«Наша Среда online» — Предлагаем вашему вниманию юмористические рассказы Марата Валеева

Немного про миногу

А вы знаете, что рыбалка бывает еще и подледной? Это когда рыба подо льдом плавает, а рыбак сверху над лункой сидит, пятую точку морозит. Я вот тоже недавно подморозил. В гости к свату ездил, на Север.

Он там на Обской щеке живет. Или нет, на носу. А, что я говорю – на губе, вот! Это залив такой, где река кончается, а море еще не начинается. Не то Карское, не то Татарское. В общем, так как-то. И сват мой там всю жизнь прожил, на Севере-то.

Уже и дети все у него выросли, попереженились, поперезамужвыходили и разъехались. На юга. А сват ни в какую. Я, говорит, ни в жисть отсюда! Где еще, говорит, и морскую рыбу можно поймать, и речную, то леща, то миногу, то ни фига, а то сразу много.

Мне и любопытно стало, что там у него за рыбалка такая? Я-то на Дону живу, и до последнего считал, что это у нас настоящая подледная рыбалка! На Дону-то лед хоть и успевает замерзнуть, но всех желающих порыбачить не выдерживает. Вот и приходят мужики с рыбалки всегда злые и мокрые, с магазинным филе минтая или хеком, у кого на что денег хватит.

А со сватом, как ни поговорю по телефону – он мне все свою Обскую щеку эту нахваливает. Говорит, никогда без рыбы не возвращаюсь. Сразу, говорит, солю ее там и мешками домой везу. Приезжай, говорит, и тебе насолим. Но главная фишка, говорит, в том, что рыбалка у нас – полный экстрим!

Ну, не выдержал я, получил отпускные за два года, еще жена добавила… Нет, вру – жена-то как раз половину отобрала (все равно, говорит, пропьешь там на льду со сватом, знаю я, говорит, вас, подледных судаков). Это мне детишки деньжат подбросили – сын-то мой на дочке свата женился, когда она у нас на югах училась, и они тут у нас так поднялись, что ты! Предпринимателями стали! Жена моя, слышь ты, пирожки печет, компоты-консервы на даче крутит, а они ими торгуют, деньгу зашибают, куда там северянам!

Ну вот, приехал я к свату, с пирожками и компотами, на его этот Север. А холод стоит – собачий! Ни одной собаки на улице! Сват-то меня сразу на рыбалку потащил, пока сватья с работы не вернулась. Иначе, говорит, она обоих-то нас на Обу не отпустит. Я, говорит, и один-то ей с этой рыбой надоел, а уж вдвоем-то мы с тобой цельный прицеп притараним!

У свата есть снежный мотоцикл, «Буран» называется. Вот на прицепе «Бурана» он меня на лед и притаранил. Я чуть не околел. Но сват – он человек опытный. Сразу, как только приехали, палатку на льду развернул, печку газовую растопил, меня оттаял. Знай, коктейли из спирта и компота намешивает, мне подливает, себя не забывает, и про рыбалку подледную байки мне травит: «Вот в прошлом годе столько рыбы домой привез, в позапрошлом – столько!».

Я говорю:
— Ты чего, раз в год сюда ездишь?
— Ну да, — говорит сват.
— Дак, а больше и не надо. Два мешка рыбы за раз привожу если!
— Ну так пошли рыбачить! – говорю я ему.

Мне-то уже не терпится наловить рыбки. Глядь, а свата-то уже развезло. Никуда, говорит, я не пойду. Мне и здесь, говорит, хорошо! А если хочешь, иди, говорит, сам и долби лунку. И запомни – лунка должна быть такой, какую рыбу ты хочешь поймать.

Я, конечно, большую рыбу захотел поймать. И потому выдолбил не лунку, но прорубь метра на полтора точно. А сват знай себе храпит, только стены палатки трясутся. Ну ладно, думаю, спи, сватушка, спи, а я тебе докажу, что тоже могу рыбачить! Только размотал закидушку, слышу, тарахтит кто-то. Еще пяток снегоходов и один вездеход подкатили с прицепами и мужиками.

— Слышь, — кричат мне. – Немцы есть?
Да какие, на фиг, тут немцы?
— Не, — говорю. — Я тут один со сватом в палатке рыбачу. Русские мы!

Ну, мужики тоже палатки поставили, стаканами зазвенели, гитарами забренчали. «Это что же за рыбалка у них такая? — думаю. – Когда же они миногов-то ловить собираются?» Только я наживил крючки салом с колбасой – а другой наживки у нас со сватом и не оказалось, — как опять что-то затарахтело. На этот раз в небе.

Мама моя ты незабвенная – вертолет садится на лед! Мужики из него выскочили, к нам бегут, на ходу орут:
— Немцы были?
Да что они тут, замороженные все какие-то, что ли? Война-то еще вон когда кончилась, а они все немцев спрашивают. Плюнул я с досады в прорубь, и тут как забурлит в ней!

Я хоть слабоверующий, а тут креститься начал: «Святые угодники или как вас там, — шепчу. – Спасите меня от северной водяной нечисти!» И что ты думаешь? Поднялась из проруби труба какая-то с глазом стеклянным, покрутилась, покрутилась вокруг своей оси, в палатку к свату заглянула, мне подмигнула.

Мать ты моя донская женщина, никак — подлодка? Точно она: вслед за перископом и рубка черная поднялась, с залепленными скотчем опознавательными номерами. Люк в рубке с лязгом открылся, капитан в фуражке с крабом высунулся и орет:
— Где немцы?

Так, значит, все же здесь заварушка с немцами началась? Опять они без всякого объявления войны на нас напали! А почему? Может, газопровод «Северный поток» как-то не так с нашими поделили? Я к свату, тормошу его, ору благим матом:
— Вставай, немедленно! К оружию – немцы сейчас будут!

Сват глаза протер, на часы посмотрел, зевнул и говорит:
— Ты что, компоту опился? Не немцы, а ненцы! А с ними ханты и манси. Через час должны с моря подъехать. Вот затаримся у них рыбкой по дешевке, компот твой допьем, да домой поедем.

— А чего ж ты мне, — говорю я обижено, — впаривал тут про подледную экстремальную рыбалку?
— А что? – говорит он мне. – Разве не было экстрима? Замерзал же?
— Ну, замерзал!
— Лунку вручную продолбил?

— Какая там лунка – прорубь целая! Вон выйди, глянь, подлодка из нее всплыла!
— Ну, так это подводники наши. Они тоже у ненцев рыбу покупают. Испугался?
— Ну, было дело!
— А сейчас еще и удивишься!

И только он это сказал, как в глубине этой самой Обской губы завихрился снег, послышался топот копыт, скрип полозьев, и крики: «Поть-поть-поть!». И к нашей стоянке стремительно подъехала целая кавалькада тех самых ненцев, хантов и мансов на оленных нартах. А на нартах этих – пропасть мороженой рыбы в мешках. И пошел тут торг. Да какой там торг – рыба же здесь дешевле грибов, влет уходит.

А после торга начался такой гудеж с песнями да плясками, с братанием ненцев с русскими – я думал, губа эта Обская треснет, на фиг, и провалимся мы все к чертовой матери, как бывало у нас на Дону. Ан нет – выдержал лед! Он тут на совесть сработан, метровой толщины.

Вот такая у меня незабываемая рыбалка нынче случилась на Обской губе. До сих пор, после сватовых коктейлей-то, не могу толком разобраться: на самом ли деле это было со мной, или приснилось? Но рыбу-то я привез от свата – целый мешок соленой щуки, сигов, язей и так кое-что по мелочи.

Кроме миноги – это, как я потом выяснил, сват приврал немного про миногу, чтобы я клюнул. Нет у них там, в Обской губе-то, ни миногов, ни осьминогов. А всего остального – хоть завались. У этих, у ненцев с хантами и мансями. Если не веришь, сам поезжай туда – сначала по Иртышу немного вправо, а там по Оби все вверх и вверх. Пока не упрешься в хату моего свата.

А уж там как с ним договоришься. Главное, компоту побольше возьми. Уж очень северяне компоты уважают.

Йети Паша

Как-то персонал небольшой фирмы ООО «Альфа-Корпорейтед» дружно выехал на корпоративный пикничок. Повеселились славно: пили, пели, потом попарно разбредались по кустам. Что творилось, под сенью июньской листвы, – можно было только догадаться.

Ну, а когда вволю нагулялись, кое-как собрались и. недружно погрузившись в два микроавтобуса, уже в сумерках укатили восвояси, оставив после себя неубранную поляну со следами пиршества. А еще кого-то забыли под раскидистым шарообразным кустом ивняка, на самом берегу тихо лопочущего ручейка. Это кто-то сладко спал, спрятав голову под лопух и негромко посвистывая носом. Иногда посвист переходил в громкий храп, и тогда спящий вздрагивал от перемены издаваемых им звуков и глаза у него беспокойно бегали под закрытыми шторками век. Наконец, последнее из особенно громких всхрапываний разбудило спящего.

Он открыл мутные глаза, присел и беспокойно заозирался по сторонам, силясь понять, кто он, что он и зачем он. Ярко светила луна, так же негромко бормотал ручей, и вокруг – никого. Что-то вспомнив, мужчина сунул руку под соседний лопух, повозился там и извлек тускло сверкнувшую под луной бутылку водки.

— Ничего, Егор Прокопцов, мы не пропадем! – хрипло рассмеявшись, довольно сказал мужчина. – Значит, оставили меня, сволочи! Одного, на съедение диким зверям… А нам не страшно, вот! Щас вот сориентируемся немного да двинем домой. А еще лучше разведу-ка я костерок, а домой утром пойду.

Прокопцов вылез из своего убежища и направился к давешней поляне, где еще недавно шумело их корпоративное застолье. И вдруг увидел, что там, спиной к нему, кто-то сидит, и чавкает.

— Ага! – обрадовался Прокопцов. – Значит, кто-то еще остался. Неужто Яковенко? Спинища-то могутная — его, ничья иначе.

— Слышь, Яковенко, а почему нас-то не забрали? – хрипло спросил у могучей спины Прокопцов. Чавканье прекратилось, спина зашевелилась, и оборотилась к Прокопцову волосатой физиономией с широкими ноздрями и красными, как угольки, глазами. В мертвенно бледном свете луны субъект этот выглядел как самый настоящий питекантроп.

«Екарный бабай, дак это же никак этот, как его… йети, снежный человек!» – вдруг понял Прокопцов и буквально обомлел от страха.

Йети негромко ухнул и даже как будто ухмыльнулся – похоже, он был доволен произведенным впечатлением. Разглядев в руке Прокопцова бутылку, снежный мужик отшвырнул в сторону консервную банку с остатками шпрот и в два прыжка оказался рядом. Он протянул свою волосатую лапу к Прокопцову и осторожно вынул из его руки бутылку. Прокопцов, обмерев, стоял молча, опустив руки по швам. и чувствовал, что сейчас с ним может приключиться детский грех.

А йети между тем взболтнул бутылку, сунул ее себе в разинутую пасть с огромными желтыми зубами и с хрустом откусил и выплюнув горлышко. Затем , как показалось Прокопцву, подмигнул ему и одним глотком выдул не менее четверти содержимого бутылки. И вдруг протянул изуродованную емкость Прокопцову

— Надо же! – пролепетал Прокопцов. – Так ты и мне предлагаешь выпить? Какой молодец, а! Ну, давай, Гоша!

И осторожно, чтобы не порезать губы, приложился к зазубренному краю бутылки.

— Х-хоша? – вдруг отчетливо не просто сказал, а судя по интонации, спросил йети.

— Точно! – обрадованно подтвердил Прокопцов. – Георгий я. Ну. Гоша, значит. Гоша я. понял? Го-ша!

— Го-ша, Го-ша, — часто-часто закивал лохматой головой йети и вновь оскалил свои желтые зубищи.

— А тебя как зовут?

— Зо-вут, — повторил йети и почесал под мышкой.

— Нет, не то, — с досадой сказал Прокопцов и сел на травку.
– Да ты тоже садись, — похлопал он рукой возле себя.

Йети сел рядом и покосился на бутылку. Прокопцов перехватил его взгляд и торопливо протянул водку:
— На, дерни еще!

Йети шумно отхлебнул, передернулся и преданными глазами уставился на Прокопцова. Тот осторожно вынул из его лохматой горсти бутылку и тоже сделал глоток.

— А теперь давай разберемся, как тебя зовут, — совсем по-свойски сказал Прокопцов и икнул – его уже начало вновь развозить. – Д-давай ты будешь этот, как его, Константин. Нет, погоди, это тебе будет сложно.. ик!…запомнить. Во, ты будешь Паша. Ты – Паша, понял?

Прокопцов для закрепления урока ткнул йети пальцем в его могучую волосатую грудь:
— Па-ша. Паша, понял?

— Па-ша? – переспросил Йети и тоже ткнул себя пальцем в грудь. – Паша!
Это имя йети явно понравилось, и он без конца повторял, стуча себя в грудь:

— Па-ша, Па-ша. Паша!
— Ну вот, все путем, — довольно сказал Прокопцов. – На, Пашуня, выпей за знакомство. Да пойдем ко мне. У меня баба такие.. ик!.. пельмени лепит, ты сроду не ел! С соседкой тебя познакомлю. Здоровущая баба, я тебе доложу. Тебе в самый раз. Разведенка. между прочим, Зоей зовут.

— Ба-ба! – сказал Паша и, допив остаток водки, отшвырнул пустую бутылку в сторону. – Ба-ба Зо-я, — повторил он мечтательно и встал с места. — Пошли, Гоша?

Прокопцов не успел удивиться лингвистическим успехам своего нового друга, как недалеко от их поляны послышался шорох. Потом зашевелились кусты, и на поляну с негодующим уханьем выскочил еще один йети, очень грудастый и ростом пониже Паши.

— Во, блин! Снежная баба! – поразился Прокопцов. – Никак, твоя, Паша? Нам и без нее хорошо. Гони ты ее на фиг!

— На фиг!… — набычившись, повторил Паша, и сплюнул себе под ноги. Это явно не понравилось грудастой йетихе, и она тут же вцепилась в Пашины космы, что-то пронзительно вереща.

По поляне при свете луны катался клубок волосатых тел, клочьями летела шесть.

— Гоша! – рвался из этого клубка жалобный вопль. — Баба Пашу – бух, бух, на фиг!

— Ух, ух! – продолжала азартно лупить йетиха своего непутевого спутника дикой жизни.

— Эх, Паша, сделал бы я тебя человеком, да, видать, не судьба! – тяжело вздохнул Прокопцов. – У меня принцип – в чужие семейные дела не лезь!

А припомнив, что дома заждавшаяся жена может устроить ему трепку не хуже этой, Гоша Прокопцов выбрался на опушку леса и рысью припустил к светящемуся вдали яркими огнями родному городу…

Морской попугай Яков

— Купи попугая, мужик! – дернул  Максимчука за рукав на птичьем рыке пропойного вида мужичок. Перед ним в самодельной решетчатой клетке сидела на жердочке крупная нахохлившаяся   птица  с ярким, но потрепанным оперением.  Попугай угрюмо дремал, смежив кожистые веки, а под одним его глазом отчетливо просматривался синяк – вот такой был большой попугай.  А еще огромный крючковатый клюв его был заклеен скотчем.

Максимчуку не нужно было никакой птицы – он на рынок приходил за червями для воскресной  рыбалки. Но эта странная пара его заинтересовала.
— Хм! – сказал Максимчук. – А почему вы ему рот… то есть, клюв залепили.
— Да болтает чего попало, — честно сказал пропойца.
— А фингал у него откуда?
— Да все оттуда же!

— Хм! —  снова сказал Максимчук. – Птица довольно редкая. Откуда она у вас?
— От покойного братана осталась, — сообщил владелец попугая, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. От него даже на расстоянии разило перегаром. – Братан боцманом был, в загранку ходил. Этот всегда при нем  был. Да вот братец-то  недавно крякнул… То есть, концы отдал. А сироту  этого передали мне. Якорем его кличут. Я зову его Яковом. Ничего, отзывается.

Услышав свое имя, Якорь открыл целый глаз, с ненавистью посмотрел сначала на пропойцу, потом на Максимчука, как будто  хотел что-то сказать. Но лишь закашлялся и снова прикрыл глаз припухшим веком с синеватым отливом.
— Ну и пусть бы жил с вами, — пожалел птицу Максимчук.
— Не, мне он не нужен, — ожесточенно сказал пропойца и сплюнул себе под ноги. – Жрет много.  И болтает чего попало, якорь ему в глотку.

— И сколько же вы за него хотите? – спросил Максимчук, все больше проникаясь к попугаю сочувствием.  Да и вообще, птица ему понравилась, и он уже решил для себя, что без нее с рынка не уйдет. Рыбалку можно отложить и до следующего выходного. А вот попугая может купить кто-нибудь другой.
— Да за пару тыщ отдам, – чуть подумав, сказал попугаевладелец.

«Почти даром!» — обрадовался Максимчук. А вслух с сомнением сказал:
— Дороговато что-то! Может, он у тебя и не разговаривает вовсе?
— Яшка-то? – обиделся мужичок. — Еще как балаболит! Причем,  все на лету схватывает.
— А как бы его послушать? – озабоченно спросил Максимчук.
Пропойца вздохнул с сожалением:
 – Ну, ты сам этого хотел.

Он вынул попугая из клетки,  прижал его одной рукой к груди,  а другой осторожно отлепил уголок скотча с клюва.
— Петька, ты к-козел, трах-та-ра-рах! – хрипло завопил  попугай. – Где папайя? Где мар-р-р-акуйя? Жр-р-рать давай, алкаш-ш-ш, трах-та-ра-рах! 
Находящиеся неподалеку торговцы и покупатели рынка ошарашено закрутили  головами, оглядываясь в поисках источника этого безобразия.

— Папайя, маракуйя! А больше ничего не хочешь, якорь тебе в глотку? – затрясся от злости Петька,  заученным жестом залепил попугаю клюв и сунул его обратно в клетку. Якорь-Яков возмущенно закашлялся и попытался сдернуть крючковатым когтем скотч – он явно не выговорился, —  и тут же получил щелбана от хозяина. 
– Тут с утра ни в одном глазу, а ему маракуйю подавай! Да я ее в глаза-то никогда не видел, из всех фруктов только соленый огурец и знаю. А ему, вишь ты,  огурцы не нравятся. Привык там по заграницам  бананы с ананасами лопать! Ну так что, мужик, берешь птицу, нет?

Максимчуку все больше  не нравилось малогуманное  обращение алкаша с диковинной и, по всему, редкой птицей, и он решил спасти ее от дальнейших мучений и возможной голодной смерти.
— На! – сказал он, протягивая пропойце две смятые тысячные купюры. – А попугая давай сюда.
— Да забери ты его! – безо всякого сожаления толкнул к нему  клетку мужичок и,  радостно хрюкнув,  припустил к ближайшему павильону.

Самодельная клетка была очень тяжелой и неудобной для переноски – и как только этот  тщедушный алкаш припер ее на базар?  Максиимчук решил не мучаться и, привязав Яшку за одну ногу завалявшимся в кармане куском рыболовной лески – на случай,  если тому вдруг вздумается улететь, — вытащил его из клетки и понес к троллейбусной остановке на руках. Яшка же отчаянно завозился, зацарапался и, вырвавшись из рук, вскарабкался  Максимчуку на плечо и там успокоился, победно озирая окрестности.

«А-а, видно, покойный боцман так и ходил со своим любимцем по палубе! – догадался  Максимчук. – Ну, чистое кино». Попугая на плече он оставил, но заходить в троллейбус с ним не рискнул – мало ли какой народ там будет, —  да и  ехать до дома надо было всего-то пару остановок. Сопровождаемые любопытствующими взглядами прохожих и несколькими пацанами, пытающимися на ходу погладить Яшку, Максимчук через пятнадцать минут был дома.

— Господи, это кто? – изумленно спросила жена Максимчука Катерина.
— Якорем его зовут! – с гордостью сказал Максимчук, пересаживая птицу с плеча на край холодильника. – Но можно и  Яшкой. Очень редкий морской попугай… Купил вот по случаю. Будет жить с нами. Разговорчивы-ы-ый!  – всех подружек тебе заменит. Ну, поздоровайся с моей женушкой, Якорёшка-дурёшка!
Яшка помотал залепленным клювом.
— А, ну да! – вспомнил Максимчук и осторожно содрал скотч.

— Полундр-р-ра! – хрипло закричал Якорь. – Трах-та-ра-рах! Сам дур-р-ак! Где папайя, где мар-р-акуйя, мать твою!!!
— Божечко ты мой! Похабник-то такой! – всплеснула руками Катерина. – Неси его, откуда взял. 
— Это он просто голодный, — слабо засопротивлялся Максимчук, которому, если честно, хамство попугая тоже мало понравилось. – Сейчас мы его покормим, и он успокоится.

— А чего ты ему  дашь? У нас нет ни папайи ни, прости, господи, этой, как ее, маракуйи! – запричитала  Катерина. – Раз он морской, дай ему вон селедки!
— Да он морской постольку, поскольку жил с каким-то там боцманом, — объяснил Максимчук, роясь в холодильнике. Попугай, склонив хохластую голову набок,   заинтересованно следил за ним.  – Во, банан нашел! Будешь, банан, Яков?

Попугай взял уже привядший  банан крючковатой лапой, клювом умело снял с него шкурку и стал жадно отрывать и глотать сладкую банановую плоть.
— Кайф-ф-ф!  – наконец громогласно сообщил он и сытно рыгнул. – Молоток, с-салага! Тепер-рь бы бабу бы! Ну, иди ж-же ко мне,  крош-ш-ка!
И уставился загоревшимся взглядом на жену Максимчука, а перьевой хохолок на его голове встал дыбом.
— Так он еще и бабник? – ахнула Катерина и покрылась легким румянцем – то ли от возмущения, то ли от смущения.

— Да ну, болтает чего попало! – криво усмехнулся Максимчук,  хоть тут же почувствовал острое желание поставить этому мерзавцу в перьях еще один фингал.   Где-то там,   в глубине его душе  заворочался скользкий червь сомнения: что-то с этой птицей неладное. Мало  того, что попугай оказался наглым матершинником, его болтовня к тому же еще выглядела вполне разумной, логичной. Но этого никак не должно быть – какие там у птицы могут быть мозги, кроме глупых птичьих? Однако Максимчук на всякий случай решил проверить Якова.

— Слышь, ты, урод – еще чего-нибудь ляпнешь непотребное, я тебе второй глаз подобью! – провокационно пригрозил он попугаю. Но тот и ухом, или чем там у него, не повел – как будто и не слышал вовсе своего новоявленного хозяина. «Ну, как я и думал – дурак дураком,  — успокоился Максимчук. –  Но какая  все же скотина, а?»
Яшка между тем задремал, по-прежнему сидя на  краю холодильника. Максимчуки выключили свет и  на цыпочках ушли с кухни.

— Ну и что ты будешь с ним делать? – растерянно спросила Катерина. – Во-первых, никакой кормежки на него не напасешься – вон он чего требует. Во-вторых – этот твой попугай  такой охальник, что от людей просто стыдно будет. Уж и не пригласишь теперь никого, обматерит всех! А дети вот-вот вернутся из деревни – им-то какой пример будет?

— Да прокормить-то не беда, — почесал в затылке Максимчук. – Я бы его и к картошке приучил. Но то,  что он отморозок – это ты в точку угодила. Такого уже не перевоспитаешь. Да, хоть и жалко, но придется его оставить в деревне у тещи. Завтра же поеду за Колькой с Танькой и заодно отвезу Яшку.

— Да маме-то он зачем сдался?  – запротестовала Катерина. — Выпусти вон его в окно, пусть себе летит на юга, за своими папайями и, как их там, маракуйями.
— Теща, я думаю, найдет с ним общий язык, — язвительно сказал Максимчук (он имел в виду, что мама его жены, Серафима Григорьевна, в случае необходимости могла завернуть  устный аргумент такой впечатляющей силы, что у ее оппонентов тут же пропадала охота вести с ней дальнейшую дискуссию).  – Да и поболтать ей будет с кем зимними вечерами. Так что все, решено: везу попугая теще в подарок!

…Глубокой ночью Максимчук проснулся от душераздирающего визга спящей рядом жены и еще чьего-то хриплого вопля. С бьющимся сердцем он включил ночник. На груди   у Катерины сидел Яков. Одной лапой вцепившись в ночнушку, другой он теребил ее за волосы и истошно кричал:
— Полундр-р-ра!  Где бабки, ш-ш-шалава? Полундр-р-ра!

 Максимчук ударом подушки сбил попугая на пол и тут же накинул на него одеяло.
— Убью-ю, х-хгады! – приглушенно вопил Яков, пытаясь выпростаться на волю. Вдвоем они еле скрутили озверевшего попугая, заклеили ему клюв и затолкали до утра в плательный шкаф.

Катерина вся  тряслась.  Она накинулась на Максимчука, яростно молотя его куда попало кулачками:
— Ты кого привел в дом, сволочь?
— Не привел, а принес! – вяло отбивался и сам не на шутку перепугавшийся Максимчук. – Ну, все, все, успокойся! Уже светает, через пару часов я выеду, и ты больше этого урода не увидишь.

…Теща птицу благосклонно приняла.  Чтобы не вызывать у детей вполне законного интереса к диковинному попугаю, Максимчук им просто не показал его, а попросил Серафиму Григорьевну, пока они будут собираться домой, закрыть Яшку в птичнике. Теща так и сделала.

 Позвонив ей через неделю, Максимчук  между делом спросил:
— Ну, как вы там с Яковом уживаетесь?
— А чего мне с ним уживаться? –  Максимчук даже на расстоянии увидел, как Серафима Григорьевна недоуменно пожала полными веснушчатыми плечами. – Я его из птичника вытащить не могу…

— А почему? – удивленно спросил он.
— Почему, почему! — хихикнула теща. – У меня как раз перед твоим приездом хорек петуха задавил. Вот твой Яшка у меня теперь заместо него. Такой, слышь ты, знатный топтун – куры у меня аж по два яйца сносят разом!
— Да не может того быть! – потрясенно сказал Максимчук . —  Это же против всяких биологических законов. Он же попугай!

— Сам ты попугай! – рассердилась теща. – Говорят тебе: топчет моих курей, значит, топчет. Да еще орет при этом дурным голосом! Подожди, как же он кричит-то, язви его.…  А, вот: «Полундр-ра-ра!» — орет. Так что спасибо тебе, зятек, за ценную птицу!

— Да не за что, — сказал Максимчук. И аккуратно положил трубку.