — да уплыл, наигрался да нацеловался,
Ну, а бабе — опять в вихревую поземку судеб!

Котома там заштопана?..
Эх, не годится обувка —
Сапоги не чинены, на обнову не хватит зарплат…
И во тьму — босиком, и во скулы бьет снежная крупка,
И лицо обвивает цветастый, в сельмаге закупленный плат.

Так иду по стране — сумасшедшей, юродивой, нищей,
Молодою? — нет, старой: чернею, сивею уже
Серебром стародавним — а очи все ярче и чище,
И все ближе холодный простор беззащитной душе!

И все внятнее толпы людские, все горше, роднее,
Все жесточе врезаются прямо под сердце, под грудь —
И мальчишка на рынке, с глазами волчонка, крадущий гранат,
и раскосая та Виринея,
Что по карте ладони моей предсказала навеки мой путь.

РОЖДЕСТВЕНСКАЯ НОЧЬ

Тихо, тихо скрипнет дверца.
Как звезда, свеча впотьмах.
Матерь Божия Младенца
Тихо держит на руках.
Чаша неба. Запах сена.
Снег летит наискосок.
Колыбельная Вселенной:
С нами — счастье, с нами — Бог.
Я уже земное море
На плоту переплыла.
Я пила горстями горе,
Я с войны друзей ждала.
Снег-алмаз. Сугробы-глыбы.
Звуки Ангельской трубы.
Как мороженые рыбы,
Встали дымные столбы.
Бог. Он только что родился.
Умиленно смотрит Мать.
Хлев, и ты нам пригодился:
Сеном пряным пошуршать.
Я коня по холке глажу,
Я коровий глажу бок.
Со слезами я не слажу:
С нами — счастье, с нами — Бог.
Сколько мне дышать осталось
Буйной вьялицей седой?..
Может, маленькую малость
Под Рождественской звездой…
Тишина… И тихо плачу…
Обернулась Божья Мать.
И рукой Своей горячей
Тянется меня обнять.
И ловлю, целую руку
Богородицыну я:
Ночь… на вечную разлуку,
На исходе бытия.
А Господь лежит, смиренный,
В нежных снежных пеленах,
Мой Младенец незабвенный,
Дух любви и Царь Вселенной,
Победивший смертный страх.

СОБОРОВАНИЕ

За все Тебя благодарю.
Себя я ветром подарю
Снегам Твоим.
Струится жаром — январю —
Кадила дым.

Курится ладан и плывет.
Плывет в зените звездный плот.
И я стою
Средь храма. Бог — восток, восход.
Хор ангелов опять поет
Нам ектенью.

На службе, в этот поздний час,
Пока огонь еще не сгас,
Кануна медь
Пылает, — значит, не для нас
Чернеет смерть.

Вся жизнь отверстая — Господь!
Весь Мiръ — преломленный ломоть,
Глоток вина.
И нам любви не побороть:
Она — одна.

А только к сердцу так прижать,
И целовать, нести, держать,
И лоб крестить,
И есть давать, из кружки пить,
И снова плакать и любить,
Прощать и жить.

Быть одному, как в поле рать,
Рыдать, сражаться, умирать,
Воскреснуть вновь —
Затем, что голос слышал ты
У исчезающей черты:
Бог есть любовь.

Поет и плачет иерей.
Стоят старухи у дверей.
На лбах елей.
И на ладонях, на щеках,
И на минутах, на веках, —
Лей, время, лей.

Соборования свеча
В руке тепла, нет, горяча,
И воск течет
И застывает друзой слез.
Прости меня, прости, Христос,
За злой безвременный мороз,
Безумный лед.

Средь храма Божьего стою.
Возьми, о Боже, жизнь мою,
Возьми и смерть.
На небесах в Твои глаза
В Раю, где грешникам нельзя,
Хочу глядеть.

И пред иконою Твоей,
Средь храмины, среди людей,
Как среди гула площадей,
С колен не встать.
Гореть, молиться и сгорать,
Смеяться, плакать, забывать,
И каяться, и умирать,
И воскресать.

ПСАЛОМ СЕДЬМОЙ И ПОСЛЕДНИЙ

Моя молитва – мое объятье.
Моя молитва – любовь моя.
Снимаю жизнь я, как будто платье,
Устала в тесной одежке я.

Устала, Боже… Уплыли силы…
Ни от сумы… ни от тюрьмы…

Я жизни Божьей,
Я жизни милой,
Я жизни светлой
Молюсь из тьмы.

ПОСЛЕСЛОВИЕ АВТОРА