«Наша Среда online» — Завершаем публикацию романа Елены Крюковой «Революция».
Часть первая
Часть вторая
Часть третья
Часть четвёртая
Часть пятая
Часть шестая
Часть седьмая
Часть восьмая
Часть девятая
Часть десятая
Часть одиннадцатая
ОБРАТНЫЙ ХОД ВРЕМЕНИ. ВОЗВРАЩЕНИЕ
Любимый. Я забыла. Всё забыла. Память — не старая фотография. Не положишь её в мешок, в карман. За пазуху. Не откроешь ею засовы. Память — это забвение. Невозможно понять, когда память становится забвением. Я забыла, одна я глядела на горящую Землю, когда мы улетали, или с тобой. Ты всегда со мной. Лежишь неподвижно. А я говорю с тобой. С тобой, как с собой. В каком мы пространстве? Нет пространства. В каком Времени? Нет Времени. И не было никогда. И я его уже никогда не вспомню.
Ты говорил мне однажды, там, на Земле, еще до Революции: мы думаем, что живём в видимом, осязаемом, настоящем, на самом деле мы наблюдаем только часть настоящего мира; и никто, ни Бог, ни царь, ни мудрец, не поручится в том, что этот мир такой, каким мы его видим. Мало ли что мы можем видеть! Вот сны; мы же их видим? Видим. И они такими настоящими бывают! А бред безумца? А пьяные видения? А прозрения пророков? Ты сама говорила мне, что тебе снятся вещие сны. А может, я тебе снюсь?
И тогда я обхватывала тебя рукой за шею и целовала так крепко, как могла. Ты отбивался со смехом. А потом сам меня целовал. И я кричала? ну что?! Ну что?! Настоящая я?! Настоящая?!
Огни, огни по всей Земле. В круглом стеклянном окне ракеты — планета. Она — нам — снится? Или всё на самом деле? Нет Времени. Нет гибели. Нас лишь двое в бесконечности. Рик, ведь это смерть. Ты умер, а я умираю рядом с тобой. Нет! Не хочу! Ведь мы с тобой через такой хор смерти там, внизу, на Земле, прошли! Собой горящую Землю пропахали! Не может так быть, чтобы в небе нас не стало!
Я помню эти огни. Огни. Пекло вырвалось наружу. Земля обратилась в Пекло. Её будто завернули всю, от макушек полюсов до потного пояса экватора, в сумасшедшее красное знамя. Ночной дозор не уследил. Рик! Когда ты потерял сознание? Возможность мыслить, улыбаться, утешать меня, если я плачу? Не помню. Помню: летим. Знаю: мне не нужна еда. Запасы воды со мной: моё святое озеро, где моя голомянка играет. Не знаю, когда сплю. А когда бодрствую. Отец, пьяненький и добрый, с широкой, бессмысленно-ребячьей полночной улыбкой, читал мне на ночь из толстущей книжищи, обтянутой исцарапанной телячьей кожей: «Бодрствуйте и молитесь». Что такое молитесь, спрашивала я и медленно, сладко засыпала. Отец качал мою кроватку и бормотал, и пел, и снился мне.
И мы с тобой не спали, когда садились в ракету; и мы с тобой, бессонные, улетали неведомо куда, а зачем — не знали; не лучше, не легче ли было разделить со всем народом общую огненную участь?
Я никогда не думала, что открытый Космос так красив. Красота Космоса надвинулась на меня и засыпала меня всеми звёздами, кометами и планетами, я провожала глазами каменные слитки астероидов, искала невооружённым глазом громадные, горящие звёздные острова и находила, и дивилась им, так мощно, переливчато сияли они в густой, беспроглядной черноте. В чёрном круге иллюминатора Космос восставал передо мной всеми световыми иглами и алмазными столбами; он творил свою Революцию, он всегда был — ярость и Пекло, сила пламени и хороводы огней. Царство огня! Я не могла его осмыслить, для этого мой ум был слишком робок и жалок; я могла только восхищаться им, соглашаться с его вечным, незыблемым бытием. Ты уже не шевелился, Рик, ты замер; ты тихо лежал, и я не смела тебя трясти, толкать, будить; я смирилась с твоей неподвижностью; пусть так, шептала я себе, пусть безмолвие и мороз, пусть тело — лёд, а душа обратилась в сон и снится мне; я гляжу твоими глазами, плачу твоими слезами, дышу твоею душой. Я — это ты. Ты — это я. Любовь — это не я, а ты.
Для чего тебе, спящему, моя бессонница? Ведь в Космосе, пока летим, всё одно и то же: звёзды, звёзды, огненные шары; небо, небо, чёрный его ковёр; жизнь, обращённая в смерть; смерть, которой века напролёт снится жизнь.
Ты спишь, ты не чувствуешь радости и боли. Значит, я могу здесь и сейчас лишить нас тех чёртовых печатей, что вживили в нас там, на Земле. Спи, лежи, не шевелись! Вот нож, ах, это маленький ножик для чистки фруктов, я им выколола око Владыки там, во Дворце; во сне или наяву, до сих пор не пойму; откуда нож здесь, со мной? Со мной здесь многое из того, что я не помню. Забыла. Память моя, я прощаю тебе. Нож у меня в руке. Это так просто — разрезать плоть свою. Разрезала же я себе руку, когда заталкивала под кожу красную звезду с голосом отца. Да, вот он, шрам. Метка земная. Когда я истоскуюсь по тебе, отец мой, я рассеку ножом руку и вытащу звезду памяти. И ты опять будешь говорить, говорить.
Взмах руки. Взмах ножа. Полоса разреза.
Больно! Мне — больно. Я ещё — чувствую.
Сначала запястье. Кровь течет прямо на пол.
Когда в ракете появилась тяжесть? Пол, потолок, этого ещё так недавно не было.
Я забыла, что это ракета. Может, это наш дом. Наш небесный гроб. И мы летим не в небесах, а под землёй. Нам просто кажутся звёзды. Планеты — мираж. А веки тяжелы, и они опущены на свободу и радость зренья. Что я вижу? Что вынимаю из взрезанной мышцы?
Вот она. Метина Владыки. Железные родинки, что проросли у всех на телах.
Но душу, душу-то он ведь не мог, не смог заклеймить.
На что похожа эта чёртова железяка? На крошечное, почти невидимое сердце. Да. Она в форме сердца. Вместо сердца. Когда-нибудь, так было задумало Тем, Кто, настоящие наши сердца остановились бы, а заработали эти. Вот эти. И они командовали бы нами. И мы бы слушали их биение; и подчинялись им. Без слов. Без слёз. Смиренно. Чётко. Железно.
Теперь — висок.
Здесь?! Выше. Чуть выше. Да, тут, где под кожей неощутимый выступ.
Разрез. Я же всё-таки дочь врачей. Я представляю: это не моё тело. Я делаю операцию. Другому человеку. Только нет иглы и кетгута, чтобы рану зашить.
Кровь потоками заливает лицо. Течёт на брови, на веки. Ничего не вижу из-за льющейся крови. Ресницы слиплись. Копошусь пальцами в ране. Вот. Вот!
Выдираю железное сердце изо лба.
Жизнь, здравствуй. Я с тобой.
Перевязываю себе лоб и руку. Бинты нашла в корабельном шкафу.
Там же, где лежал дворцовый маленький нож.
Ты запомнишь, что ты сейчас сделала?
А что ты должна сделать, знаешь?
Я встаю на колени перед тобой, Рик. Как мирно, спокойно ты спишь. Ты только не дышишь. Это неправда; ты дышишь, это я дыханья твоего не слышу. Оно такое тихое, как снегопад. Ты сильный. Ты выжил в темнице Того, Кто. Я избавлю тебя от его печатей.
Разрезать руку. Разрезать лоб. Вытащить поганые железки.
Перевязать раны.
Это счастливые раны, Рик. Они на счастье. На свободу. Ты свободен от железного насилия. От клейм всемирного Пекла. В какой мир мы летим?
И долетим ли?
Пусть не долетим. Умрём свободными.
Я так хочу жить, Рик! Жить и любить тебя. Ведь у нас ещё не родился ребёнок! Скажешь: а если мы тут, в железной скорлупке, всю оставшуюся жизнь проведём, и состаримся тут, и поседеем, и навек закроем глаза перед этим круглым, в вечность, стеклянным окном? Окно — рыбий глаз. Ракета — летучая рыба. Плывёт. Океан распахивается, стальная рыба носом разрезает проклятое пространство и возлюбленное Время. Рыба будет плыть и плыть, роняя звёздную чешую. И я буду питаться звёздным светом и пить собственные слёзы, а ты будешь всё так же лежать, лежать неподвижно и строго, и я буду трогать тебя рукой, освобождённой от печати Владыки, сонно, забвенно, и я буду целовать твой шрам во лбу, и ложиться на пол корабля рядом с тобой, и закрывать глаза, как ты, и не дышать, как ты. Сколько времени мы так продержимся? Не знаю. Я буду, наверное, умолять неведомого Бога, чтобы он у нас обоих отнял жизнь одновременно. И навсегда.
…и забыла я, сколько пронеслось Времени и сколько сгорело пространства, пока мы летели, всё летели и летели.
И однажды, не упомню, когда, всё остановилось. Внутри корабля настало царство Ничто.
Ничто не двигалось, не дрожало. Не текла кровь в жилах. Не билось сердце меж рёбер.
Ничто не звучало: ни дыханье, ни гул забытых двигателей.
Ничто не сияло снаружи и не светилось внутри.
Тьма и свет смешались, сместились. Цвет исчез. Я вздохнула, и мир замер на вдохе, превращаясь в Иномирие.
Я хотела шепнуть тебе, Рик: мы оба умерли, — и не могла.
Знаешь, я не могу ничего. Ничего. Я бессильна. Всё, что летело, застыло. Замёрзло. Может, мы уже в открытом Космосе. Отец говорил мне когда-то: там безвоздушье, там человек не дышит и не мыслит, застывает глыбой льда, и от него отламываются ледяные ноги, руки, отваливаются прежней плоти снежные куски.
Где мы, любимый?
Пусть мы будем где угодно.
Хоть в Царстве Мёртвых.
Старуха Вита бормотала мне старые сказки. Когда люди умирают, шамкала она, они воспаряют, из них на свободу вылетают их души живые, и они поднимаются вверх, всё вверх и вверх, и оказываются высоко в небесах, и по небу летят, песни поют, а люди внизу думают печально, что вот они все умерли, их родные и близкие, и никогда больше не воскреснут, а кто же там так сладко поёт, за облаками? Это ангелы, шептала Вита беззубо, ангелы, ангелы.
Я жила с тобой, любимый. Я бежала по огненной Революции с тобой, и я осталась в чёрном Космосе с тобой. Кого благодарить?
Спасибо, Господи.
Господи! Я не знаю, кто Ты. Мне никто не сказал никогда. Я не верила в Тебя.
И только здесь, в бесконечном полёте, я поняла Тебя.
Ты рядом? Близко? Ты во мне.
И я в Тебе.
Это как любовь. Как у нас с тобой, Рик.
Я молюсь Богу. Я не умею. Губы сводит последним морозом. Космос не простит и не выпустит. Звёздное Пекло — последнее Пекло. Так суждено. Но, пока мы не сгорели, давай я — помолюсь! Ведь это оказалось так просто! Я и не знала! Не губы шевелятся! Сердце! Дрожит и плачет! Моя любовь, ты со мной; мой Бог со мной; пожалуйста, ну пожалуйста, ну я очень, очень прошу Тебя, сделай так, чтобы мы вынырнули из ледяного Ничто снова в живой, горящий мир! Пусть этот мир будет нашей новой борьбой! Нашей смертью, новой мучительной болью! Всё равно! Нам уже всё равно! Мы её знаем, боль! Мы к ней привыкли! Но мы знаем и любовь. Верни нам любовь! Верни — жизнь! Верни — Землю!
Землю страдания… и Землю любимую…
Кто мы? Мы — Земля!
И мы с тобой… любимый… насквозь — Земля…
Земля — мать. Моя — мать. Наша — мать.
Неужели нам её никогда не обнять?
Верни, верни… Боже… верни…
Огни… в черноте — безумные — огни…
И я, Рик, я не поняла, когда ракета высунула нос из бесстрастной пустоты, вынырнула, выскользнула на поверхность мира, как из глубин таёжного озера рыбка-голомянка; она снова стала лететь, набрала скорость, звёзды замелькали вокруг, полетели ёлочными разноцветными шарами пляшущие планеты, играли и кувыркались во Вселенском хороводе, и я снова глядела в круглый иллюминатор и видела, видела!
Я — видела — наш — Мир!
Наш — родимый — сверкающий Космос!
И тут я не удержалась. Затрясла тебя за плечо!
Рик, Рик! Просыпайся! Поднимайся! Вставай!
Это снова свет! Белый свет!
Мы родились!
Мы были мертвы и ожили!
Мы Царство Мёртвых покинули!
А кто нас оживил?!
Кто нас сбрызнул сначала мёртвой водой, потом живой?!
Ох, не знаю… А может, знаю… Да сказать-то стыдно, стесняюсь… Ведь в Него никто теперь не верит… Бог!
Настоящий Бог. А не тот, что весь век называл себя Богом.
Рик. Летим вперёд. Нас тянет, тянет вперёд. Могучая сила. Нельзя ей противиться! Что впереди?!
А там круглый бок. Выгиб мощной планеты. Неведомой. Незнаемой. Где мы?!
Планета всё ближе. Она окутана шубой облаков. Несётся в пространстве влажным сияющим шаром. Ближе! Ближе! Мы упадём на неё. Я не хочу разбиться! После того, как мы воскресли — не хочу умереть ещё раз!
Не все мы умрём, но все изменимся.
Так отец читал из той толстой, незабвенной книги, одетой в телячью кожу. Я вспомнила.
Я много чего вспомнила.
Я — всё — вспомнила!
Рик! Это чужая планета! Мы перепрыгнули миры!
И вот новый свет. Новая жизнь! К прежней возврата нет! И не будет!
Ты рад?! Доволен?! Что ты лежишь?! Молчишь?! Ты же теперь живой! Живой!
Не притворяйся! Перестань притворяться!
Вставай! Вставай!
Рик, милый, мне ведь надо посадить корабль на новую планету. Я — одна — не смогу!
Передо мной железные пластины, слепящие огни, реле, рычаги, циферблаты.
Я гляжу на них с ужасом.
Всё это человек изобрёл, чтобы двигаться там, где ему Бог жить запретил.
Я неумеха. Невежда. Я ничего не могу!
Я могу только петь песни. Видеть вещие сны. Первозданно, неумело молиться неведомому Богу. Отец говорил мне, пьяно качаясь: ах, доченька, у меня ведь когда-то был нательный крестик, я крещёный, меня во храме в купель окунали, в холоднющую, синюю воду, я весь покрылся гусиной кожей, смеялся, как от щекотки, а священник заставил меня плюнуть через левое плечо. Он спросил меня тогда сурово: отрицаешься ли Сатаны и всех деяний его? И я закивал: отрицаюсь, отрицаюсь! И меня, мокрого, вытирал батюшка чистой простынёй. Жёстко, крепко вытирал, бодро. Я спрашивала: а что такое Сатана? Смеялся пьяный отец: не что, а кто. А почему батюшка, это был твой отец? Нет, дочка, батюшка во храме — отец для всех. И все к нему идут с исповедью, а потом он всех причащает, даёт вкусить Святое Причастие. А что такое исповедь? Это когда ты рассказываешь священнику самое сокровенное. И хорошее, и плохое. Плохое — это грех. А что такое Причастие? Это тело и кровь Господа. Отец! Нельзя есть тело и пить кровь человека! А тело и кровь Господа — можно. Потому что Он явился в мир для всех.
Рик! Вставай!
Господи, оживи мне любимого моего!
Где мы? Куда мы прилетели? Нет ответа. Это Марс? Марс это тоже Земля. Это Европа, Каллисто, Ио, спутники Юпитера? По клубящемуся бешеными вихрями шару Юпитера медленно, как во сне, ползёт страшное Красное Пятно. Юпитер это тоже Земля. Это Венера? Облака обнимают её, заслоняют от нас её пески и океаны, и запросто можно её перепутать с Землёй. Это ледяной Плутон? Мрачная, непроглядная, угольно-траурная Земля; Земля, затерянная в морозной молчаливой бездне; Земля после безысходной войны, когда уже никто и никогда не возродит её, не выстроит на ней новые стены, крепости, дворцы и укрытия. И детей на ней никогда не родит. Может, мы достигли незнакомой звезды, и под нами, под брюхом ракеты, чужая планета, а это ведь тоже Земля, мы просто её не узнали, не разглядели из-за слёз. Она приближается, неизвестная Земля! Гляди, Рик! Ты лежишь без движенья, но твоя душа может глядеть! Она видит всё! Мы всё ближе! Гляди, всё красное, прекрасное! Красный песок! Красные реки! Красные берега! Красные моря! Планета-знамя! Давай поднимем её повыше! Вздохом, криком, песней! Споём в её честь! И во славу нашу, что — долетели!
Отец мне читал такие стихи. Из марсианской книги! Он пел мне такую песню — из марсианской книги! Я глазом косила, различала на странице марсианские красные, кровавые, обведённые золотом письмена! Люди, люди, почему мы так много всего забыли! Что случилось с нашей памятью! А ведь надо помнить всё. Всех убитых в бою! Всех павших в последней битве за счастье! Всех тихо и мирно усопших! Всех, из кого, как могучий хор, состоит наш род! Род — это народ! Тот, Кто заставил нас забыть пламя рода. Красную цепь, идущую вглубь веков. Ярко горящую. Огненно сплетающую времена. Вот она, планета нашей памяти! Нашей красной любви! Мы кровью тебя любим! Жизнью! Свободой!
Мы подлетаем к огромному шару, охваченному облаками, молниями, грозами, тучами, пламенем.
Я дрожу. Огни внутри ракеты неистово горят.
Рик, ты лежишь, вытянув ноги, вытянув руки вдоль тела, на полу.
Тяжесть придавливает нас к полу.
Я распластываюсь рядом с тобой.
Ты лежишь на спине, я на животе. Я беру твою руку в свою.
Подняв голову, гляжу в равнодушное круглое окно.
Мы внутренности стальной рыбы. Мы икра и молоки. Мы готовы заново жить и продлить род.
Нас двое, мы любим, значит, мы — народ.
Планета всё ближе, облака расходятся в стороны, разрываются свадебной фатой, детской пелёнкой, а может, погребальным мешком, а может, больничным бинтом, и в разрывах бинтов и марли я вижу поверхность планеты! Горят огни! Планета вся залита огнём! Боже! Стоило лететь так далеко, переплыть море пространства-времени, пересечь Мёртвое Царство, чтобы опять — увидеть — всепожирающее пламя! Огненная смерть, ты надоела! Провались, дрянное Пекло! Неужели весь Космос — это прибежище казнящего огня?! Тогда мне не надо такой жизни! Я не хочу так жить! Я не хочу — в пламени — умирать!
Мы всё ниже. Корабль летит над планетой. Летучая рыба топырит стальные крылья. Рик, какое счастье, что ты не видишь этого безумия, этой новой гибели. Мы всё ниже и ниже. Тяжесть всё мучительней, безумней. Неужели сейчас разобьёмся?! О новую землю! О скалы! Врежемся в гору! Потонем в горячем океане! Как мала и хрупка жизнь! Зачем человек живёт?! Рик, проснись, ответь мне: ну зачем?! Зачем?!
Чтобы умирать снова и снова?!
Чужая земля подстелилась под нас нежно, незаметно, раскрылась красной ладонью, и мы сначала упёрлись в неё умолкшими дюзами, потом ракета содрогнулась раз, два, три — и замерла.
Какой здесь воздух? Можно ли тут дышать…
А то вдохнём яд — и будем корчиться и кричать, и умирать в мученьях…
Рик. Беру тебя под мышки. Волоку к двери.
Она открывается перед нами сама. Послушно, вежливо отъезжает вбок.
Рик, тащу тебя по ступеням, вниз, всё вниз и вниз, бесстрашно и жадно вдыхаю воздух, какой он дивный, вкусный, дышу глубоко, восторженно, я наполняю, заливаю воздухом лёгкие, Рик, потерпи, мы уже на земле, на чужой земле, слышишь, нет, мы не на земле, Рик, нет, нет, мы не не земле, мы — в Раю!
Отец мой, родненький мой, вечно пьяный, вечно весёлый и нежный, ты шептал мне, горячо бормотал мне в ухо, языком весёлым, хмельным заплетаясь: доченька, солнечная… люди ведь когда-то жили в Раю… А что такое Рай, спрашивала я. О, Рай!.. Рай… Отец закрывал глаза и покачивался из стороны в сторону, будто танцуя. Рай, дочка, это такая особая планета. Такой когда-то, целую вечность назад, была наша Земля. Рай, это плоды золотые, свешиваются с деревьев, глядят сгустками света из тёмно-зелёной, изумрудной листвы! Рай, хищные звери смирные, ласковей домашних… подходят, подбегают, ковыляют, подползают к тебе, трутся о тебя мохнатыми головами, шерстяными лбами… обнимают шеями и лапами, вьются вокруг, пластаются перед тобой на шёлковой траве… Рыбы выпрыгивают из морей и рек, крутятся в воздухе, таращат красные и синие глаза… В Раю ветер нежный! В Раю небо душистей сирени! В Раю, дочь, текут вместо рек и ручьёв молоко и мёд… Кисельные берега дрожат и плывут под ногами! В Раю каждый мёртвый воскресает!
Рик… Рик… Мы с тобой прилетели — в Рай…
Здесь всё именно так! Как отец мой рассказывал! И это не пьяная сказка, нет! Это — быль! И люди, люди пляшут вокруг нас! Бегут отовсюду к нашей, в окалине дальних миров, сиротской ракете! Берутся за руки и ведут вокруг ракеты хороводы! Как вокруг ёлки! Да что там, ракета наша на глазах превращается в Рождественскую ёлку! Рик! Это мы были мертвы и родились. Это я вытащила тебя из Ничего — прямо в Рай!
Мой Рай… живи… не умирай…
Стою внизу. Рядом с кораблём. Рик, ты лежишь у ног моих.
Я понимаю: мы вернулись.
Мы не на чужой планете. Мы на Земле.
И Земля, любимый мой, пока мы скитались, стала Райским Садом.
Ослепляют солнечные лучи. Искры от речных волн бегают по моему, по твоему лицу. Ты лежишь тихо, закрыв глаза. Ты только притворяешься мёртвым. На самом деле ты живой. Ты просто спишь и видишь сны. И, может, я вижу твой сон. Твой Рай.
Нам что-то кричат. Приветственное, радостное. Не разбираю слов; но всё понимаю. На Земле, пока мы летали, прошли долгие века. Нам казалось, мы блуждали в Космосе день, два. На деле прошли тысячелетия. Рик, открой глаза! Ты Землю не узнаешь. Я-то её еле узнаю.
На нас не скафандры, а изношенные тряпки. В них мы бежали по красной земле Революции. В них сражались. Воевали. За свободу. За победу! Одежду продырявили пули. Обожгло военное пламя. Мы боролись, как могли. Борьба, люди! Вы ведь тоже за свой Рай — боролись! Ни за что не поверю, что такая красота могла возникнуть сама по себе! Свалиться на измученную Землю новогодним подарком!
Вот он, наш Марс. Он оказался Землёй. Марсианские тайные письмена процарапаны на теле, на сердце моём на родном моём языке. Красная жизнь обнимает нас. Красный песок расстилается Красной площадью, красное небо раскидывает над нами красный купол. В красном зените сияют звёзды. Красное солнце насквозь пронзает красными лучами. Мы заново родились в красном Мире, мы плывём, играя, в крови его Райской радости.
Рик, это не снится! Это — явь!
Танцующие люди подбежали к тебе и ко мне, Рик. Они о чём-то спрашивают меня. Оживлённо жестикулируют. Беспокойно переглядываются. Я не знаю, что им ответить.
Люди беспокойно хлопочут вокруг тебя, недвижного, навеки спящего, а я смотрю на ёлку: она стоит поодаль, на холме, на опушке леса, она живая, малахитовая, изумрудная, пушистая и колючая, и она вся наряжена густо и богато, счастливые игрушки висят на ней, вспыхивают флаги, звенят под ветром медные кукольные колокольцы, распускаются забытые васильки и ромашки, а снега нет, снег растаял, лето сейчас или зима, не знаю, может, это новая, в Раю, зима без снега, и люди давно уже научились управлять метелями и бурями, подружились с ними, приглашают их в гости, когда пожелают, и под ёлкой танцуют и смеются дети, дети, это наши дети, Рик, это мои дети, все мои, я всегда хотела много детей, и я всем сердцем целую Землю детей, чтобы им всем быть матерью, ласковой, любящей, настоящей, и вот мои дети со всех ног бегут ко мне, обступают ракету, трогают её обгоревший металл, веселятся, кричат, хохочут, тормошат тебя, Рик, а ты без движенья, — и горят на летней счастливейшей ёлке планетные шары и кометы-свечи, пылают россыпи синих и золотых галактик и звёздных скоплений, Рик, да куда же мы прилетели, может, эта Земля двойник нашей Земли, а солнце двойник нашего солнца, только избавилась наша Родина-Земля от Того, Кто терзал и казнил её, и поднялась из глубин Пекла к высотам Рая, и здесь, в заоблачной выси, такая же ёлка, и здесь такие же люди, такие же дети, такое же Время идёт и проходит?!
Забыла… забыла… не помню…
Дети наклоняются над тобой, Рик, садятся на корточки, встают на колени.
Руки детей гладят тебя, Рик, трясут, обнимают.
Рик! Наши дети! Наши! Проснись!
…и ты открываешь глаза.
Ты глядишь на меня.
Я гляжу на тебя.
Мы видим друг друга.
Я на колени встаю перед тобой.
Повязка спадает с твоего лба. Затянулась рана.
Не кровоточит разрезанная мною рука.
Мы на Земле, Рик, шепчу я тебе.
Мы на Земле.
Ты поворачиваешь голову. Смотришь вбок. На ракету.
…а ракеты нет.
Вместо ракеты — старый, ржавый, заброшенный жестяной ангар.
Быть может, в нём когда-то, в древности, хранили катер. Снежные сани. Лыжи, коньки.
Ты пристально смотришь на меня.
Смотришь долго, нескончаемо, больно.
Разлепляешь запёкшиеся губы.
Я слышу твой голос.
— Я не Рик. Я Крик.
Я прижимаю ладонь ко рту.
Слова, возвращайтесь обратно. В то Время, где слов никаких нет. И быть не может.
Это не ты, Рик. Это твой Двойник.
Рик навеки остался в другом пространстве; в ином Времени.
Не вернуть.
Всё понимаю. Озираюсь. Перед нами пустыня. Пески.
Далеко в красных песках, между их жарких волн, стоит голая ель.
Без единой иголки. Осыпалась. Обнажилась.
Голые ветки. Голый высохший ствол. Голый комель.
Ветер рвёт со скелетных тощих ветвей дырявых бумажных рыб, нищих картонных коней, скроенные из старого штапеля красные звёзды.
Дети, одетые бедно, кто в разбитых башмаках, кто босиком, печальной длинной живой змеёй медленно движутся, молча идут по горячим красным пескам к голой ели.
Ветер срывает с них кепки, панамки, соломенные шляпы.
Дети защищают ладонями глаза от песчаных вихрей. Щурятся. Дышат сквозь рукава.
Солнце им нещадно, смертельно голые темечки печёт.
— Зачем…
Я спрашиваю не тебя, Рик, а может, Крик. Я спрашиваю Бога, в которого я поверила.
А Бог молчит. Что Он может мне сказать?
Кладу руку на живот.
Не могу сама себе сказать об этом. Кто-то во мне, глубоко, неслышно, говорит это мне — за меня.
РЕБЁНОК. МОЙ РЕБЁНОК. НАШ РЕБЁНОК.
Я прислушиваюсь к себе, стараюсь почувствовать тяжесть, шевеление, нечто иное внутри, то, что одновременно я и не я. Ничего не ощущаю. Тишина. Но я знаю. Знаю. Оказывается, человек может знать не знанием, не умом, не догадкой, а кровью.
Я кровью знаю, что во мне, глубоко, тайно и властно растёт новая жизнь; и мне всё равно, отец ребёнка Рик или Крик; а может быть, это один человек, и просто он, разделённый на две судьбы, страшно и прекрасно снился мне. И сейчас снится: он лежит на песке, любимый мой, песок перевивает ветер, мой любимый умирает, а я ничем не могу ему помочь, только стоять на коленях и смотреть на него.
Вот мы уже отец и мать; и что нашего ребёнка ждёт? Что ждёт наших детей?
Они пляшут под ёлкой, они пляшут по всей воскресшей Земле, и, Крик, гляди-ка, они все похожи друг на друга, они все двойники; они друг друга повторяют, отражают улыбки, слёзы, руки, ноги, гримасы, смех и шёпот, красоту и уродство, горе и счастье. Каждый из них — зеркало! Плывут зеркала. Плывут мимо нас двойники. Плывёт и повторяется жизнь. Если бы ничего не повторялось в Мире, как бы Мир узнал в зеркале звёзд сам себя?
И у Земли есть в широком Космосе двойник; если мы, люди, когда-нибудь туда прилетим, мы можем не узнать мир чужой. Мы перепутаем миры. Мы узнаем в лицо Землю. Родину любимую. Только её. Одну её! И возрадуемся, и возвеселимся. И споём ей благодарственную песнь.
А что я делала, Рик, весь наш путь между миров, вот это и делала, пела и пела, пела людям, пела друзьям, пела врагам, пела несчастному Тому, Кто, пела тебе, вечно спящему, песню о том, что когда-нибудь ты проснёшься. Мы — проснёмся. Не на чужбине. На Родине.
Внутри войны? Революции? Нет, Рик, нет. В мире.
В мире, в тишине, под ясным жарким солнцем, проснёмся мы.
Поглядим друг на друга. В зеркало родного лица. Я отражу тебя, а ты меня. Зачем ты плачешь? Радоваться надо!
— Рик. У нас будет ребёнок.
— Я Крик.
— Крик. Да. Всё равно.
***
Протягиваю тебе руку, Крик, и ты встаёшь.
Я не верю, что ты его Двойник. Не верю.
Это моё право, не верить.
Ты крепко вцепляешься мне в руку и с трудом, тяжко и медленно, поднимаешься с земли.
С песчаного подзола. С безжизненного пепла.
Песок, красный песок хрустит у меня на зубах.
Хватаешь меня за плечо. Я твоя опора. Твоё обещание жизни.
И я говорю тебе тихо и хрипло: Крик, наплевать, что ты Крик. Это всё уже неважно. Мы живы. Идём.
И мы идём.
Мы идём через красные пески.
Это зыбучие пески, но мы не тонем.
Мы успеваем сделать шаг, прежде чем пески поглотят нас.
Мы с трудом, задыхаясь, обливаясь потом, достигаем одинокой пустынной ели.
Дети в лохмотьях молча, сурово наблюдают за нами, стоя поодаль.
Я сажусь под ёлку, ты стоишь рядом, Крик. Ты молчишь. Я молчу. Жар опаляет наши лица. Живые лица. Нам это снится? Нам это не снится. Я вспомнила всё, что было с нами. Что происходит сейчас. Что придёт потом. Скольжу глазами по голым торчащим веткам. Что это? Кукла. Снимаю с ветки самодельную игрушку. Узнаю её. Мне эту куклу сшил отец, давным-давно, в иной жизни. Он кровью нарисовал ей умильный нежный рот. И я целую мою старую куклу в щёки, в лоб и в губы, и верчу её в руках, разглядываю, как старую фотографию, я всю её одёжку узнала сразу, вот снеговой атлас, вот на плечах дырявая марлёвка, вот золотые полоски конфетной фольги, приклеенные к маленькой белой врачебной шапке. Ах, туфельки шёлковые, блёстки на клею! Красавица моя! Каким именем я называла тебя? А может, ты была просто кукла, без имени? Кира. Я помню, тебя звали Кира.
А курица у тебя на поясе — висит?
Она живая, или ты её уже всю ощипала?
— Доченька!..
Я прижимаю куклу к сердцу. Я целую её, покрываю её поцелуями. Обливаю слезами.
Это доченька моя, Кира, а я её мать, и у меня железные руки.
И я раскрашенную кровью куклу — наземь — опускаю.
Она стоит под голой ёлкой, воткнута в обжигающий песок, и тянет в пустоту растопыренные пятерни.
Кого ждёт? Кого зовёт?
Крик медленно, тихо подходит к ней.
Наклоняется. Осторожно, нежно берёт мою куклу за руку.
И я, мать, в зеркале плавящихся под диким солнцем песков, на ладони седой исстрадавшейся земли, гляжу, в моём новом земном сне, как по безбрежным пескам, по зеркальному жгучему морю песков идут, взявшись за руки, юноша и девочка, девочка с курицей, притороченной к поясу, голая птица была миг назад мертва, безжалостно заколота, приготовлена к праздничной трапезе, а может, к поминальной тризне, и вдруг начала обрастать живыми белыми перьями, живым снегом, живой танцующей вьюгой; белый атлас развевается по жаркому ветру, треплет суховей прозрачную метельную марлю, срывает с медицинской шапки золотую фольгу дальних созвездий, крепче юноша сжимает руку кукольной девочки, нет, она не кукла, глядите, она живая, и рядом с ней идёт её любовь, настоящая любовь, двойник любви это тоже любовь, любовь множится, делится, двоится и троится, разлетается по свету, летят искры от костра, летят бабочки на огонь, вымётывается любовная звёздная икра, взлетают языки бешеного пламени, ярится Пекло, льёт чистую синюю воду широкое небо, мы были в небесах, Крик, и вернулись, ты сам всё перепутал, ты сам всё забыл, ты себя забыл, а сейчас вот вспомнил, ты Рик, ты любимый мой, держи меня крепче, мы всё равно в Раю, тут, в Раю, красные и золотые пески, пески как долгие жаркие песни, тут небо без дна, мы вернулись в нашу родимую бездну, внутрь рода, на Родину, Родина у нас одна, и война одна, и Революция одна, и жизнь одна, и смерть одна.
Идите, дети, пока вы можете идти.
Пока вы любите, идите вперёд.
Вы свободны. Вы — небо. Вы — земля.
Любите. Верьте. Помните. Иного пути нет.
ПОСТЛЮДИЯ
Запись со сторожевой башни 31.12. 17.00. Наблюдаю в телескоп женщину, стоит на коленях перед телом человека. Человек не двигается. Рядом нерабочий ангар. Поодаль заброшенная вышка для приёма радиоволн. Женщина измождена. Судя по всему, пришла из близлежащего Города. Одета в оборванные тряпки. Человек, лежащий на песке, вероятно, мёртв. Женщину в пустыне ждёт гибель без еды и воды. Я могу спасти женщину или оставить её умирать в пустыне. Как поступить? Жду распоряжений.
Я плачу, жизнь скоро кончится, мне всё равно. Рик или Крик, это всё равно, я стою перед тобой на коленях. Я стою на коленях перед всей моей жизнью, перед всей нашей жизнью, которой, как мы считали, не было конца и края, и вот он наступил. Разруха и война. Революция там, далеко. Я не знаю, чем она закончилась, и закончилась ли. Ветер ласкает, гладит красный песок, так гладят волосы. Рик, в этом ангаре мы просидели не знаю сколько времени. Мы прожили здесь целую жизнь. Ты хотел, чтобы мы выжили. Жили. Запасы пищи закончились. Ближний источник пересох. Вода ушла в землю. Красная вода — в красную землю. Мы с тобой никуда не ушли. Это мне приснилось. Как всегда. А сон не сбылся. Первый раз в жизни не сбылся мой сон. Я не сплю, Рик, всё вокруг настоящее. Красный песок раскалён. Нынешняя, настоящая Земля безжалостна к нам. Разве Земля может жалеть? Жалеет лишь человек. И любит тоже. Военная Земля, горе и горечь. Рик, ты лежишь неподвижно. Я сгорбилась над тобой. Я плачу. Мои лохмотья развевает сухой огненный ветер. Мы одни. Совсем одни в пустыне. Здесь нет взрывов. Нет выстрелов. Здесь небесное Пекло. Палит солнце. Красный закат. Ночью ляжет холод. За летом придёт осень, за осенью — страшная зима, ветер, снег и лёд. До весны далеко. Мы до неё не доживём. Красные маки мне приснились, прости. Ты привёл нас сюда через ужас, мы укрылись от небесного Пекла в старом ангаре, а потом к нам в гости явилась смерть. Госпожа Смерть, я прошу тебя подождать за дверью! Вон за тем кустом саксаула! За тем барханом! Я сейчас буду петь песню и не хочу, чтобы ты её слышала. Потому что это песня о жизни. О Революции. Буду петь, а может, и танцевать. Красный закат, ждёт смерть, а мне надо выжить. Жить. Я кладу руку на живот. Я беременна. Мой живот круглый, он моя живая планета, и высохшим, пустынным, дрожащим пальцем я рисую на нём живые, великие красные письмена.