«Наша Среда online» — Продолжаем публикацию романа Елены Крюковой «Революция».
ГЛАВА ВТОРАЯ. ДВОРЕЦ
Чёрная паучья фигура скатилась к нам по кривой лестнице.
Человек оказался близко. Кривые ноги, кривая спина. Горбун?
Он ударил Рика быстро и точно. В голову.
Рик упал. Схватился за Кирины ноги. Вцепился, как рак.
Человек набросил на Кирину шею петлю согнутой в локте руки.
Кира беспомощно замахала руками.
«Сейчас меня убьют. Зачем?!»
— Зачем…
— Заткнись.
Он затолкал Кире в рот грязную тряпку, ухватил её под мышки и потащил, и руки Рика оторвались от неё с трудом. Будто её вырвали из земли, с корнями.
Человек волок её вниз по лестнице, Кира мычала, стараясь вытолкнуть затычку языком.
На улице, около подъезда, ждала железная повозка. Человек ногой распахнул фургон. Швырнул туда Киру, как груз, впрыгнул следом, крепко связал ей руки за спиной толстой верёвкой. Захлопнул дверь снаружи.
Она услышала хрип и гул двигателя. Повозка то тряслась по земле, то поднималась и летела невысоко над землёй, и тогда её ход становился ровным и тоскливым.
— А ты думаешь, ты на земле?! Отвечай!
— Я… да…
Боль. Резкая, гроза в голове, слепящая молния вдоль тела.
— Ты в Пекле!
— Но тут нет…
— Чего нет?!
— Огня…
— Будет! Специально для тебя!
Кира стояла на коленях. Ей было непривычно стоять на коленях.
На колени она встала сама. Ей показали железную болванку, и она всё поняла. Завопили: на колени! — и она согнула ноги, сначала присела, потом повалилась на бок, потом её пнули в живот, и она с трудом, медленно, встала на колени.
Она всё равно не смогла бы встать на ноги.
Кровь лилась по лицу влажно, солёно, как с хвоста рыбы — родная вода, в неё рыба больше не вернётся, в красный родной водоём.
Она видела сквозь заплывшие кровью глаза, как в помещение вносят железный длинный ящик, весь дочерна обгорелый, ставят напротив неё, как внутри ящика разводят огонь. Она подслеповато, трудно глядела на золото-красные языки, сначала робкие, потом длинные, тягучие, рваные, яростные, достигающие до потолка.
Под потолком горела странная древняя лампа. Похожая на прозрачную грушу.
Киру окружали старина, разруха и ужас, а она видела только огонь.
Она знала, для чего огонь.
— Где… мы…
Она знала: надо говорить.
«Может, я их заговорю. Может, они сжалятся».
— В Пекле, я сказал! И почему «мы»?! Мы нигде не пребываем! Мы и есть Пекло! Мы!
«Мы — Пекло. Это надо осознать».
Под черепом туго, скрипяще ворочались красные лохмы неведомых мыслей.
— Мы сегодня! Сейчас! Мы — нынче! Здесь! И мы — всегда! Ты думаешь, люди жили-жили, не тужили, и вдруг избавились от Пекла?! Затолкали его в карман, подмышку?! Бросили в пыльный угол?! Закопали в земле?! Прошлых войн нет! Прошлой жестокости нет! Есть они — только настоящие! Здесь и сейчас! Поняла?! Не слышу. Поняла?!
Удар по лицу. Крепкий.
Кире показалось — хрустнула лицевая кость.
Лицо её всё вздулось синими, лиловыми сугробами, кровь текла, это таяла, с ней прощалась её детская, давняя зима.
Она нащупала языком во рту выбитый зуб и выплюнула его.
— Поняла…
«Они говорят — настоящее. Но ведь есть — будущее».
— Зачем… вы меня…
— Гляди на огонь! В Пекло!
Человек с паучьими ногами, с лицом как шерстяная маска, сунул в огонь сухую ветку, и, когда она запылала, поднёс пламя к лицу Киры.
— Жри!
«Они говорят на нашем языке, а будто на чужом».
Кира смутно понимала разорванную на лоскуты, лающую речь.
«Сейчас мне опалят лицо. Огонь. Ожоги. Вздуются волдыри. Вытекут глаза».
Она хотела открыть рот, чтобы прикинуться, будто выполняет приказ, а на деле ещё крепче, в нитку, сжала его.
Вместо рта — нить. Суровая нить. Незримый замок.
«Я больше им ни слова не скажу. Всё равно всё скоро кончится».
Кривоногий поводил огнем по Кириному лицу. Подпалил ей волосы. Запахло жжёной костью.
— Ты — для нашего настоящего! Не для будущего! Убиты наши люди. Послужишь им!
Он бросил горящую ветку в жаровню.
— Чем…
На губах росли пытальные пузыри, их заливали кровь и слёзы.
— Собой! Ты наш пирог! Мы отрежем от тебя кусок!
— Кусок…
«Я просто сижу внутри железной капсулы. Капсула сейчас улетит отсюда. Взмоет в небо. Из железа будет бить огонь, а мы с моим любимым будем вне огня. Мы улетим. Мы уже улетаем. Смерть, это когда просто улетаешь от страдания, и всё. И больше ничего».
— Что ты поёшь?!
Она сама не чувствовала, что — напевает.
Мать никогда не пела ей никаких колыбельных песен. Это была её песня. Только её. Больше ничья в целом мире.
— Слёзы… Пекло… Солнце далёко… Одиноко… одиноко…
Паучий человек налепил ладонь на её рот. Кира ощутила губами грязную, вонючую шерсть беспалой перчатки.
— Давайте… скорее…
Голос ниоткуда раздался под голым потолком:
— Повремени. Сейчас нельзя. Она должна отлежаться. Тогда приступим.
Паучий человек взял её за шкирку, приподнял, толкнул в спину, она сделала два шатких шага и подпиленным деревом свалилась на матрац.
Огонь полыхал в жаровне. В темнице стоял холод, и догорающий огонь хоть немного нагревал пахнущий кровью воздух.
Из углов доносились дальние крики. Это звучали крики всех, кого мучили в этом застенке.
«Люди жестоки, как встарь. Люди не стали добрее. Не станут добрее. Редкие люди добрые. Вот моя семья, она доброй была. Вот Рик добрый. А я? Я — добрая? Если я желаю, чтобы мои мучители вдруг умерли, добрая — я? Или нет?»
Под тяжёлыми медными веками Киры носился, мелькал огонь, губы уродливо вспухли в метинах ожогов, во рту собиралась кровь от выбитого зуба, и она лежала на матраце на боку и то и дело плевалась кровью, и слюна и кровь растекались по бетонному полу темницы; Кира открывала уже чужие глаза и смотрела на потёки и разводы, на серый крысиный бетон; не в силах смотреть, опять глаза закрывала.
«Я ещё живая. И ещё немного буду живая».
Рик стоял на ночной улице. Поздняя осень, светает не скоро.
Он покачивался, и его могли принять за пьяненького, он так и рассчитывал — если к нему прицепятся, прикинуться весёлым и хмельным, ну, будто бы с вечеринки возвращается, а что, веселиться не запретишь.
«От меня не пахнет пьянящим напитком. Обман тут же раскроют. Поймут, что я участник неведомой драки, заберут в Дом Наказаний».
Очнулся он быстро, а Киру уже уволокли, и никого не наблюдал он в округе, чтобы расспросить: видели, не видели такого кривоногого, горбатого мужика с девчонкой на плече.
«Кира наверняка без сознания. Он наверняка тащит её на себе».
Рик трудно, заплетая ногами, двинулся по улице, внимательно оглядывая окрестность.
Висок ныл. Чуть выше виска.
«Если бы ударился виском об острое — верная смерть».
Ему была нужна жизнь.
И нужна Кира.
Он ни минуты не верил, что найдет её.
«Её могли увезти. Увезти далеко. Всё бессмысленно».
И тут, на непроглядной улице, увешанной ожерельями огней после бомбёжки, в кострах, что разводили люди, сжигая в них мебель и мусор, согреваясь в осеннюю ночь, он стал думать о том, о чём раньше не думал никогда. Пекло, что такое Пекло? О нём все знали, но никто о нём не говорил. Иногда говорили: тайком, шёпотом, людям, которым доверяли. Верить нельзя было никому, а шептали всё равно. Пекло — это подвалы, ямы в земле, в них держат людей и животных скованными, связанными, и тех и других режут: зверей — на живое мясо, о нём уже все забыли, и продают тайно, втридорога, а людей — просто из удовольствия причинять другому муку.
Сотворение страдания — наслаждение, он только теперь это понял. Человек мучит зверя, мучит человека не потому, что воюет с ним, мстит, наказует. Он терзает другого, чтобы явить себе праздник. Власть свою ощутить и правоту. Этот ужас правдив. У наслажденца своя правда, и она внутри жестокости, как желток в яйце.
Есть люди, он понял это, которым надо мучить не одного, не двух людей, а целые толпы. Это владыки. Они прикрываются благородными призывами, малюют их яркой краской на широких, как реки, тканях, напяливают царственный плащ миротворца — и ведут свой народ умирать. Раньше много владык по всей Земле царило; десятки или сотни, не сосчитать, это когда было очень много стран, не счесть, и в каждой восседал свой владыка, он сидел во дворце наверху, на людской горе, сложенной из истлелых костей и живых тел, видел сверху всё и управлял всем. И люди, жители, слушались его; и выполняли его приказания; и восхваляли его; и пели ему песни.
Столкновение одного народа с другим называлось — война. Это все знали века напролёт, и Рик тоже знал. Но теперь на Земле один народ. Все народы века назад перемешались, и никто уже не знает, кто он — немец или колумбиец, индиец или эскимос. Один земной народ. И один Владыка. И вроде воевать не с кем, прикинь, Рик, не с кем воевать-то. Ну ты сам подумай.
И он думал. В голове гудело. Будто вокруг него гудела тьма обезумевших железных повозок. Тогда почему же бомбы? Смерти? Кровь?! Кострища эти уличные…
…только два пути, на которых всё равно ждёт смерть.
Первый: война Владыки со своим народом.
Народ ведь тоже может быть грешником. Он может перед Владыкой провиниться.
Тогда надо народ хорошенько помучить: иных казнить, иных бросить в тюрьмы.
Второй: народ может восстать против Владыки.
И Владыка может провиниться перед народом.
Но ведь вся Земля! Вся!
«Пла-не-та», — сами, по слогам, произнесли разбитые губы, тихо.
А что сейчас? Война или Революция?
Война. Революция.
У них сейчас одно лицо.
Пекло, о нём и Владыка знает. Круги, мрачные и огненные, спуск к тайному нутру Земли, туда, где пребывают лишь мертвецы, и даже корни жалких последних растений не досягают его пределов, путь к сокровенному земному ядру идёт через пласты бредовых стонов, горько-солёные слои страданий, через угольные копи довременного ужаса. А мы-то — во Времени. Час приходит, мы покидаем мир и думаем: вот смерть, она нас от страданий освободит! Не тут-то было! Веришь ты в забытого Бога, или не веришь, на это наплевать, главное, там, за порогом смерти, тоже жизнь, хотя, живя на земле, ты это рьяно отвергал. Есть горы из камня, а есть горы из людей. Из людских тел. Куда деваются в посмертии тела? Кто их бережёт-стережёт? «На крылечке серый кот, серый кот… Пусть он Рика бережёт, стережёт…» — вспомнил он материну песню у изголовья его крошечной колыбели. У отца тогда было две руки, и он сам смастерил сыну кроватку, они тогда жили в деревне, и отец безжалостно срубил большое толстое дерево во дворе, распилил его на части круглой смешной пилой, малютка Рик вдыхал запах свежеспиленной древесины и кривил губёшки в захлёбном плаче: отец, ведь оно было живое, на нём шелестели листья, они пахли духами матери, липкие, нежные. Потом мать, чтобы заснул сынок крепче, качала его в кроватке взад-вперёд, отец поставил колыбельку на колёса, и Рику казалось, он всё время ехал куда-то.
Тела гниют, а души живут. Притом они всё чувствуют, слышат и видят, как если бы они опять пребывали в телах. Брось, это фантазии!
А где ты сейчас, фантазёр?
По-настоящему или понарошку украли твою любимую, уволокли?
Если понарошку, зачем ты идёшь её искать?
…если вы оба умерли, к чему все усилия. Прими смиренно судьбу. Не рыпайся.
Не режь собой пространство. Не иди. Застынь.
Рик застыл.
Из предзимнего хлада на него надвинулся сначала лоб. Набыченный, грозно вперёд наклонённый, подо лбом небритые щёки в синей щетине. Потом на лице загорелись глаза. Они горели нехорошим светом, враждебным. Потом Рик, в потустороннем мерцании фонаря, различил ремни, охватывающие грудь чужака, мертвенный блеск заклёпок, пряжку ремня, заляпанные грязью сапоги.
Прохожий сделал шаг к Рику и тоже застыл.
Так стояли, две ледяные статуи, слепо глядели друг на друга.
Рик ощупывал глазами лицо и руки мимохожего мужчины. Ночь. Опасное время. А у него с собой ни ножа, ни иного оружия. Только два кулака. Ещё ноги.
— Жив?
Вопрос вырвался сам собой. Прохожий сильнее, упрямей наклонил голову в нахлобученной на лоб пятнистой шапке.
— Как видишь.
— Ты кто?
— А ты кто?
Рик недолго думал.
— Ищу мою девушку.
— Она под бомбёжку попала?
— Её похитили.
— Ух ты!
Похоже, мужик в пятнистой шапке даже странно возрадовался этому. На синее колючее, квадратное лицо взбежала усмешка.
— Чему радуешься? — мрачно спросил Рик.
— Ничему. Тут недавно фургон притормозил. Оттуда девку выволокли. Вот туда потащили.
Небритый показал на дом без окон, за каменным забором, высотой в два человеческих роста.
— Давно?
— Да нет. Пару минут назад. Фургон-то, вон он стоит. А девка твоя точно внутри этой домульки.
Рик сжался в кулак.
«Надо всё делать быстро».
— Где вход в эту черепаху?
— Ворота, вон, но они закрыты, это понятно. — Небритый хохотнул. — Перелезть можно, если ты ловкий.
— Подсади!
— Ну ты и…
Рик уже шёл к забору, небритый за ним.
— Ты, стой, у тебя оружие есть?
— Нет.
— На. Держи.
Небритый протянул самопальный огнестрел.
— А ты как же?
— Никак. Не твоё дело.
Рик сжал его плечо, благодарил так. Потом мужик сел на корточки, Рик вскарабкался ему на плечи, мужик медленно поднялся, выдохнул: ну тяжёлый ты, гиря с ушами, — Рик уцепился за каменный край ограды и через неё перевалился.
— В порядке? — выдохнул мужик.
Рик, лежащий на земле, ощупал себя, не сломал ли чего, поднялся на ноги.
— Спасибо, — тихо сказал он немому камню.
Он не помнил, как и куда катилось Время. Времена налезли друг на друга, сместились. Смешались, и невидимый повар месил их толстыми грубыми руками, шлёпал тесто по тёплому заду, рвал на куски, раскатывал на занозистой доске.
Крался к безглазому дому; шёл вдоль стены, выискивая, где тут может вдруг загореться окно; оно засветилось пыльным, неверным светом над его головой; поднял голову, оценил высоту. В стене виднелись выемки, вмятины. Слишком маленькие, ненадёжные, чтобы воткнуть туда ногу, даже босую. Сдёрнул башмаки. Голые ступни сверкнули в ночи. Мраморно белели на сгнившей опавшей листве. Вокруг дома росли деревья. Редкость, живое дерево в городе. Поглядел на ближайшее. Верхушка чуть дотягивалась до светящегося во тьме окна. Рискнул. Полез, неуклюже, по-звериному обхватывая руками и замёрзшими ногами тонкий гладкий ствол. Долез до ветвей. Упираясь ногами в развилку, протянул руку; ощупывал карниз; двумя руками уцепился. Повис. Проклял сам себя.
«С такой высоты упаду, не разобьюсь, но руки-ноги переломаю».
Глядел в окно. Стекло отсвечивало. Внутри никого не видел. Темно. Нашарил ногой ямку в стене, упёрся, на руках повыше подтянулся рывком. Комната пустая. Матрац в углу. Человек лежит. Женщина. Спиной к нему. Кира. Да. Он узнал её по затылку. По светлой тощей косёнке, наспех, небрежно заплетённой, растрепанной. Почему волосы красные? Кровь. Она лежит в крови.
Обозлился. Пламенем потроха залило. Локтем двинул в крест старинной рамы. Она вылетела на удивление легко; звякнуло разбитое стекло; влез в комнату, обдирая о стеклянные зазубрины одежду, раня лицо и руки, боли не чувствовал, длинные красные полосы ползли по щекам, по запястьям; рухнул на пол из окна с грузовым, равнодушным шумом, так тюки валятся на пристань с торговых кораблей, так бросают наземь подъёмные краны, размыкая усталые железные челюсти, набитый тяжестью жизни короб. Лежал. Слушал. Тишина. Женщина в углу на матрасе стонет. Ей больно. Подкатился к ней, с боку на бок, с боку на бок. Прикатился. Уткнулся лбом ей между лопаток. Ведь это же чудо, чудо, что тот, небритый, квадратный, ночной бродяга, указал ему, где Кира, подсадил на забор да ещё всучил огнестрел. Самоделка, ясно. Но это уже всё равно.
— Кира. Это я. Не бойся. Я, я. Кира. Тише.
Перестала стонать. Замерла. Прислушивалась. Поняла.
Перевернулась. Теперь глядела на него.
Теперь они глядели друга на друга.
— Времени нет. Давай. Скорее.
Помог ей подняться. Подвёл к окну.
— Я спрыгну, а ты прыгнешь потом, я тебя поймаю.
Кивала, мелко-мелко, часто-часто, так птица трясогузка трясёт хвостом, он мальчонкой видал в деревне.
Не мог смотреть ей в лицо, распухшее, страшное. взялся за раму обеими руками, высадил её окончательно. Время сжалось в бешеные мгновения; вернее, времени уже не было; никакого, ни прошлого, ни будущего, и настоящее ускользало раненой рыбой; руки дрожали, перекинул себя через подоконник, как вещь, прыгнул, удачно, спружинил ногами. Протянул руки вверх, выше, выше. Видел Киру в разбитом окне. Показалась ему картиной. Такой он любовался однажды, ребенком, в деревенском доме, у соседа-пчеловода. Отец объяснил ему: это нарисовано красками на холстине. А теперь такие рисуют, спросил. Да. Обученные люди рисуют их для Владыки. Для его Дворца.
Ничего не говорил. Молчал, подняв руки, ждал. Поняла, надо спешить; могут их увидеть, и тогда оба исчезнут с земли, и, может быть, узнают, куда насовсем уходят люди. Видел, как ей было тяжко взобраться на подоконник. Сидела, бессильно свесив ноги, будто любовалась ночным небом. На самом деле неистово дрожала, всё внутри неё сотрясалось, вместо сердца бил крыльями мотылёк. Он не хотел сгореть в огне.
Прыгнула, поймал её, прижал к себе и так нёс до забора. Она, её плечи, его ноги у неё на плечах, лежит животом на заборе, тянет руку, она хватается, лезет, морщится от боли, всё молча, быстро, дыхание хриплое, жизнь одна, и надо успеть. Спасти её. Прожить её.
Лежал на краю пропасти. Сжимались руки. Обхватил её крепко, чтобы не ударилась, не так больно было падать. Упали. Вдвоём.
— Ты цела?
Кивнула. Им казалось, они побежали, а на деле плелись, друг друга поддерживая, обнимая; сзади выстрелили, мимо; Рик выхватил огнестрел из кармана, обернулся и выстрелил — раз, другой, третий. Крик прорезал ночь. Они оба упали, покатились по земле, обнимая друг друга, к ним прилипала грязь и разлапистые осенние листья. Поползли. Ещё стреляли в них, ещё, ещё. Ползли, и Рик животом ощутил выгиб крышки водостока.
— Кира. В люк. Быстрее.
Первой опустилась в подземную тьму она. Он — потом. Пуля цапнула его. Плечо ожгло. Он уже весь влез в люк, наружу торчала лишь голова. «Сейчас голову пулей разнесут, и как Кира одна тут будет, на земле, на Войне». Ещё одна пуля оцарапала шею. Кира трогала его за ногу, пока он обратно крышку люка задвигал.
Лезли внутрь земли по незримой арматуре, по невидимому проржавленному скелету городского водоканала. Внизу, под ними, мрачно, погибельно шумела вода.
— Мы… не утонем?..
— Нет. Мы должны найти путь. Под землёй. Мы выйдем из-под земли. Я тебе обещаю. Все подземные ходы так прорыты, что выход есть всегда.
И он вёл её за собой, где тащил её волоком, где взваливал себе на спину, где давал ей самой передвигать ноги, улыбался ей ободряюще, и она в ночи не видела его улыбки, а то бы возрадовалась ей, — под землёй плохо пахло, грязью и тиной, страшными мёртвыми рыбами и замшелыми раками, пахло вот тут горелым, затлелым, а там сырым, гниющим; пахло разъятой жизнью и жизнью предродовой, плацентой Времени, кашей, военной, из обгорелого котла; и всё сильнее пахло волей, воздухом и простором, воля была уже рядом, там, наверху, над их медленно движущимися во тьме телами, ещё немного оставалось до неё, ещё немного боли, несчастья, смерти, — и вот-вот наступит оголтелая, всепоглощающая жизнь, её не вычислить, не предсказать, она сама явится, без спросу, а мы, мы её провозвестники, мы верили в неё, мы кричали о ней, пусть никто нас не слышал.
— Кира! Скоро! Я вижу свет.
— Я тоже!
Над их головами, в надводной, колышущейся тьме возник сновидением перламутровый туман. Их ноги чавкали в грязи. Они шли, держась за железные скобы, вбитые в камень там и сям. Переходили по железным мосткам через поток. Свет усиливался. Вот лестница. Надо лезть. Вверх. Всё вверх и вверх. Полезли. Кира сорвалась, упала прямо в мутную гнилую воду. Вода понесла её, как щепку. Рик отчаянной обезьяной рухнул за ней, ногами пытался нащупать дно, дна не было, плыл в грязной смрадной жиже, подхватил Киру под мышки, выволок из бездны, поставил на ступеньку. Теперь она лезла впереди, а он сзади, чтобы поддержать, если вдруг опять оступится она.
— Рик! Тут крышка! Тяжёлая! Не подниму!
Стояли оба на стальной узкой ступени, менялись местами, Рик поднатужился и приподнял крышку люка.
— Вылезай.
Кира выволокла себя наружу из варева тьмы. За ней, с усилием отодвинув чугунный люк вбок, вылез Рик. Занимался рассвет. Слабое свечение. То ли ночной город казняще горел, то ли милосердное солнце готовилось к первому поцелую несчастной Земли. Оба лежали на земле, будто бежали, споткнулись и упали навзничь, земля под спиной, раскинь руки, земля везде, живая земля, почва, а может, они уже не в городе, а в деревне, и сейчас к ним навстречу выбежит маленький Рик, пощекочет их золотой щепкой, осколком живых дров, только из-под топора.
— Где мы…
— Отдышись.
Он медленно поднялся с земли. Весь в грязи, будто его в грязи выкупали, в прилипших осенних листьях, они облепили его с головы до ног, и он стоял в лучах сиротского рассвета, будто в военной пятнистой амуниции. Небо чистое. Самолётов нет. Может, атака приснилась? Так мирно кругом. Так нежно. Живи не хочу.
Прислонил ладонь ко лбу. Они вылезли из люка в красивом месте. Огромный сад, уже все листья опали. Кривые яблони. Малорослые вишни. Голые, замёрзшие. Кира лежала с закрытыми глазами. По её залитому кровью, обезображенному побоями лицу бродила лёгкая, как тёплый ветер, сумасшедшая улыбка.
— Как ты меня нашёл?
— Ну, я не знаю. Один мужик подсказал.
— А он откуда знал… что я… это я…
— Не знаю. Знал, и всё. Догадался.
— Рик. Я… пить хочу.
— Сейчас сообразим.
Он медленно поворачивался кругом. Небо наливалось густо-жёлтым туманом. Рассвет не был мирным. Он был зловещим. Пекло, шептала Кира, Пекло, мы внутри Пекла. Почему здесь так тихо? Где мы?
Рик повёл взглядом вбок и вдаль — и увидел.
Далеко, на горизонте, стоял Дворец.
Настоящий Дворец. Громадный. Окна зеркальные. Отражают небо и голый осенний сад. Колонны, скульптуры на крыше. Арки. Балконы. Балюстрады. Забытая лепнина. Рядом с торчащей в небо трубой — купол: там телескоп, звезды наблюдать. Весь сияет, переливается: за окнами люстры горят, а может, галогенные лампы, а может, древние свечи; брызжет мёдом, льётся золотым, синим, алым молоком роскошный свет. Шёлк радости. Вспышки веселья. Музыки не слыхать, а она есть. Да. Роскошь. Роскошью от Дворца тянет, Рик чувствовал её винный запах. После гнилой, угрюмой, вонючей воды под землёй запах роскоши нагло бил по лицу: так хозяин бьёт слугу, пощёчины ему раздавая, а он должен руку господина ловить и целовать.
— Кира! Дворец!
Она разлепила глаза.
— Какой Дворец?
— Вон же! Вон!
Она села на земле. Горбилась. Дрожала. Руки под мышки засунула. Холодно. Её облапил запоздалый озноб — страха, горечи, ужаса.
— Вижу!
— Идём туда! Там люди! Они нас обогреют… спасут!
Кира прищурилась.
— Откуда ты знаешь? Сейчас все друг другу враги.
— Богатые всегда добрые!
Кира закрыла лицо ладонями. Её спина сотрясалась. Она смеялась.
Он едва это понял.
— Что ты хохочешь?! Ты хочешь здесь сдохнуть?! От холода, голода?!
Отняла руки от лица; он поразился мудрости и нежности лица её, в рисунках крови, в пятнах засохших слёз.
— Дай руку!
Рик протянул руку и рывком поднял Киру с сырой, заиндевелой земли.
И она тихо сказала:
— Идём.