«Наша Среда online» — Продолжаем публикацию романа Елены Крюковой «Революция».
Часть первая
Часть вторая
Часть третья
Часть четвёртая
ГЛАВА ТРЕТЬЯ. ДВОЙНИК
— Что ты мелешь языком?! Кто идёт за нами?!
— Люди.
— Да говорю тебе, тут никого нет!
— Есть.
Рик, крепко держа Киру за руку, останавливался и глядел назад. Зло прищуривался.
— Пусто вокруг! Разуй глаза!
Кира, вцепившись в его руку, мелкими детскими шажочками поспешала за ним.
Смотрела на него снизу вверх, как на далёкую звезду в небе. Так дети глядят на недосягаемых взрослых, беспомощные, послушные.
Рик возмущенно тряханул её руку.
— Хватит!
— Больно.
— Ну, прости.
Они шли по необъятному полю, и оно всё больше становилось вымерзшим, высохшим, безжизненным.
Дворец, к нему они упрямо шли и шли, то приближался, то странно отдалялся, отползал назад, как живой.
— Глаза потом заливает.
— А тебе не холодно?
— Мы быстро идём. Жарко мне.
Рик встал, выпустил Кирину лапку и скинул с себя шуршащую, как змея, куртку.
— Рик! — Кира теперь смотрела на него требовательно, строго. Теперь она стала взрослой и поучающей, а он превратился в набедокурившего мальца. — А может, в этом Дворце уже давно никто не живёт! Давно не царит тут никто! Никакой Тот, Кто! И ты меня обманул! Сейчас дойдём до Дворца, а там пустые залы, и ни воды, ни пищи! Я пить хочу!
— Кира. Прости. — Он похлопал себя по бокам, по груди. — Я фляжку не взял. Я дурак.
Кира положила ладонь ему туда, где сердце.
— Брось. Ты меня спас. Ты не думал ни о какой воде.
— Я и сейчас тебя спасу!
— А если во Дворце нас гибель ждёт?
Он усмехнулся. Вечерело, и на медленно краснеющее небо выплыла из дымных слоёв морозного воздуха сизая, голубиная грудь Луны.
— Что ж. Умрём вместе.
— Жалкое утешение.
Она тоже усмехнулась. Потом вскинула руки, уцепилась ему за шею и приникла к нему.
Так стояли, молчали.
Расцепились и снова пошли.
Дворец шатался перед ними пьяным, весёлым миражом, будто мёртвый камень живые, коварные слуги до самой крыши накачали хомой, щедро залили залы и каморки, древние картины в иззолоченных багетах и древние белые, ледяные рояли хмельным поганым зельем, и Дворец, роняя на паркет лепнину, пел и плясал в одиноких полях, дерзко хороводил.
— Холм! Взберёмся!
— Зачем. Я устала.
— Там отдохнём! И звери не набросятся.
— Какие ещё звери?
— Волки. Твои любимые. А может, кое-то ещё.
— У тебя есть нож?
— У меня огнестрел. Подарок. Того мужика, ночью. Когда я тебя вызволял у бандитов.
— Как думаешь, они убили бы меня?
— Несомненно.
— Зачем? Просто так?
— Убивают не просто так. Чтобы ограбить. Мой отец так убивал.
— У меня же нечего взять!
— Есть. У тебя есть ты.
— Ну и что!
— У тебя внутри сердце, лёгкие, почки, печень, много всего полезного.
— Понятно. Не надо.
Она зажмурилась, её чуть не вырвало, а ноги в это время возносили их на голый, до последнего камня промёрзший холм, и вот они на его вершине. Запыхались. Можно передохнуть. Поглядеть вокруг. Человек, оказавшись наверху, видит всё, что внизу, в ореоле спокойствия и беспечности. Мир расстилается под ним просторный, ладонно-плоский, пустой и в пустоте летящий, от мороза звенящий. Мир можно обнять разом, зрачками, на дне которых затаённый ужас перед тем, что должно быть. А может, лучше — не быть? На вершине холма ли, горы небытие кажется таким сладким, блаженным, и так легко сделать выбор. Просто — шагнуть вниз. Внизу острые камни. Земля впитает твою кровь, и больше ничего.
— Спина болит. Давай ляжем. На землю.
— На землю! Рик! Ты себе почки отморозишь!
— Ну, а что мне делать?
Он стащил с себя куртку и бросил на посолённую инеем землю. Камни, песок, земля, снег в расщелинах. На холме холоднее, чем в поле. В поле они шли, согреваясь движеньем, а здесь легли на расстеленную на земле куртку Рика — и замерли. И — озноб крепко обнял. Легли на живот, чтобы глядеть вокруг. Вдаль.
Высохшие русла рек. Вымерзшие, а может, выжженные солнцем окрестные поля. Ничего не растёт на просторе. Простор так огромен и зловещ, его не побороть. Он проглотит тебя в назначенный срок. И никто не запомнит, каков ты жил-был на Земле. Земля под ногами. Земля в усыпанном серебряными светилами безвоздушьи неба. Горы, поля, пересыхающие океаны, полярные вьюги. Никому и дела нет до того, живёшь ты или не живёшь.
А ты усердно живёшь.
И всерьёз думаешь неведомой, колдовской хитростью оставить себя на Земле.
— Хоть кусочек… хоть немного…
— Что ты бормочешь? Есть хочешь?
— Нет. Только пить.
Морозы разбили ледяным молотом, а солнце сожгло всё живое. Здесь дикая природа, и она, под плетью жары и заиндевелым хлыстом холода, погибала медленно, постепенно, молча, без воя зверей, без клёкота птиц, что внезапно, всей перелётной стаей, мертво валились на землю из-под облаков.
— Кира, ты видишь где-нибудь тут дома? Видишь — людей, их поселенья?
Она старательно щурилась. Вертела головой.
— Нет. Ничего и нигде.
— А Дворец? Он — не исчез?
— Вон он.
Они оба неотрывно смотрели на застылую мраморную глыбу Дворца.
Им казалось: там, по его аркадам и балконам, между колонн в три обхвата, ползают чёрные жучки-червячки, оживлённо снующие букашки, да ведь это люди, только не различить их лиц отсюда, слишком велико расстояние.
А может, Время слишком велико. Время пролегло между прежним Дворцом и нынешним. И они оба не знают, в которое Время они затесались.
Лежали на отверделой на холоду искусственной коже куртки Рика, животы их приваривал к земле палачий мороз, вечерело, и они понимали — надо где-то ночевать, а может, сбежать с холма и просто-напросто идти опять, идти, сцепив зубы, идти вперёд, идти к этому в полях танцующему, дразнящему Дворцу, идти, пока ноги не отвалятся, а голова не начнет гудеть длинно и густо, и они, закинув лица к полночному небу, смогут прочитать звёздные письмена Последнего Приговора.
— Рик! Гляди, какая Луна!
— Громадная, да. И красная.
— Она одновременно и сизая, и красная. Сочится кровью.
— Не выдумывай. Лучше пошли. Замёрзнем мы тут.
— Ты отдохнул?
— Да. Нет. Это неважно.
Они быстро спустились с холма, нашли глазами Дворец и снова пошли к нему.
На ходу, вцепившись в руку Рика, Кира закрыла глаза, и вдруг под её лбом стали высвечиваться картины; реальны или безумны они, она не знала, и Рику о них сказать не могла, они покамест являлись лишь её достоянием.
Она видела, как люди выходили из домов, и шли и шли, вот как они сами нынче идут; ехали в железных повозках; в повозках кончалось горючее, люди высыпались из них на снег, на песок проросшим зерном, раскатывались по морозной земляной мгле прошлогодним горохом, и опять шли, упорно, тяжело, сами не зная куда. Лишь бы идти.
Люди бежали. Уходили из городов. Никто не оставался в жилищах. Люди меняли нищую защищённую жизнь на опасную, беззащитную свободу. Люди шли и видели перед собой свою землю, как впервые, у них открывались глаза на неотвратимость всеобщей гекатомбы, а отчего она случится, они не могли предсказать — от огня, пули, засухи, снежной удавки, от клыков недуром размножившихся, забытых хищников и острых рогов одичавших, когда-то терпеливых и смирных приручённых зверей, — они ведь не были никакими пророками, да они и не знали, кто такие пророки. Видеть будущее давно не требовалось. Того, кто умел видеть будущее, хватали и увозили в железной повозке в Дом Наказаний. Оттуда пророк уже не выходил. По слухам, из человека, отвезённого в Дом Наказаний, для насущных нужд владык, вырезали драгоценные живые потроха.
Люди уходили от вседозволенности над ними царящих и от собственного животного смирения. Старики бормотали: смирение и терпение, вот две главные добродетели! Люди не верили. Живопись и скульптура в никому не нужных музеях покрывалась толстыми, как гусеницы бражника мёртвая голова, слоями пыли. Гусеницы Времени ползли, пожирали клейкие листья весенних деревьев, последние цветы, последние весёлые лакомства, последние праздники, последнюю веру. Люди ни во что не верили, только одну лишь жизнь сохранить хотели. Свою жизнь. Ещё немного пожить на свете. Ребята, давайте уйдём. Куда? Не знаю куда. Пойдём, чтобы — идти.
И люди — уходили.
Они шли толпами и поодиночке, и Кира различала подо лбом, под безумным и бездонным черепом их лица: вот оголодавший бредёт, он пьяница, не просыхает, тощий, кашляет надрывно, весь пропитан, как холстина подвальной сыростью, дешёвой мутной хомой; вот старуха с молодыми, слишком яркими глазами, на одном, зелёном, бельмо, над другим, карим, белая, зимняя бровь; бабка с дурным глазом, Кира вспомнила, так мать называла людей, у кого разноцветные глаза; вот со вздутыми мускулами, в силе и в соку, высоченный мужик, у него квадратное, заросшее синей щетиной лицо, стоп, она его знает, но она же никогда не видала его, а кто же видал?.. а, наверняка Рик… квадратный мужик сжимает в руке огнестрел и вдруг протягивает Кире, а она, радостно вздрогнув, восторженно-неслышно взвизгнув, вся подаётся вперёд, чтобы схватить приношение, да не может до него дотянуться; вот толстая, уютная, улыбчивая тётенька, круглая розовая свинка, больные ноги, суставы ломит к дождю и снегу, небрежно подвязан фартук, в кармане фартука старинное вязанье, и старинный крючок, кривой хищный зуб, снуёт над слоем шерсти, вертится в пухлых пальцах, и ловко, стремительно вяжет толстуха неясно что, а, да это носок, это просто полосатый носок, тёплый, толстый, колючая шерсть, кого там остригли, чтобы вытянуть из комка звёзд жизнь-кудель и скатать клубок… овцу, собаку или кошку?.. тётя, а для кого носок, для детей, для внуков?.. нет, солнышко, это носок для солдат, они за нас погибают в полях, а у них в сражении, а ещё сильней в землянках, в занесённых метелью окопах, ноги мёрзнут нещадно, вот видишь, стараюсь, я оружие не умею изготовлять на заводе, у станка, мой станок — спицы да крючок, вот и вяжу, вывязываю им, родименьким, тёпленькую домашнюю жизнь!.. — вот дети идут, схватившись за руки, быстро перебирают босыми ногами, да что ж вы босые-то, детки, ведь вы же задрогнете вмиг, на дворе поздняя осень, а может, уже зима, нет, спутала я, это ранняя злая весна, обмотайте себе голые ступни хоть какими тряпицами, а у меня с собой ни лоскута нет, ни тряпки грязной, ни обрывка марли, и даже бинта нет, а как бы я хорошо на войне всех бинтовала-перевязывала, всем делала уколы, игла под кожу, в мышцы, в сосуды точно вонзится, я же всё-таки дочь врача, я много чего знаю, я за матерью моей следила, все её ухватки перенимала, запоминала!.. а память у меня горячая, костёр памяти моей горит, горит у меня в голове, но ничего и никогда там не сгорает… дети, вы хоть кофтёнку мою возьмите, давайте я хоть чем-нибудь вас утешу, спасу…
Она, подо лбом своим пылающим, видела хаос, он говорил с людьми на языке огненного уничтожения, и люди стремглав бежали из кучных муравьиных городов, чтобы не сгореть в Пекле, под падающими обломками взорванных зданий; лучше, легче было идти и идти, и думали люди: счастливей умереть в пути, это будет смерть в природе, под небом, в виду голых гор и высохших рек, и я смогу ощутить и прочувствовать последний вдох, и успею попрощаться с грозно молчащим миром.
Мир молчал. А люди шли. Кира созерцала их исход. Она видела со стороны, под бушующим пламенем лба, себя и Рика — как они тоже идут, как все, и куда-то он её ведет, он сначала говорил о том, что уедут, на забытом поезде, к спасению, а теперь он ведёт её к Дворцу, и кто поручится, что Дворец Владыки — это не капкан?
— Кира! Почему ты всё время останавливаешься?
Она открывала глаза, и ей казалось, с радужек спадают огненные бельма.
— Люди идут перед нами. Люди идут за нами.
— Хватит болтать! Я рассержусь.
— Это правда.
Рик наклонялся к ней и засматривал ей в лицо.
— Ба, да у тебя губёшки совсем посинели. На, надень мою куртку!
— Нет. Замёрзнешь ты.
— Ночь!
— Да. Сколько тут звёзд. Они смотрят на нас. И мы им совершенно не нужны.
— Мы даже сами себе уже не нужны.
Ночь в полях. Хриплые крики, звонкие кличи невидимых толп. Изо рта у Рика и Киры вырывался круглый, лунный синий пар, здесь и там, на звенящем, утыканном иглами инея, необъятном поле, стали восставать, вылезая из земных расщелин, островерхие башни, плоские крыши; одинаковые, как искусственные птичьи яйца, воины с обритыми головами, в глиняных штанах, с деревянными копьями на плечах, громко топали, шествуя к призрачно горящему в ночи Дворцу. Игрушки Владыки? Отравленный воздух полей? Кира старалась воздух глубоко не вдыхать. Задыхалась. Разевала рот — выловленной из бездны рыбой. Во тьме вспыхивали огни бродячих, болотных костров. Люди не могли без огня. Огонь был нужен всегда. И вот настало время, когда надо бояться огня, и бояться навеки, навсегда, всем существом.
— Кира! Пойдем туда, к кострам!
— Нет. Там страшно.
— Откуда ты знаешь?! Мы попросим питья! И еды!
— Мы сами для них станем едой.
— Не выдумывай. Люди до такого ещё не…
— Рик! Гляди! Там — человек!
Впереди, неподалёку, на горбатом земляном выгибе, давя ногами седую сухую траву, стоял человек. Не двигался.
— А если у него оружие…
— У тебя тоже оружие. К нему!
Они побежали, спотыкаясь о железные комья холодной ночной земли.
Яркие, праздничные звёзды освещали их лица.
Лица всех троих.
Кира завопила так, что сама оглохла от голоса своего.
— Рик!
Рик стоял и глядел в лицо самому себе.
— Уйдём отсюда. Скорее. Это бред.
— Стой. Мы должны понять. Кто-то из нас спит. На ходу.
— Мы оба видим его! А он стоит и молчит.
— У него губы шевелятся. Дрожат. Он за мной повторяет… мои слова…
Она тащила Рика за руку прочь. Хватала за рукав. Цепляла за локоть, шатала, словно он был подпиленное дерево, и его надо было, как больной зуб, вырвать из земли; била кулаком ему в спину.
— Ты спятил! Это наваждение!
Она отчаянно шагнула к молча стоящему на восхолмье другому Рику и крикнула ему в лицо:
— Кто ты! Если ты сон — рассыпься! В пыль! Если ты живой — ответь!
Другой Рик молчал.
— Рик! — Она, дрожа, обернулась к настоящему Рику. — А если это… да… твой… брат!.. неведомый… и вот вы… встретились…
Ненастоящий Рик протянул руку.
Кира продолжала дрожать.
— Рик… Он хочет… чтобы мы… пожали ему руку… Не надо… Не надо!
Настоящий Рик резко, едва не вывихнув шею, обернул к ней лицо.
Кира поразилась злости, что плескалась в его светлых, ледяных глазах.
— Вечно ты: не надо, не надо! Что, умру, что ли, если к нему прикоснусь!
Он схватил руку двойника и изо всех сил сжал её.
Двойник скривился от боли.
— Ты! Потише!
«И голоса похожи».
Двойник ответно сжал руку Рика. Рик вырвал руку.
— Да ты настоящий!
— И ты.
Двойник беззвучно хохотнул.
Рик глядел на себя в зеркало его лица.
Так же, как у Рика, у двойника зияла заметная щербина между резцов.
— Как тебя зовут?! — истошно крикнула Кира.
Двойник медленно повернулся к ней.
— Крик.
— Крик?!
— Крик. Чему ты удивляешься?
— Крик…
Кира катала его имя под языком, оно повисало на её трясущихся губах и застревало в горле.
Она закрыла рот рукой.
— Я Кира.
— Я Рик, — сказал Рик.
Все трое стояли, врастая ногами в сухую подмёрзлую землю, и враждебно глядели друг на друга.
«Я чувствую холодное зло в глазах моих. Таким взглядом не приветствуют — убивают».
— Куда идёте?
Рик показал рукой вперёд и вдаль. Рука его светилась в ночи, красная от холода.
— Видишь, там?
Крик сощурился. Всматривался.
— Что?
— Дворец.
— А! Дворец!
Крик опять хохотнул, пар вылетел изо рта, смешок разрезал густой мороз, отрезал от него кусок.
— Знаешь, что там? Кто — там?!
— Знаю. Да все — знают! Там прячется Тот, Кто.
— Мы — идём — туда!
Двойник передернул плечами.
— Ну и дураки. Цыплята. Щенки несмышлёные.
— Кто такие… щенки…
— Долго объяснять. Туда нельзя. Там верная смерть.
— Почему?!
— Все знают. Тот, Кто убивает легко и просто. Если он убивает землю, он хуже огня, хуже мороза. Хуже — шторма на море! Землю-то он убивает вместе с нами. Со всеми нами. Вы об этом — задумывались? Или у вас там, — постучал себя по лбу пальцем, — мыслей уже нет? А только — страх остался? Так пугайтесь! Пугайтесь! Испугайтесь! На всю катушку! Тряситесь от страха! Ну!
В Кире, вместо страха, поднялся из тьмы, подступил к горлу гнев. Гнев замер на самой границе с бешенством. Перед тонкой перегородкой воли, за которой огнём бушевала безграничная ярость.
— Замолчи! — Она не узнала свой голос. — Идёшь с нами?!
Крик опять дёрнул плечами.
— Пошли. — Усмехнулся. — Только потом на себя не пеняйте.
Первым зашагал вперёд Рик. Крик нагнал его и пошёл с ним рядом. Косился на него. Усмешливо раскрылся угол его рта. Кира видела его оскал. Зубы его поблескивали в лунном свете. А черты лица размывала тьма.
«Зубы жёлтые. Курит. Все прокурил. Потом почернеют лёгкие».
— Откуда вы взялись?
— Из города, — отвечал Рик. — Ушли от небесной смерти.
Кира набрала в грудь воздуху.
— Я не помню… кажется, здесь… вот ещё недавно… — Она беспомощно оглянулась. — Мы шли… в большой толпе… вместе со всеми… С народом…
Крик продолжал криво скалиться.
— С народом? Думаю, это всё ещё только будет.
— Что — будет?
— Толпа. Народ. Они опьянят себя лёгкой победой. Красной волной покатятся ко Дворцу. А мы — так… разведчики. Слушайте, глупцы! Будьте готовы погибнуть.
— Чего ради? — буркнул Рик.
— Я не шучу. — Двойник шагал размеренно, пружинисто. Подошвы его башмаков иногда скользили по полночной наледи. — Тот, Кто жесток гораздо больше того, что вы можете вообразить о нём.
Дальше шли молча. Как на похоронах.
Из их ноздрей, изо ртов вырывались в синюю тьму клубы горячего влажного пара.
Потом Кира прервала молчание.
— Расскажи… о Том, Кто…
— А ты откуда знаешь, что я о нём знаю?
Шли. Шли. Ноги идут. Ноги идут.
Ход размерен и неостановим.
Великий Ход людей и зверей. Ход любви к любви. Ход прочь от смерти.
На ходу так хорошо говорить.
И сквозь ветер и звёздный свет — слушать.
— Он был взращён тайно. Место, где он рос и выкормлен был, скрывали от глаз людских. Когда он вошёл в возраст, он задумал свергнуть всех правителей всех стран на Земле. Тогда, знаете, ещё на планете нашей были страны. Он подстрекал всех владык развязывать войны друг с другом. Народ с народом! Да, все передрались. Каждый хотел победить. Но никто не побеждал. Когда землю, горы и долы устилало военными трупами, а реки становились красными от крови, приходил он. Тот, Кто. И приказывал своим солдатам, своей личной хищной армии собирать тела в кучу и сжигать. По всей Земле, во всех странах высились пирамиды тел, рук-ног, черепов. Горел смрадный огонь. Огонь безумствовал и чадил на весь свет. И повсеместно плакали и выли люди, кто остался в живых. А он приходил и возглашал торжественно: что рыдаете? Я теперь буду править вами! И со мной вы расцветёте! Вы станете счастливыми! Я буду пасти вас! Кормить и поить вас! Вы не будете больше ни о чём думать! Ни о хорошем, ни об ужасном! Вы будете просто — жить! Вам ведь хочется просто — жить?!
«Да, да, да!.. — кричали все оставшиеся в живых. — Да, тысячу раз да!.. Мы — хотим — просто — жить!..» Он становился довольнёшенек, гладил себя по животу, будто вкусно поел, приказывал стереть границы между странами, а ещё приказывал выстроить в очередной завоеванной им стране Дворец — для себя. «Когда я буду приезжать к вам в гости, я буду жить в моём Дворце!.. Роскошно обставьте его!.. Украсьте, чем можете!.. Я люблю роскошь!.. Работайте, побеждённые люди, на великую роскошь мою!.. Благодарите меня, что живы остались!..»
И вослед раздавался иной его приказ. Он приказывал разрушить все храмы в покорённой земле, а потом свергнуть прилюдно, на главной площади главного города, Бога, в которого люди верили. А каждый в старину верил в своего собственного Бога! Знаете имена тех Богов? Нет?! А я знаю. Слушайте! Христос, Аллах, Иегова, Будда, Кришна, Вишну, Шива, Ормузд, Ариман, Кетцалькоатль, Коатликуэ. Ещё боги блуждали в голубином поднебесье и в неудержных фантазиях людей; да их имена уже все забыли, и я тоже забыл. А эти — помню. Потому что за этих богов сильней всего цеплялись люди. Люди — боролись за них! Сражались! Люди отваживались на то, чтобы вести за своих родных и любимых богов войну — с Тем, Кто! Но у Того, Кто было сильное оружие. Самое мощное. Самое крепкое. Непобедимое. Против его оружия всё остальное людское вооружение не стоило и самой малой, смешной цифры на старческой ладони. И тем ужасным оружием он побеждал всех, кто шёл войной на него, на Того, Кто, за родного, безвинно убитого Бога своего.
И малое время спустя он разгромил и сжёг дотла все святыни; и появлялся на площадях великих городов, на крепостных стенах, на железных башнях, и возглашал зычно и дико, и голос его далеко разносился по мёртвым городам и опустелым деревням, по кладбищенским горам и вспаханным взрывами полям: «Ваши боги убиты! Они — умерли! Уничтожены! Растоптаны! Сгорели! Истекли кровью! Истлели! Они были — ненастоящие! Я — ваш Бог настоящий! Молитесь мне, единственному, вечному Богу своему!»
Кира старалась идти в ногу с Криком. Она старалась не упасть.
Слушала и запоминала.
Вот теперь ей стало страшно.
— Он… вознёсся выше всех?.. Как же люди… допустили это…
— Я же говорю, у него в запасе было столько оружия — никаким другим владыкам и не снилось! Он приказал построить себе огромный храм. В южной земле, там, где в песчаный берег плещет море и близ дорог растут на деревьях золотые апельсины. Храм строили долго, несколько десятков лет. Он терпеливо ждал. Строителей не понукал, не убивал. Только наблюдал. А они строили и плакали. Клали тяжёлые камни — и слизывали слёзы с гладких, молодых, и с морщинистых щек. Они понимали: как только они закончат строить ему храм, он всех умертвит! Так оно и вышло. Когда-нибудь храм Того, Кто был закончен. На его громадном, выгнутом, как бок планеты, куполе поставили изображения Солнца, Земли, Луны и Того, Кто. Изображения эти были выкованы из чёрного, с искрой, железа. Тот, Кто высоко возвышался над Солнцем, Землёй и Луной. Воздымался над ними, воистину как предвечный Бог. Он протягивал вперёд железную руку. Пальцы сжаты в железный кулак.
А живой Тот, Кто решил устроить первую службу в новоявленном храме. Он явился людям в раззолоченной ризе и в блестящей синей мантии, расшитой крупными золотыми звёздами. Во храме строители возвели высокую пирамиду. Каменные ступени вели, казалось, на небеса. Тот, Кто медленно взобрался на самый верх пирамиды. Выпрямился во весь рост. На него было больно смотреть. Слишком страшно сверкало одеяние. Слишком жутко горели на потном лице его красные волчьи зрачки! Людей собралось множество! Все зажмуривались. Никто не мог широко раскрыть глаза и прямо посмотреть на него. Из курильниц к храмовому куполу поднимался пьяный дым. И тогда… тогда…
Крик замолк.
— Ну! Говори!
Кира крикнула так пронзительно, что у неё заложило уши.
Рик опередил их на полшага.
Теперь они плелись у него за спиной.
— Тогда он закричал! И умные машины усилили его голос до визга, до воя, до грома в полях! Он орал: «Ваших дрянных Богов больше нет! Ни одного! Закончилась эра слепой веры! Нет никого, кто спас бы вас! Вы — все — обречены! Если не уверуете в меня — обречены! Если восстанете на меня — обречены! Если наложите на себя руки — обречены: я знаю искусство воскрешения, и я воскрешу вас единственно для того, чтобы приговорить к смерти гораздо более страшной, немыслимой! Мучительной! Долгой! Бесконечной! Вы в собственной жизни теперь не властны! Каждая жизнь — моя! Вы все принадлежите мне! Со всеми потрохами! Со всеми улыбками и слезами! Ваши Боги — мусор! Они не на небесах живут! Они живут у вас под черепной коробкой! Они все вам приснились! И снились вам века напролёт! Но ваше опьянение окончено! Пришёл ваш истинный Бог! Я — пришёл! Любите — меня! Поклоняйтесь — мне!»
И он замолчал на миг… или на целую вечность… и молчал… молчал… и больше нельзя было выносить это молчание…
Тишина воцарилась над холодным, укрытым синим серебром инея, бескрайним полем.
Далеко, на краю земли, призрачным золотым светом горел Дворец.
— И что?!
Крик поморщился.
— Да что ты так орёшь-то, девочка. имей терпение. Учись слушать. Я же не в пустоту чушь бормочу, а правду говорю, для тебя и для парня твоего.
Кира шла рядом с Криком. Закусила губу, чтобы молчать, и прокусила её. По её подбородку потекла струйка черной крови.
— Тот, Кто крикнул: «Молитесь мне!» А все — молчали. И переглядывались. Молиться — ему?! Из толпы молодой голос дерзко крикнул: «Тебе молиться?! Но мы не знаем тебя!» Юноша упал немедленно. Кровь расползалась по его рубахе, натекала на плиты храма красной лужей. Люди расступились. Дрожали. И сверху, с пирамиды, доносился зверий рык, облечённый в слова: «Хотите чуда?! Вот вам чудо! Ничтожный человечишка восстал на меня и заработал смерть! Хотите ещё чудес?! Будут вам чудеса! Замрите! Глядите! Возносите хвалу мне, Господу своему!»
Тот, Кто протянул обе руки перед грудью. Повернул их ладонями вверх, будто раскрыл свету, бьющему из-под купола. Стал медленно руки поднимать. Вверх, всё вверх и вверх. И, повторяя его жест, все люди во храме — все!.. — оторвали ноги от пола и стали медленно, как во сне, подниматься в воздух. Люди повисли над храмовым полом в пропитанном благовониями воздухе. Из курильниц снотворно поднимался, змеевидно вился сизый, седой дым.
Переглядывались люди потрясённо! Это — было — настоящее — чудо! Такого с людьми раньше не случалось никогда!
А Тот, Кто стоял на вершине каменной пирамиды и смеялся. Он смеялся над нами! Обводил глазами изумлённые лица, раззявленные в крике рты, растрёпанные волосы! От ужаса длинные космы женщин свивались змеями! Шевелились! Кто вскидывал руки вверх, пытаясь позвать на помощь. Кто пытался приземлиться, как подбитый самолёт, упасть на колени. Напрасно! Люди висели в дыму кадил и курильниц, как на забытой ёлке — старые игрушки! Они даже качались на невидимых ветках! А Тот, Кто хохотал. Он хохотал в голос, не стесняясь нас всех!
И тут он завопил во всё горло. Я там был, я всё, всё, всё помню, как оно было. Я не вру.
Завопил! Поднял руки, а они плескались в дыму, как вёсла забытой лодки, раньше в таких скорлупках плавали по рекам и озёрам!
«Поняли?! Поняли?! Нет, ну вы поняли?! Я — могу — всё! Я — всецелый, предвечный Владыка ваш! Против меня не попрёшь! Вы меня не убьёте, даже если захотите! Я вижу мысли каждого, все деяния каждого! Мне ваш прежний Бог Сам передал всю Свою силу и всю Свою власть! И теперь Его сила — моя, и Его слава — моя! И более ничья! И если кто будет служить мне верой и правдой, того вознагражу я могучей силой и сладкой властью! А кто не будет поклоняться мне — того убью я тотчас, поражу его в одночасье, он и пикнуть не успеет! Да, я могу рычать, как зверь! Да, я могу принять облик зверя! Знайте это! Да не просто зверя, дикого вепря, клыкастого волка из глухих лесов; а я могу воплотиться в Зверя последнего и ужасного, в Зверя, который, если поднатужиться, и самоё Землю может загрызть, и всё нищее человечество на рыдающем лике её! А кто меня осмелится обличать, того ждёт смерть! А кто меня вознамерится обхитрить, того ждёт смерть! А всем вам, без исключения, я повелю поставить мою печать на руку, на запястье ваше беспомощное, чуть выше кисти, и на лоб ваш безумный, несмышлёный, чуть выше виска! Две моих печати — на теле вашем и на сердце вашем! И прожгут мои печати плоть вашу, и от этого огня потекут в крови вашей потоки пламени, рождённого в недрах моей огненной колыбели — моего Пекла!»
— Стой! — натужно заорала Кира. — Стой! Молчи! Я — видела Пекло!
Крик сощурился. В прорезях век глаза его зажглись багряным, звериным светом.
— Что болтаешь? Где это ты могла видеть подлинное жилище Того, Кто?!
— Я… я…
Они, все трое, застыли посреди заиндевелого поля.
— Забыла… — пробормотала Кира неслушным, замёрзшим языком.
— Ну-ну. Забыла, — опять Крик криво, издевательски усмехнулся углом рта; опять блеснули зубы. — Большой беды в этом нет. Думаю, тебе приснилось Пекло, как многим другим снится. Когда воцарился на всемирном троне Тот, Кто, Пекло стало в дневных и ночных видениях приходить людям. Толпам. Народам. Они видели Пекло в сновидениях, и, чтобы избавиться от Пекла в душе их, начинали молиться Тому, Кто. Так Владыка стал собирать со всех незримую дань. Урожай чувств. Плоды тайн, в каких человек и сам себе не признавался. А голос Того, Кто на всех площадях и во всех домах всё сильнее раздавался! И люди привыкли к голосу его. Они ели, пили, спали и просыпались под его голос, любили друг друга под его воющую речь. Да вы сами, вы что, рык его жуткий — забыли?! Эх, вы… беспамятные…
Кира прижала пальцы ко рту. Мотала головой: нет, нет, не забыли. Помним.
— Может, скажете, что забыли публичные казни?!
— Мы… знаем… только… что виновных… забирали… в Дом Наказаний…
— Ясно. Маленькие вы ещё, цыплята. Я помню больше и лучше, чем вы. Я даже помню такое: когда человек помирал, к нему являлись посланники Того, Кто и спрашивали умирающего: веруешь ли в Того, Кто? И, если умирающий говорил: нет!.. — ему помогали умереть. Причиняли ему предсмертные мученья, при которых вся жизнь человека в пепел сгорала в последнем страшном страдании.
Кира, без сил, опустилась на мёрзлую землю. Звёзды синим древним салютом рассыпались у неё над головой.
Её закинутое лицо выражало неутешное отчаяние.
— А скажи… те строители… зодчие… ну, кто строил его храм… он… их… казнил?..
Крик глядел на Киру сверху вниз.
Рик стоял рядом, сжимал кулаки.
— А ты как думала. Конечно, казнил. Сразу после первой его проповеди во храме. Всех строителей связали по рукам и ногам, привезли на главную площадь в железных повозках, разожгли по всей каменной сковороде костры до неба и бросили несчастных в огонь. Люди горели и орали, а Тот, Кто стоял надо всеми на возведённой высокой наблюдательной башне и перекрикивал хор мучеников: «Пусть горят! Я воссоздал для них Пекло! Это моя милость! Пусть сгорают в священном моём пламени, иначе они все сделаются лжепророками и будут нести несчастным людям ересь! А вы должны быть чисты передо мной! Так же, как я — чист перед вами! Имею власть сокращать или продлевать ваши сиротские дни! Я один победил всех ваших святых, ибо я и есть святой! Я умертвил всех ваших богов, ибо я есмь последний и единственный Господь! Радуйтесь сожжению неверных! Пусть пыль казнённых развеет ветер! Пусть его целует небо и о нём поют птицы! Огонь — вот последнее прибежище людей! Пекло — вот изначальный Огненный Дом всего живого! Славьте меня! Из Пекла Земля родилась и в Пекло вернётся!..»
Рик, подогнув колени, тоже сел на землю рядом с Кирой.
Крик стоял перед ними. Выдохнул, замолчал.
Отёр мокрое лицо ладонью.
Молчали все трое.
И каждому казалось, что он читал мысли других.
И путались, мешались голоса; и выдох превращался в рыдание; и звучание незнакомых слов, жителей чужих языков, освещало ночь не хуже забытых свеч.
— А настоящий Бог… вернётся?..
— Если придёт Его пророк. Новый Предтеча.
— Пред-теча…
— Послушай. Отец мне говорил… не знаю, правда ли. Ну, что Бог к нам, сюда, приходил… и должен опять прийти. Он называл это смешно. На парус похоже. Вот. Да. Парусия.
— Па-ру-сия…
— Нам всем хочется сияния. Славы. Торжества. Мы не можем, чтобы просто так. Ну, так, обычно. Обыденно. Нам царское, царственное подавай! Если Бог — так уж в золотой мантии. Вот народ в том храме… нечестивом… и клюнул на Того, Кто. Обманулся. Сияние — не всегда правда. Это ведь и ложь может быть! Да?! Да?!
— Да. Сколько угодно. Часто самое блестящее, самое раззолоченное, роскошное и есть ложь. Мы падкие на всяческие блёстки. На мишуру!
— А как отличить настоящее — от поддельного?.. Кто может доподлинно знать: вот этот — настоящий Бог, а этот — нет?.. Эта схватка — борьба за настоящее, а это сражение — за великую ложь?.. И вот это вот — правда, а это — враньё… А истина? Что такое истина?..
— Ха, ха!.. Тысячи лет назад Распятый тоже так спросил…
— А истинный Бог — что, тоже явится в мишуре?.. в позолоченном плаще… в золотой маске…
— Есть предсказанные вещи. Их надо знать. Ну, да вы дурачки. Вам же хуже. Или лучше. Сейчас вы узнаете правду. Я вам скажу. Однажды, давно, в незапамятные времена, люди казнили своего Бога. Они положили Его на деревянный крест и прибили Ему ноги и руки толстыми кривыми гвоздями к перекладинам. Бог очень мучился. Он умер на кресте. А потом Он ожил. Его друзья увидали Его, живого. А потом Он, прямо на их глазах, вознёсся на небо.
— Такого… не может быть…
— Ну да, это чудо. А кто из нас знает, куда деваются люди, когда умирают?
— Ну, это все знают. Их сжигают в Бессмертной Печи.
— А бывает, человек умрёт в пустыне. В дальнем пути. В диком лесу. Один. Без никого. И никакой Бессмертной Печи рядом! Его плоть съедят звери, птицы расклюют. Кости его обмоют дожди, обвеет ветер. Снега укроют. И — всё! Ничего не останется. Прах. Только — без последнего Пекла! Мёртвый станет природой. Вы бы так — хотели?
— Мы бы… умирать — не хотели…
— А придётся, дурачки мои! И вам, и мне! Каждому — придётся! А вдруг перед вашей смертью вы возьмёте да увидите Бога?! А вдруг — вы — да, вы! — воскреснете? Вы думали об этом когда-нибудь? Думали?! Думали?!
— А как это… так не может быть… человек умрёт, так уж умрёт…
— Кости оденутся мясом и кожей! Глаза загорятся подо лбом! Волосы отрастут, ветер будет их перевивать, трепать! И вы — встанете! В полный рост! На земле! Не в небе! А здесь! Вот здесь!
— Ну уж это… выдумки…
— А если не выдумки?! Об этом в древних книгах есть письмена!
— Врёшь!
— Я сам читал!
— Мало ли что навыдумают древние люди! Никто ещё и никогда не восставал из мёртвых!
— Вот теперь ты врёшь. Восставал!
— Ну, кто?! Кто?!
— Один человек. Наш Господь!
— У нас… Господь один… Тот, Кто…
— Сволочь он, а не Господь!
— Замолчи! Он ведь всё слышит!
— Ничего он не слышит! Хватит тут восседать! Вставайте! Замёрзнем! Пошли! На ходу согреемся!
— Вы правда хотите прийти во Дворец?
— А почему нет!
— Ну да! Почему нет! Там ведь наверняка сейчас все наши! Ну, мы с ними шли! В толпе! Наш народ! Они сильные! С ними ничего не страшно! Много народу! Такой народ никто не одолеет! Давай, двигай ногами! Вперёд! Вперёд!
— Придурки вы. На гибель идёте. И я зачем-то с вами иду.
— Мы увидим Владыку!
— Мне видеть его не надо. Я уже его видел. Хорошо, жив остался.
— Я же говорю, там — народ!
— Никого там нет. Там огни в окнах Дворца, мороз, пустота. И вооружённые солдаты за оградой.
Они шли, Кира исподтишка оглядывала Крика, переводила взгляд на Рика, спрашивала себя: а у меня тоже где-то ходит мой двойник?.. Кира номер два?.. а может, двойник мой — смешная девочка с курицей, в расшитой золотом шапочке, в наверченных на тощую шейку перлах… а может, двойник это близнец, родная кровь, и близнецы рождались одновременно, от одной матери, а просто оказались разлучены в пространстве, да и во Времени тоже, ведь никто не знает, что такое Время, хотя все о нём говорят без умолку, шепчут, визжат, сплетничают, проклинают его, воспевают его. А что оно такое, не знает никто.
Никто.
Они шли, тусклый, иззелена-оранжевый рассвет заливал небо, им троим непонятно было, поздняя это осень, бесснежная зима или ранняя холодная весна; Кира твердила себе: на юг, на юг!.. к теплу поближе!.. а где тот юг?.. опять никто не знает… Нет, Рик знает, Рик… А куда подевался народ?.. ведь здесь такое море людей бушевало… вокруг нас… и они к нам тянули руки, и мы — к ним… И вдруг они исчезли в мгновение ока… Зачем же они были так рядом? Зачем?.. Они все кричали, каждый на свой лад. Я не разбирала криков. А теперь рядом с нами идёт Крик, и он — один, и у него есть только мы. А он идёт, тяжело ступает по хрусткому насту, рот на замок. Никакого Крика нет. Есть — молчание. Его рыболовная сеть, накинута на нас, и мы хватаем ртами воздух, и мы барахтаемся. Мой Рик шепчет мне на ухо: Революция, Революция! Наш народ убежал на штурм Дворца Владыки! Пусть они бегут. А мы — другой дорогой пойдём. Другим путём. Другим! Слышишь?!
Кира старалась слушать. И слышать.
Часто она не слышала ничего.
Ей в уши вливалась пугающая пустота.
Тогда Кира разевала рот и пела.
Рик её не останавливал. Не затыкал ей рот.
Вот и сейчас она заголосила во всю глотку.
Так громко, что оба близнеца встали и застыли.
— Я лечу между снующих ног! Между бьющихся рук! Мой золотой лоб одинок! Не разлеплю золотых моих губ! Я просто пою. Выпускаю из глотки жизнь мою. Гляньте, вся в морщинах я, как дуба кора! Молнии ночью ударяют в меня. Я видала Пекло в лицо. Я знаю язык Огня. Я знаю: ребята, как пить дать, мы проживём до утра.
А утром что? А утром — ничего! Ни земли! Ни ночных костров! Ни птиц-зверей! Лишь дымов торжество! А это в огне казнят нашу жизнь и любовь. Любить уже больше нельзя! Не опускай глаза! Гляди мне прямо в лицо, светло, бешено, тяжело! Сейчас настанет всеобщая смерть. И вновь родиться нам — не посметь! Ушло наше Время! Ушло! Ушло!
Сгорело моё молодое лицо. А зеркала нет! Умирать легко. Представь, что никогда воздух земной уже не вдохнёшь! Война за свободу?! Дай огнестрел! А вокруг — красные горы мёртвых тел: пули закончились, дай острый нож! Глянь-ка, у меня на поясе курочка ощипанная висит… ох, нет! уже перья враз отросли! винным глазом косит!.. она от Войны пьяна, да ведь и я тоже в дым весела! Ну что ж, курятина, давай танцевать!.. Моя марлёвка по ветру — благодать… золотые блёстки, ложка — кровь хлебать — на краю стола… Скатёрка с кистями перелилась через край! Звон стекла! Эй, солдат, не стреляй! Я старуха, а может, девчонка, а может, карлица при Владычном дворе… Ты поближе, в лупу рожу мою рассмотри! Ты видишь?! видишь, что у меня там… внутри?! Косички седые перевиты золотом, атласные туфельки в заревом серебре… Да нет, какая я бабка! Я малышня! Факелы внесите! Больше огня! Пою наш последний день… это так трудно всегда… Я мечусь, рвусь туда-сюда меж бегущих ног! Нас — толпа, а каждый в ней — одинок! Вперёд, народ! Поворот! И последняя наша беда!
С одной стороны — золотой Дворец! С другой — пропасть, не гляди туда, тебе конец! А что остаётся?! Только на штурм бежать! Флаги алые — над толпой! Крылья алые — над землёй! Земля, я тебе нынче всё… твоя сестра, дочь, внучка, бабка, мать…
Если старуха — помолюсь за вас. Если мамаша — вам дитя рожу вот сейчас! А если я та, кем на самом деле тут, меж вами всеми, иду-бреду?.. Платье из марли — по ветру золотой полёт. Курица на поясе — кудахчет-зовёт! Я вас, люди, спасу-сохраню… засмеюсь вам… спляшу вам на счастье, себе на беду…
Рик стал лицом белее инея, наклонился низко к девчонке в вышитом древней золотной нитью платье, с курицей, притороченной за крестовидные лапы к поясу. Курица неистово махала крыльями и клекотала, будто в клюве у нее бурлил кипяток.
— Стой… курица-то была ведь голая… ощипанная… а тут что… Эй! Девчонка! А ты не видела тут… рядом… ну, девушку? Такую… коса светлая… волосы вдоль щёк висят… Нет?.. Что молчишь? Ты — по-нашему хоть понимаешь?!
Девочка с курицей сначала выделывала весёлые танцевальные па. Наклоняла тощую куриную грудку туда, сюда. Брала юбку за оборки и разводила руки в стороны. Расшитая золотом и полосами снежного атласа больничная марлёвка со снежным шёлковым подбоем испускала слабое сияние. На миг Рику показалось — за спиной у диковинной девчонки реют призрачные широкие крылья.
Крылья ласково покачались в рассветном мареве, вздрогнули и исчезли.
Но ведь были, были!
Он обернулся к двойнику.
— Но ведь была… была.
Крик стоял безмолвно, глядел насмешливо.
— Я сам знаю, что была.
— А где она теперь?!
— Спроси лучше, где все мы теперь.
— Ты не ответишь!
— А ты?
Я гляжу на них обоих снизу вверх, и они оба не знают, что я — это я.
Просто человек за всю свою жизнь, неважно, маленькую или большую, проживает тысячу жизней.
Вот она, моя: одна из тысячи.
Я тысячу раз во сне видела себя в этом платье, в этих атласных башмачках, с бедной убитой курицей на поясе. Сегодня курица ожила, а я стала золотой девчушкой. На моем теле рубцы, шрамы. Вот здесь, под рукавом. Вражеский обстрел. Осколок впился мне в руку. Рик выковыривал его ножом. А тут, на животе, под золотой вышивкой, — огромный шов, и уродливо зарос. Я попала под взрыв. И мне разворотило брюшину. Врачи ругались, когда зашивали. Они зашивали, лекарств не было, какие напрочь убивают боль, и я лежала, вся такая живая и бессонная, под их жуткими инструментами, ножами и щипцами, и орала недуром, и кровь пошла у меня горлом, и я перестала видеть и слышать. А врачи мне потом прошептали: ты выжила чудом. Мы и не надеялись.
И не объяснишь им никому, что я курицу зарезала и ощипала, чтобы накормить голодных. Ну да! Да! Чтобы изжарить птицу на костре и насытить голодных солдат! А надо мной смеялись далёкие и близкие, пальцем показывали: вот дура так дура, эка выделывается, одной курицей — да всю армию накормить!.. ну не чокнутая ли, а?!.. Да! точно! безумка! От обстрелов спятила! А я всё равно убила птичку, хоть мне её так жалко было, так жалко, я убивала её и ревмя ревела! Вот, так устроен мир! Чтобы человека накормить, чтобы жил он не тужил, надо обязательно кого-то прирезать, зарубить топором, убить током! А потом — на огне… на безумном пламени… жарить, варить, тушить, палить…
И вот тут и стало происходить такое… такое!.. Я заявилась с курицей на поясе к солдатам. В окопы. Не стреляли. Ни с той стороны, ни с другой. Враги атаку до утра отложили. Я курицу от пояса отвязала и за ноги высоко, высоко подняла. Солдатам — показываю! А они в меня пальцами тычут! Ржут как кони! А я им птичку демонстрирую! Кричу: эгей, разводи костерок, тащи котелок, сейчас супчик куриный сварю, двери радости отворю! Тут же солдатики мои засуетились, костёр развели, прямо в окопе, хворост подкладывают, на меня исподлобья поглядывают, хихикают: ну-ну, юродка ты, приблуда, откуда ты к нам, откуда?!.. и что, курица-то до чего мала у тебя!.. нам на один хамок!.. кто поближе — мясцо сожрёт, кто подальше — косточки обсосёт!.. ну, умора… Бритый мрачный солдат, вся рожа в синяках и царапинах, растопил снег в котелке, водрузил на огонь. Я глядела на пламя. Так я люблю глядеть на огонь. В самое пекло. Ловить танец длинных золотых языков. Они живые! У огня своя жизнь. И огню тоже нужно жрать. Как и человеку. И огонь — питается — не только деревом, углем, торфом. Он питается нами.
Нами.
Мы — куры. Мы — утки, гуси, свиньи, быки. Огонь жарит нас на вертелах, на сковородах величиною с Землю. А мы лежим на раскалённом металле, на полыхающей повсюду почве, нам больно, и мы орём. И некому перевернуть нас ножом-вилкой на другой бок. Мне отец шептал, водя пальцем по жёлтым, ломким, как чёрствый хлеб, страницам древней толстенной книги: мы есть кушанье Бога, и всё, что от Бога — благо, и всё, что от Сатаны, — зло.
А я спрашивала отца, стоя возле него, пьяного, плачущего над старинной книгой, в короткой ночной рубашке, босиком на холодном каменном полу, и стыли ноги, и вымерзала, как на морозе, под вечным снегом, голая голова, и золотые волосы мои покрывались наледью ранней седины: отец, а кто такой Сатана?
И вот я бухнула мою голую курицу в котёл со снеговой водой! А соль, соли-то что, нет у вас, кричу! Соль мне несут. В горсти. Грязная, в земле выпачкана, горсть солдатская. Я подставляю ладони, и в ладони мне соль высыпают. И я солю курицу мою, солю на глазок. И бесится, булькает кипящая вода. Варится варево моё! И я больше не девчонка, а баба! Баба я, и готовлю мужикам куриную похлёбку! И сейчас, вот сейчас кушанье моё будет готово!
Курица в котле раздвинула голые ножонки. Другая чужая, грязная рука швырнула в котёл очищенную луковицу и лавровый лист. Третья незнакомая рука высыпала из кулака горошины чёрного перца. Чудесный запах разлился по окопу! И стали стягиваться люди, люди! Солдаты подходили, офицера раненого на носилках поднесли, мальчишечка-посыльный на костыльке прихромал. И всё тянулись бойцы, всё подбредали, притягивались терпким мясным ароматом, как магнитом! Будто они все были не люди, а железки-закорючки, а мой котел с курицей — громадный магнит! И все к нему прилипали! Сыпались в наш окоп, забивали его жизнями, плотью, выкриками, смешками, разговорчиками, ухмылками, шуточками солёней соли самой, и я слышала, как бились, там, далеко-глубоко, и так страшно близко, под потными просолёнными гимнастёрками, под исподними рубахами, под полосатыми морскими тельниками, под вязаными безрукавками — сердца.
Их сердца.
Их живые сердца.
Пока ещё — живые.
Нет, нет, навек — живые!.. так хотелось мне заорать, но я затыкала себе рот ладонью, помешивала варево, а суп уж был готов, испускал снопы горячего вкусного пара, над котлом кто-то грел захолодавшие руки, красные, как гусиные лапы, и тут началось, я протянула руку, мне в неё вложили острый жгучий нож, я им взмахнула и отсекла у варёной курочки её бедную сочную ногу, и протянула тому солдатику, что ближе всех стоял и так жадно на меня глядел.
И пошло-поехало! Не могу вам даже и передать! Отламываю и даю! Отламываю и тяну! Половник запускаю, в миску плесну — протягиваю — смеюсь — кричу: на здоровье!.. — а мне пустую миску вдругорядь суют! И наливаю суп в неё! И тяну опять! А мне: дай ещё! Даю. Бери, бери, бери! Ешь, пока рот свеж! Завянет, сам не заглянет. Так моя мать говорила. Глядела, как ест отец за голым нашим дощатым столом, суп из рыбьих голов, хлеб из опилок, котлеты из свекольных хвостов, и бормотала: ешь, пока рот свеж… свеж…
А в котле супец мой, из голопузой курочки моей, всё не кончается никак! Я уж сама испугалась! А солдаты всё идут да идут! Издалека кричат: эй вы, туда, ближе к девчонке нашей, к котлу, миску передайте! И — передают, катят пустые оловянные, алюминиевые, латунные миски по головам, по ладоням, по плечам, и до меня докатывают, и я ловлю их, как в цирке, и снова наливаю, наливаю, куски от бесконечной курятины отрываю!
И тут меня прошибло: да ведь это и есть жизнь, ломать и протягивать, когда всё закончилось давно, отдать последнее, когда самому тебе хуже некуда, а если закончится стряпня твоя, птицу твою съедят до костевья — себя протяни! Себя — дай на куски разрезать! Руку разрежь и кровью пои! Сердце вырви своё — и в толпу брось! Ступни свои отпили — и в костёр брось дровами! Напитай всех самим собой, ведь ты и есть хлеб, только не из опилок, а — настоящий! Ты и есть пирог, и начинка твоя — слёзы горя и радости твои! Нечего подать — обними! Руки тебе отрубили — лицом прижмись, целуй неотрывно! Ноги тебе отсекли — тем, что от плоти осталось, танцуй! Пляши — душой! Пой — глазами, если вырвали твой язык! Четвертовали тебя — крепко зажав меж зубов жалкую щепку, пиши на сыром речном песке вековечные письмена!
Да. Вот так накормила я всю роту.
И солдаты подходили и руки мне, малявке, целовали, как взрослой.
А я случайно, ведь не хотела, да взор сам скользнул, покосилась вниз, на подол свой, на коленки: а там, вот чудо, на поясе моём опять моя курица висит. Лапы связаны. Пленница. Вся наново перьями обросла. И крыльями бьёт. На свободу хочет.
Все хотят на свободу. Все.
Никто не хочет жить в клетке.
Никто не хочет быть зарезанным. Изрубленным. Сваренным в котле.
А ведь придётся.
Что с вами, близнецы-братья? Вы спите? На подмёрзлой земле? Нельзя зимой на земле спать. Будете кашлять и задыхаться. А кто из вас Рик, а кто Крик? Я путаю вас. Ну, да это всё равно. Солнце встаёт медленно и лениво. А у меня кружится голова. Я долго шла. Мы шли всю ночь. У меня мозоли сочатся кровью на ногах. Я тоже спать хочу. Если кто из вас услышит, как на башне Дворца трубач трубит в трубу, вы меня разбудите.