«Наша Среда online» — Продолжаем публикацию романа Елены Крюковой «Революция».
Часть первая
Часть вторая
Часть третья
Часть четвёртая
Часть пятая
Часть шестая
Часть седьмая
Часть восьмая
Часть девятая
Часть десятая
ГЛАВА ШЕСТАЯ. РАКЕТА В СТЕПИ
Кира и её любимый, сидя на подмёрзлой земле, на сухой степной траве солнечным зимним утром, не знали, что творилось во Дворце Владыки.
А во Дворце творилось невообразимое.
Умные машины на весь Дворец гудели, взвывали; сверкали изображениями во всю стену; и на стенах Дворца плыли, бесились, рушились, опрокидывались, восставали из пепла и опять сгорали люди, дома, железные повозки, хилые деревья, камни, стропила, арматура, жестяные крыши летели по ветру, и высоко, выше ветра и неба, взвивались знамёна.
— Владыка! Господин наш великий! Глядите-ка, что творится! Светопреставление! Всё, как было предсказано! Вся Земля возгорелась и пылает! Пекло, глядите, господин, вышло наружу! Вырвалось! Теперь от него спасенья нет! Ни им, дуракам! Ни нам! Никому!
Шло это подвальное гуденье, отчаянное коровье мычание вдоль по Дворцу, разрезало надвое каменный слоёный торт праздничных залов, рассекало пополам густо, звёздно украшенную ель.
— Никому-у-у-у-у!..
Умные машины громоподобно, на разные лады повторяли с живых стен, из рупоров и усилителей звука страшные известия.
До Владыки, навзничь лежащего на мягкой перине у себя в спальне, донеслись безумные вопли.
Он разлепил глаза.
Один глядел стеклянно, равнодушно. Другой — зорко, остро, ненавидяще.
— Владыка! Проснитесь! Вставайте!
Люди вваливались к нему в спальню, приседали в ужасе, отвешивали бесконечные поклоны, сбивались возле его атласной кровати в орущие, стонущие овечьи стада.
Не впервые видел он человеческое отчаяние.
Да так близко — впервые.
— Что орёте?! Тихо! Доложите внятно, спокойно!
Ему доклад был ни к чему.
Он знал, что случилось.
Ему надо было утихомирить подданных.
Трудно, чёрным вороновым крылом, опустилась тишина.
— Вся Земля охвачена Революцией, Владыка!
Усмешка изогнула губы. Красной кистью пробежалась по сонному, раздражённому лицу.
Он провёл ладонью по щеке снизу вверх, от подбородка до изморщенного лба, словно умывался, как кот.
— Вот вам плащ, Владыка!
Он лениво поднялся с кровати.
Прислужник накинул на него красный бархатный плащ.
Словно кровью облил ему плечи.
— Ступайте в зал! Где ёлка! Там экраны во всю стену! Всю Землю сразу увидите! Все края! Далёкие и близкие!
На него надевали сапоги, а он капризно поднимал ноги.
Когда слуга натянул второй сапог, он этим сапогом ударил слугу в грудь. Парень упал. Отползал в сторону, дико оглядываясь. Боялся.
«Они всегда и везде боятся меня. Это совершенство бытия! Моя последняя сила!»
Широкими шагами прошествовал к дверям.
Распахнул их обеими руками.
И — побежал.
А люди за ним.
Он бежал быстрее всех. Не могли его догнать, как ни старались.
Кубарем скатился по мраморной лестнице. Ворвался в зал, толкая народ, опрокидывая кричащих, визжащих. Поверх колышущихся близких голов плыли и взрывались головы далёкие. Везде и всюду люди снимали умными машинами восставших людей. Пытались, жертвуя жизнью под частоколом выстрелов, сохранить изображение для истории. Запечатлеть настоящую ярость и неподдельный гнев.
Восставшая Земля! Это надо было осознать.
— Нет, — изогнулись губы в ухмылке, — этого не может быть.
Придворные, министры, дамы с жемчугами на лебединых, на толстых, на морщинистых мешковатых, носорожьих шеях орали:
— Это конец! Это конец!
Он бормотал сам себе, и никто не слышал его:
— Это притворство. Ложь. Инсценировка. Моя власть непреложна!
Красный плащ струился с плеч до пят, тканая кровь текла вольно, свободно на вылизанный полотёрами паркет.
Революция глядела в него, в искривлённые страхом лица челяди и знати, во всех гостей бешеным, зрячим огнём.
Глядела внутрь него, туда, куда он сам боялся заглянуть, восставшая живая планета.
Гневные люди на стенах бежали, разрушали, взрывали, стреляли, ярились, дымом клубились; их лица были прекрасны. Люди во Дворце пытались глядеться в их лица, как в зеркала. Напрасно! Лица восставших отражали только свободу и смерть.
Отчаяние и торжество могучей кровавой рекой заливали просторы.
Люди Дворца различали крики повстанцев.
— Настал наш день!.. Наш праздник великий!.. Счастье!.. Свобода!.. Рядом!..
«Они празднуют смерть».
И это тоже надо было осознать.
Нет. Не осознать! Почувствовать.
Он понял: внутри него не было такого чувствилища.
Революция огромной бешеной волной катилась на него и мимо него, погребая его под собой.
Мощный, красный, могучий, пламенный праздник.
Знамёна. Штандарты. Хоругви. Транспаранты. Растяжки. Флаги. Лес штыков. Старинные ружья. Огнемёты. Самодельные огнестрелы. Армейские автоматы новейшей конструкции. Ножи в руках блестят на солнце! Оружие с людьми. За пазухой. В кулаках. За спиной. В карманах. В мешках и подсумках. Оружие — язык людей. Без оружия тот, кто власть имеет, не поймёт того, кто на власть восстаёт. Революции не обойтись без войны. Без смерти. Ну что же! Смертью чужого платит человек за родное, мечтаемое торжество. За будущее, которого он был лишён.
Просто — оружием — он себе — это будущее — возвращает.
А люди Дворца сбились вокруг Того, Кто, трясли его за полы парчового пиджака, за краснобархатный плащ, за локти и рубаху, трясли невежливо, отчаянно, будто на обрыве стояли и вот-вот в пропасть свалятся, а кто их спасёт, если не Владыка, ну так скажи, ответь нам, что это, что это, что это?! Упасём ли мы себя от гибели?! Спасёмся ли?! Ты один знаешь! Подскажи! Ты ведь Бог наш и спаситель наш!
— Спаси! Спаси! Спаси нас!
«Как они неистово хотят чтобы я их — всех до единого — спас».
Он обвёл глазами живые, шевелящиеся тысячью фигур и машин стены. Изображения густели, наслаивались друг на друга. Дымы взрывов заслоняли вытаращенные глаза, рты, распяленные в диком крике. Крики оглушали живых. Разрывы погребали мёртвых. А новая людская волна накатывала из-за горизонта. Война, она только тогда хороша, когда весь народ в ней жаждет победы.
— Пекло, — беззвучно выцедил он, — моё Пекло, только на поверхности земли. Вырвалось. И ему нужна свобода.
«Пекло — не огонь под землёй. Под роскошным моим Дворцом. Роскошь разрушить — плёвое дело. Пекло — это мой народ. Народ всей Земли моей! Нет, врёшь ты сам себе: не твой народ, и не твоей Земли. А Пекло — мощь народа. Его страсть. Его месть. Ты душил его?! Он задушит тебя. Народ не запугать Всесильным Оружием. Он уже выбрал всеземную смерть. И я понимаю, почему. За мгновение до всеобщей смерти он почувствует себя — свободным. Силён! Свободен! За это можно отдать всё. Жизнь. Любовь. Детей. Бога. Ибо свобода — это Бог. А не я! Свобода — великая сила. А не я! Я придумал им всем лишь последнюю смерть. Гекатомбу. Тысячу раз они все эту смерть себе воображали, о ней кричали и шептали, топили её в насмешках, боязни, сплетнях на бедняцких кухнях, в очередях за хомой и на одиноких койках в Больничных Домах. И, видишь, как они всё перевернули. Хитрецы! Мою последнюю, для всех приготовленную, страшную смерть они сделали своей свободой! Превратили всё. Переродили! Глядишь, и меня самого схватят, в застенок бросят, переродят! Перевоспитают! А кто же, дряни, моё место займёт?! Кто — на земной трон — вместо меня — воссядет?!»
— Владыка!.. Владыка!.. Накажи их!.. Убей их!.. Порази!..
Он стоял среди зала, скалил зубы, плащ стекал с его спины и плеч тёмной кровью в иные века.
— Мощь народа не сломить.
Он говорил очень тихо. Никто не слышал.
— Уничтожь их!..
Улыбка обвивала его лицо тонкой хитрой змеёй.
— Да. Я хочу их убить. Я — их — убью.
Люди Дворца попадали Владыке в ноги. Распростёрлись на полу. Бились лбами в плашки цветного паркета.
— На тебя одна надежда!.. Царь наш!.. Господь наш!..
Он смотрел на людей сверху вниз. Они копошились далеко под ним. Сквозь тучи мгновений, минут, часов, веков падал на послушных, дрожащих людей его взгляд.
Стеклянный взор. Живой зрачок. Небесная радужка. Перевитая кровавыми хвощами склера.
— Я не ваш Господь. И не был им никогда.
«Пусть услышат под конец жизни правду».
Он возвысил голос.
— Я не ваш Господь!
Тишина разлилась по залам, переходам, лестницам, каморам Дворца рафинированным прозрачным маслом — без запаха, без вкуса.
Масло тишины заливало лица, заклеивало рты.
Тонкий голос раздался снизу.
Он еле сумел отыскать глазами эту девчонку.
Белый атлас, марлёвка на плечах, белая больничная шапчонка, расшитая фольгой, к поясу приторочена жалкая ощипанная курица.
— Дорогой товарищ Владыка! Если ты не наш Господь, то кто же ты тогда?
Он дёрнул плечами. Красный плащ упал на паркет.
Он наступил на кровавый бархат ногой в армейском сапоге.
Он хотел воскликнуть: я великий! я единственный и неповторимый!.. — а вместо этого хрипло, жёстко произнёс совсем иное.
— Я всё лгал вам. Я не Господь. Просто я могу вас убить одним махом. А вы меня — нет. Вот и вся между нами разница. Вот и всё!
Он ещё находил в себе силы усмехаться.
«Смейся, смейся им в лицо. Пусть видят, как я их презираю».
И смеялся он.
И выступила девочка с курицей вперёд из обречённо молчащей толпы, и подошла к нему, и задрала голову, и глядела на него внимательно, строго, как судья.
И висела у неё на поясе казнённая голая курица, на его глазах страшно, чудесно обрастала живыми перьями, разевала клюв, клекотала, кудахтала заполошно, говорила людям о том, какие они глупые и жестокие, на своём быстром, как грибной дождь, птичьем языке.
— Ну так убивай! Что стоишь?!
«И то правда. Что же я медлю».
Он нашёл взглядом в толпе угрюмых генералов. Сделал неуловимый жест. Генералы склонили головы. Они всё поняли.
Он глядел на смешную девчонку с курицей.
Девчонка глядела на него.
— И ты умрёшь. Тебе себя не жаль?
Девочка пожала плечами.
Он знал, что она ответит.
— Жаль, если ты нас победишь. Да не надейся! Мы тебя — победим!
Взмахнула рукой. Указала на водопады народа, что рушились с высоты страдания на землю и огненными красными реками текли по земле в моря и океаны.
Живые стены искрили, гремели, вспыхивали песнями, горели знамёнами.
— Революцию — казнить!
Он сам не услышал голоса своего.
Зато услышал хор криков земных.
— Революция! Победа! Свобода! Вперёд!
Кира и Рик шли через воюющую землю, охваченную огнём, криками, болью и торжеством, люди перекрывали им дорогу, ввинчивали их в свой ужасающий водоворот, превращали их обоих в дым, и дымом они клубились и таяли; превращали их в знамёна, кроили, безжалостно резали ножницами, ножами, наспех сшивали суровой нитью; и они взмывали над людьми, над бегущими к богатым дворцам обезумевшими от свободы толпами, и трепал их злой ветер, и хлопали, бились знамёна на ледяном ветру, и снег летел наискосок и бил их в красные щёки и красные ладони; и они сами, опять обращаясь в людей, шили знамёна для штурмов Революции: где добывали, из Торговых Домов, разрушенных, ограбленных, крали чисто-красную ткань — ситец, штапель, — где из Больничных Домов похищали бельё и раскрашивали белые больничные простынки в слепяще-алый цвет, мазали белизну упрямой красной кистью, малярным грубым флейцем; Кира и Рик то шли, то ползли, прижимаясь животом к земле, простреливаемой, взрываемой, припадая к ней, родимой, всем телом; и их вытаскивали из-под пуль, из-под снарядов, и толкали в спину: ну, вы!.. давайте, бегите отсюда что есть силы!.. со всех ног!.. иначе подстрелят вас, как уток!.. изрешетят, и живого места не оставят!.. И Кира и Рик бежали, бежали, задыхаясь, и перед ними распахивались земли и моря, реки и горы, заброшенные поля и пустые города, а потом опять поднималась из пустоты тёмным изумрудным, многоглавым цунами громадная толпа, вырастала над Риком и Кирой снежной кричащей горой, валилась снежной лавиной, не вылезти было из людского месива, не спастись, но радовались Кира и Рик людскому скопищу, как великому празднику: праздник свободы, тебя так долго ждали, заждались тебя, праздник правды — после всеобщего обмана, праздник любви — после всемирной ненависти! Разве можно не праздновать тебя!
И Кира и Рик бежали, бежали, шли, начиналась перестрелка, они обнимались, забегали за угол дома и к стене прижимались, крепко обнявшись; если умирать, так в объятии, думали они счастливо, вот это прекрасная смерть, вдвоём, в поцелуе, так мы и мечтали умереть, и вот мечта сбывается; но утихали выстрелы, отбивали повстанцы вражескую атаку, и только вскрикивали люди со всех сторон: а что же он, сволочь такая, не ударит в нас своим Всесильным Оружием?!.. бережёт, что ли?!.. — а Кира и Рик бежали, бежали, и, когда бежали посреди восставшего на Владыку народа, высоко поднимали руки, потрясали в воздухе кулаками, а иной раз растопыривали пальцы, и каждый палец выказывал их торжество и их радость, кою они разделяли со всеми повстанцами.
Река, и надо на другой берег переправляться; вода красна от крови; плот качается на волнах; вот новый берег и новое сражение; холм, за ним можно укрыться, когда стреляют разрывными; Кире и Рику втискивали в руки оружие, они сжимали в руках то старинный кольт, то новомодный автомат, то пищаль Мрачных Веков, и они прицеливались, стреляли, важно было стрелять, убивать, хоть ни разу в жизни не убивали людей они; но настало великое время, время проверки, когда ты себя проверял на прочность: можешь ли ты сразиться за свободу против врага своего?.. и, если можешь, вот тебе патрон, загони его в ствол, вот тебе жизнь твоя, не жалей её! И сражались Кира и Рик, не жалели себя, и стрекотали и свистели пули, и вылетал пучками огонь из длинных железных огнемётов, поджигая людей и зверей, камни и доски, утварь и землю; да, таков был злой закон жизни, прежде чем ты мог обрести свободу, ты должен был разрушить твою тюрьму и тех, кто её защищает и сторожит.
И сцепляли Кира и Рик зубы, и огнём охватывали их гнев и боль, и, в мирной жизни просто юноша и просто девушка, здесь, в Революции, внутри ею рождённой войны, они обратились в ангелов мщения, в забытых серафимов великой битвы, в святых солдат, ищущих, как и надо по неписаному закону войны, победы или смерти. Они шептали себе: победа или смерть! — и бросались в бой храбро, слепо, радостно, и выстрелы им звучали счастьем, и штурм виделся им пиршеством смерти во имя будущей жизни. Раньше они презирали смерть, боялись смерти, предпочитали не говорить о тех, кого сжигали в Бессмертной Печи. Для них, пока они жили в мире без войны, никакой смерти не было, смерть это была такая легенда, такая старая сказка, и она всегда происходила с кем-то другим, чужим, на стороне, а со мной, шептали губы, со мной она никогда не случится. Никогда ко мне не придёт! А тут обняла всех война, война за свободу, война за любовь, и надо было бежать вперёд и стрелять, бежать и убивать, бежать и колоть штыком, и забывали Кира и Рик своё отвращение к убийству живого; они ставили себе цель: убей врага! — и у них это получалось. Пули, свистя, обтекали их. Обходили стороной. Киру однажды зацепил осколок. Рик взрезал ей плечо ножом, вытащил осколок, подержал на весу на ладони: тяжёленький какой!.. — и сунул, окровавленный, Кире в карман.
Шли, и шли, и шли.
Ноги идут. Ноги идут.
— Рик, скажи, а эта Революция — настоящая? Это не мой сон? А то вот я сейчас проснусь, и надо мной лицо отца, лицо матери.
— Нет, Кира. Всё взаправду. Идём. Терпи.
Когда горох пуль переставал сыпаться, они опять шли; двигались перебежками, от укрытия к укрытию.
Лесистые горы, заваленные снегом, сменялись ладонями пустынь. Они шли по пустыне, и воображали, что вся Земля уже пустыня; Кира плакала: мы больше не увидим озёр и морей! — и рука пустыни сжималась в кулак, а потом разжималась, и пустыня выпускала их, измученных, в цветущую громадными красными маками степь. Что, Рик, это уже весна? Так спрашивала Кира, веря и не веря. Времена давно перемешались, варились в котле безумия. Правдиво было лишь одно: народ восстал против навечной неволи.
— Рик, а долго ещё идти?
— Не знаю.
— А как ты угадываешь дорогу?
— Не знаю. Главное — идти. А цель сама тебя найдёт.
Кире казалось: им указывают путь неведомые письмена. Она искала во всём знаки: в разбомблённых рельсах, в журчащем ручье, в летящей в небе птице. «Вон туда! Туда!» — кричала она и показывала, куда им надо идти. Ноги идут, и это счастье. Значит, есть ещё силы.
Кира была то весела, щёки её румянились, то кусала губы и сдвигала брови; к ней время от времени возвращался страх, привычный и противный — страх, в коем жили они все под пятой Владыки. Рик, эти знаки посылают нам они! Они близко, я чувствую! Кто — они, Кира? Марсиане. Они ужасные! Они прекрасные! Пустыня скрывает их, опекает. Они приспособились к нашей Войне. Они поняли нашу Революцию. Уж кого-нибудь они да спасут! Вот дойдём мы до нашей ракеты — а они нас там встретят! И полетим к ним в гости! На Марс! Кира, замолчи, что ты мелешь языком. Какой Марс?! Пригнись! Снаряд!
И они ложились на землю, раскидывали руки и прижимались к земле, и обнимали её, и целовали её, и обливали её слезами, и грызли её, кусали, в неё вгрызались, будто хотели прорыть зубами, лицом, сердцем ход внутри неё — к её сокровищу, к её огненному сердцу.
Потом всё странно утихало. Воцарялась торжественная тишина. Лишь травы шелестели под ветром, маки клонили красные головы к земле. Разрушенные безглазые дома призрачно таяли за спиной. Ужас засыпал позади, распластавшись, похрапывая. Кира вставала на колени перед телами, валявшимися на весенней влажной земле. Люди, раскинув руки, глядя в небо, молили о пощаде пухлые белые облака, медленно плывущие мимо жизни, над жизнью. Иные лежали ничком, бессильно повернув голову; губы уже немели, выговорив неслышные, бесполезные последние слова. Кира отрывала от ветхой чужой рубахи рукава, пытаясь милосердно перевязать рану. Революция, обращённая в Войну, кормила и поила людей смертью, а Кира шептала: всех не перебьёте!.. — и прикладывала к ранам подорожник, и приносила в пригоршне из ручья умирающим воды. Очнись! Хлебни!.. Умер. Кира выливала воду из пригоршни на закинутое к небесам лицо покойника. Лицо медленно превращалось в лик. Кира мокрой рукой закрывала мертвецу глаза.
И однажды земля вокруг них, идущих, вскипела.
Всюду возгорелся мощный невиданный огонь. Бомбы рвались непрерывно. Кира крикнула Рику: мы здесь погибнем! А он, с перекошенным от ужаса лицом, не смог ответить ничего. Это конец, шептала себе Кира, это конец. Бесполезно сопротивляться суждённому.
Это Всесильное Оружие, прокричала она Рику, Владыка пустил его в ход; а Рик не услышал её, такой стоял вокруг грохот. Сквозь густой дым Кира видела глаза Рика. Он никогда так не глядел на неё. Сплошную, горько-солёную любовь она пила напоследок из его глаз.
Тьма сгущалась и нависала над ними. Солнце заволокло могильным пологом. Откуда ни возьмись, в степь хлынули полчища. Народы рассеивались, разливались по земле чёрными орущими потоками. Люди потрясали в воздухе мечами, копьями, базуками, огнестрелами, топорами. К небу взлетали крики: свобода! Свобода! Зубы сверкали в оскалах; губы кривились в рыданьях. Кира почуяла себя маленькой, слишком маленькой, крошечной, величиной с зёрнышко. Кира-зёрнышко лежала на земле, вминалась в землю чужими окровавленными, в налипшей грязи, сапогами. Мир, убивая живое, расширялся, выпускал ростки и побеги ужаса, надувался ядовитым воздухом последней боли. Ненависть выползла на берег из ночного небесного моря, тряхнула драконьим хвостом; к небу поднялась пыль, забила людям лёгкие, земля содрогнулась, обрушивая возведённые людьми строения и срезая серпом страха последнюю надежду. Мы летим во тьму, кричал Рик Кире, нам уже не повернуть! И она, сквозь чудовищный грохот, не слышала его.
Они оба, без слов, понимали: возврата не будет. Всесильное Оружие в действии, Тот, Кто всё-таки применил его. Благословил им Землю. А в чём мы все виноваты, весь народ земной? А в том, что захотели свободы. Мы, дети неволи, опять опьянились свободой! Опять молились, как Богу, ей!
Где твоя ракета, Рик?! Скоро! Выживем! Дойдём! Доползём!
Да ведь ни ты, ни я не смыслим в железных загадках! Как мы заставим её полететь?!
Мы не будем заставлять! Она сама наше желание прочитает!
Рик! Какая чушь! Рик! Мы полетим в пустоту! В ничто! Слышишь! В ничто!
Не бойся! Лететь в небо всё лучше, чем лететь внутрь огненной Земли! Ты же не хочешь в Пекло!
Я не хочу в Пекло! Но ведь любая звезда, Рик, тоже Пекло! И солнце — Пекло! Мы долетим до солнца и сгорим!
Кира! Лучше сгореть в свете, чем утонуть во тьме!
Она видела: всё земное зло и всё земное добро, в жутком последнем объятии, падают вниз, туда, где земля ломалась и раздвигалась, расходилась страшными щелями, зияла и скалилась бездонными пропастями; зло и добро, это были всего лишь люди, снова люди, опять люди, именно им пришлось нести к последней гробнице последнее проклятье небес; люди скрещивали копья — и падали в пропасть, люди стреляли друг в друга навскидку из новейшего оружия, из старых охотничьих ружей, из самодельных огнестрелов — и, убивая друг друга, падали в пропасть; люди пытались крикнуть: не буду убивать тебя! люблю тебя! щажу тебя! прощаю тебя!.. — и, протягивая руки, бежали к врагу, и обнимали врага, как друга, и вместе, обнявшись, падали в пропасть; люди, глядя друг на друга, видели в чужом окровавленном, перепачканном грязью и сажей лице — себя, другой дрожал беспощадным, послушным зеркалом, и под выстрелом разбивался, брызгали осколки, падали в пропасть; завершалась большая, нескончаемая эпоха, Время само себя убивало, раздирая себе грудь ногтями, освещая бессмысленным сердцем новый земной ли, марсианский, галактический свиток; и нельзя было прочитать в нём последние письмена, ибо не знали земные люди небесного языка, и даже сам Владыка не знал его; он тоже исполнял чужую могучую волю, чужой непреложный армейский приказ, и всё оружие на Земле, и все стоны умирающих в последнем великом бою людей были лишь красными буквицами, золотыми пламенными миниатюрами в неохватной, неподъёмной Книге Жизни и Смерти.
Они сражались и падали, вставали и снова бились, и заканчивались патроны, и срывали они с мертвецов уже не нужное им оружие и стреляли опять. И выбегали навстречу им из таинственных укрытий дети; Кира обнимала их под выстрелами, вопила: ну что же вы?! зачем вы прямо под пули бросаетесь?! давайте-ка назад, назад!.. — и вместе с Кирой дети на животах ползли к ближнему блиндажу, к заброшенной пещере, к домишку с простреленной дырявой крышей и выбитыми окнами, и Кира кричала: прыгайте внутрь, детки, не пораньте ноги и руки о стеклянные зазубрины!.. — и дети всё равно ранили руки, ноги, шеи и щёки, и плакали, ревели в голос, и Кира перевязывала им раны разорванной в клочья их одеждой, сама плакала вместе с ними, а они обнимали её крепко, жались к ней, искали у неё защиты, шептали, бормотали: ты наша мать, наша мама, будь нашей мамой, мы так любим тебя, мы будем себя хорошо вести, только не покидай нас, не оставляй нас, не бросай!.. — и она пыталась их всех обнять, руки не дотягивались, только тянулась и исходила слезами душа, и дети так крепко обхватывали Киру и повисали на ней, что сама себе она живой Матерью-Елью в человечьем диком лесу казалась.
А потом в дом входил измазанный сажей Рик, он дышал шумно, выдыхал гарь и боль, кричал: Кира! брось детей! они сами будут спасаться и выживать! оставь их! это их собственная судьба! а нам надо идти! идти!.. — и одними губами Кира отвечала Рику: да, любимый, нам надо идти, и сейчас мы пойдём, только дай напоследок я детей моих поцелую.
И она целовала всех детей, расцеловывала крепко, сладко, пачкая личики ребят солью слёз, каждого обнимала и целовала, в щёки, макушки и лбы, никого не забывала, не обходила стороной, и говорила, говорила, выстанывала больно: прощайте, нет, до свиданья, я ваша мама, я приду, приду за вами, всё ещё будет, мы будем жить свободно и счастливо, вы всегда будете сыты и одеты, и у нас в Новый Год всегда будет ёлка, а новых годов у нас будет даже не знаете сколько, целая огромная жизнь, целая вечность нарядных ёлок, и наряжать ёлку всегда будем вместе, — и дети обнимали её так крепко, как могли, и шептали, кричали ей в ответ: мама, мама!.. мы верим, верим тебе!.. мы будем ждать тебя!.. мы всегда, всегда будем ждать… тебя… одну тебя… мама… мама…
И выходили Кира и Рик на гибельную улицу, в кровавую степь, под безумные выстрелы, и Революция бежала вперёд, всё вперёд и вперёд, и Кира и Рик живым огнём бежали вместе с ней.
Мы великаны, Рик?
Нет, мы малые люди. Людишки. Зверюшки. Безмозглые. Не видящие дальше носа своего. Мы только думаем, что мы — думаем. А мыслить нам не дано.
Зачем же мы живём? Дым! Не могу дышать! Давай я лягу, отдохну посреди сраженья. Усну. Пусть канонада грохочет. Я устала.
Слышишь, в рог трубят? Слышишь, петух далеко, на том свете, поёт?
Я ничего не слышу. Я оглохла. Оставь меня. Я уже мусор. Падаль. Пепел.
Ты видишь в дыму Луну? Солнце?! Я ничего не вижу! Где мы?!
Мы там, Рик, откуда возврата нет. Но лучше умереть здесь, чем в змеином Подвале Того, Кто.
Нас пожирает последний дракон. Видишь, как красна его пасть?
Я ничего не вижу. Только дым. Дым.
Дракон сожрёт нас всех. Дракон сожрёт Время. Где твои марсиане?! Никто не спасёт.
Мы прочитаем по складам их письмена! Я тебе обещаю! Я видела их во сне! Много раз!
Твои сны! К чёрту твои сны! Сны — это болезнь! Её так хотели во все времена вылечить все врачи! И не смогли!
Дым. Нефть. Смола. Мир изначально чёрен, Рик. Мы этого не знали. Мы думали, маки красные в степи. Гляди. Они черны. Небо черно. Непроглядно. Это наша слепота?! Кто нам выколол глаза?!
Не бойся. Мы видим. Только мы глядим в себя, внутрь. А внутри у нас пустота. Тьма. Мы утеряли радость. Только радость солнечная, самоцветная. А боль, она черна. Она — дыра. Мы валимся в дыру. Она уже пропасть. Мы падаем в пропасть.
Мы пропали?!
Мы падаем в Пекло. Оно стало тьмой. Вместо золотого огня чёрный. Чёрное пламя. Любой огонь, Рик, он не только казнь. Не только всесожжение. Огонь очищает. Огонь побеждает!
Внутри битвы нет Времени. Кира и Рик, сражаясь, потеряли Время, оно ускользнуло у них сквозь пальцы, стекло по щекам слезами, высыхая от жара близких безумных огней. Пустыня полнилась стонами, скрежетом, кровь вытекала из раненых тел и питала древесные и травные корни. Кира, быть может, это побоище только твой детский сон? Нет, Рик. Оно настоящее. Всё настоящее: и Владыка, и страданья народа, и Революция. И последняя эта Война. Неужели мы живы? Да, ещё живы мы. А кого за это благодарить, не знаю.
Они оба лежали рядом на поле, где отгремел бой, среди трупов и разбросанного, бесполезного теперь оружия. Не касались друг друга; чувствовали тепло друг друга. Раны кровоточили. Кира, милосердная сестра, перевяжешь мне раны? Да. Перевяжу. Нет. Не надо. Пусть затянутся сами. Кровь течёт, где хочет. Её воля. Её свобода.
Ты улыбаешься? Ты уснула? Что тебе снится? Мне снится озеро, Рик. Девочка на берегу озера. Это я. Я себя вижу. Сижу слишком близко к воде. Вода лижет мне босые ноги. Я смеюсь, окунаю в озеро руки. Мимо рук моих плывёт странная рыба. Маленькая и вся прозрачная. Прозрачная насквозь. Сквозь неё видно дно. Видно камни и водоросли. Облака и молнии. Кровь и слёзы. Сквозь неё видно Время. Умирающее Время. Уходящее Время. А Время, Рик, это тоже я. Девочка эта маленькая. Я ловлю в ладонь милую рыбку. Я её имя вспомнила: голомянка. Подношу ладонь к лицу. Голомянка смиренно лежит на ладони моей. Я разглядываю её. Сквозь неё, золотую живую малютку, я вижу мою смерть. Выпускаю рыбку в озеро. Она уплывает. Я целую её глазами. Поднимаюсь на берегу с каменистой земли, делаю босой шаг вперёд. К воде. На воду встаю. По воде иду. По воде — ухожу. Волосы развеваются мои. На Земле всё так прекрасно, тихо. Ни крови, ни выстрелов. Самое время навеки уйти.
И я иду, иду по озеру, вода колышется, ноги идут, сердце бьётся и поёт. Я голомянка, и сейчас я не умру, не утону в смерти, а поплыву. Глубоко, на дне озера, горит золотой огонь. Пекло и вода обнялись. Жизнь и смерть обнялись. Они обнимаются всегда. Слава жизни. Слава смерти. Наша планета живая, вся наша земля живая, и вода живая, и огонь живой. Никому не удастся их умертвить, никаким Всесильным Оружием. Эта голомянка умрёт, а будут жить её дети. Они родятся из золотой, огненной икры. Есть память. Есть забвение. Мы с тобой, Рик, забудем весь ужас. Будем помнить лишь любовь. Огромные дворцы взрывов и красных дымов падут. Рассеется Пекла пепел. Будет ракета, и войдём в неё. Увидим в круглое, как рыбий глаз, окно горящую землю. Красные маки увидим. Прощай, весна! Вечная зима царит среди звёзд. Улетим к счастью. Я обещаю тебе это.
Они увидели ракету вместе. Вдвоём.
Посреди степи.
На удивление маленькой оказалась она.
Они замедлили шаг; здесь не стреляли; позади остались разрывы и земляные воронки, руины и брошенное на землю оружие. Перед ними возвышалась, внутри железных решёток и подпорок, стальная сигара. Ближе подходили они. Белёсое небо поднималось всё выше, становилось прозрачным, бездонным. Дым и туман исчезали. Утреннее солнце, красные маки. Блеск гладкого металла. Люк распахнут. Лестница ведёт внутрь новой жизни. Не надо бояться. Надо подняться. Вверх.
Они подошли к лестнице. Рик первым встал на ступень. Протянул Кире руку.
Крепко руку сжал и повёл за собой.
Вверх. Всё вверх и вверх.
Степь вокруг заброшенного космодрома свиристела всеми очарованными весной птицами, качалась и благоухала всеми травами и цветами, и цветы шептали любовные речи, и птицы пели песни любви.