«Наша Среда online» — Андрей Николаевич Муравьёв (12 мая 1806, Москва, Российская империя — 30 августа 1874, Киев, Российская империя) — православный духовный писатель и историк церкви, паломник и путешественник, драматург, поэт.
Книга «Грузия и Армения» написана по итогам путешествия, которое Муравьёв совершил по Грузии и Армении с сентября 1846 по июль 1847 года. Издание было опубликовано в Санкт-Петербурге в 1848 году типографией III отделения собственной Е.И.В. Канцелярии.
ГРУЗИЯ И АРМЕНИЯ
Армения
Св. Григорий Просветитель
Эчмиадзин
Гаяна, Рипсима, Шогакат
Литургия Армянская
Эриван. Кегарт
Арарат
Хорвираб и Арташат
Окрестности Эчмиадзина
Торжество мироварения
Я опять возвратился к уединенному образу жизни Эчмиадзинской, и проводил большую часть времени в разговорах с Патриархом. Поучительна бывает всегда беседа старцев, прошедших сквозь долгое поприще жизни; тем занимательнее она, когда престарелый труженик шел по вершинам, а не по удолью сего поприща, и светлым умом с высока наблюдал мимо текущие события. Многое рассказал мне Нерсес, о частных случаях своей деятельной жизни, и о тех переворотах, гражданских и церковных, которых был свидетелем, сообщил и о некоторых подвигах, истинно мученических, которые ведает один только небесный раздаятель венцев. Всего более тронуло меня происшествие, случившееся при глазах Нерсеса, когда он был еще Архимандритом в Смирне: один дервиш, тридцать лет скитавшийся по улицам города, в последние три года постоянно просил у всех христиан, вместо милостыни, только молитв. Когда же наконец созрело благочестивое желание его сердца, он явился в судилище магометанское, и явно исповедал себя Христианином. По приговору судей, с воплями повлекла его раздраженная чернь, на место казни. Нерсес, увидев с террасы своего дома необыкновенное движение, спросил проходящих и услышал о чудном обращении дервиша. Греки, свидетели мученической кончины, собирали кровь его в платки и некоторые едва не сделались сами жертвою ярости народной: они извлекли, однако, из моря брошенное тело страдальца, и тайно отправили его в Венецию.
Я спрашивал Патриарха: каким образом, находясь беспрестанно между Персианами и Турками, не только избежал он их мести, за свою преданность России, но даже приобрел их доверенность? «Они верили моему слову, – отвечал Нерсес, – потому что между Азиатцами первая добродетель есть твердое исполнение данного обещания. К тому же Персиане имели всегда уважение к святыне Эчмиадзинской, а я пользовался особенным расположением Аббаса-Мирзы. Дважды посещал он обитель, во время моего управления, и всегда благоговейно в ней обращался; ему понравились две иконы Богоматери, принесенные из Персии Патриархом Симеоном, и он хотел взять их с собою; но я сказал, что нельзя оставить без украшения алтарь, и Аббас-Мирза удовольствовался одною, которую хранил у себя с большею честью. Когда же, по смерти Патриарха Даниила, и в отсутствии избранного нами Ефрема, Давид, бывший прежде патриархом, возобновил свои козни, и меня позвали в стан Персидский, под Хорвираб, я смело ему воспротивился пред лицом Аббас-Мирзы. Давид имел на своей стороне Сардаря Эриванского и семь Ханов, но я стал между ними и спросил Царевича Персидского: какое участие могут иметь Ханы в избрании Патриарха чуждой им веры? разве сами хотят принять ее? Справедливо ли им вступаться в дело столь святое для нас, тем более что уже имеем законного Патриарха? Если же кто-либо из Ханов, или сам Давид, имеет что-либо против меня, пусть теперь же обвиняет в лице, и никто из них не раскрыл против меня уста. Тогда Аббас-Мирза не только принял меня благосклонно, но по моей просьбе две недели остался под монастырем Хорвирабским, ожидать прибытия нового Патриарха Ефрема, который ехал из России».
Во свидетельство уважения Персов к Католикосам Армянским, Патриарх приводил мне пример шах-Надира, который требовал, чтобы Католикос Авраам опоясал его мечом, по примеру Султанов Турецких, возводимых таким образом на царство. Однажды Шах пригласил его к столу и заметив, что старец ничего не ест по причине поста, велел немедленно приготовить другую пищу, и с тех пор всегда наблюдался этот порядок для его гостя. Когда же, после смиренного Авраама, взошел на кафедру горделивый Лазарь, чрезвычайно любивший пышность, не умел он заслужить расположения Шаха. Однажды владетель Персии, встретив целый ряд навьюченных лошаков, под роскошными попонами, спросил какому Сардарю принадлежит караван? Когда же услышал, что Патриарху, прогневался, и велел взять в казну все вьюки, говоря: «не таков был добрый отец наш Авраам».
Мне любопытно было знать: каким образом исчезли все богатства, которыми славилась Эчмиадзинская обитель, довольно убогая ныне. Патриарх сказал: «лучшим временем для Эчмиадзина было минувшее столетие, когда после нашествия Шах-Аббаса, опять восстановилось благоденствие. Помню, при Патриархах Симеоне и Луке, богатство наше, церковное и хозяйственное; мы имели целые стада верблюдов и табуны конские, а теперь нет почти лошадей на дворе патриаршем. Разорение началось в последние годы Патриарха Луки, когда Ага-Магомет-Хан персидский воевал с царем Ираклием. Патриарх, думая лучше сохранить сокровища церковные, разделил их на четыре части; две отправил к дружественным пашам Карса и Баязида, в пределы Турецкие, одну в Тифлис, где надеялся крепко на защиту Ираклия, и одну утаил в Эчмиадзине, приготовляясь к нашествию персидскому. Но расчеты человеческой мудрости оказались совершенно неверными, и вопреки всем ожиданиям, только та часть спаслась, которая хранилась в Эчмиадзине; ибо Ага-Магомет-Хан, миновав монастырь, почти до основания разорил Тифлис, а мнимые союзники удержали у себя вверенное им добро. После кончины Патриарха, когда начались искательства Давида Тифлиского, для приобретения кафедры, много израсходовал он, дабы преклонить на свою сторону Сардара Эриванского и, услышав о приближении русского отряда, приготовил несколько вьюков с сокровищами церковными: Давид надеялся бежать с ними в Эривань, но спасся только один, а вьюки его были захвачены и исчезли. В это смутное время, когда не было почти никакого управления в обители, расхищена была её драгоценная библиотека, потому что каждый брал из нее что хотел, и лучшие книги продавались за бесценок».
Я пожелал видеть остатки сей библиотеки, и действительно нашел ее в жалком состоянии. Она имеет теперь не более семисот книг, печатных и рукописных, наиболее армянских, которые расположены в трех небольших покоях, поверх жилья патриаршего. Что касается до иностранных, то никто не может разобрать их, по незнанию, духовными лицами армянскими, какого-либо языка кроме собственного. Богословские и исторические сочинения, с истолкованием святых отцов Греческих и Армянских, составляют главное отделение в этой библиотеке, и многое можно бы извлечь из них, как для истории народа, так и для догматов, но кто займется сим ученым делом? Между рукописями я не нашел слишком древних, восходящих далее XII века, и это понятно, ибо только, в половине XIV века, кафедра Католикосов перешла опять из Циса в опустевший Эчмиадзин, и вероятно библиотека начала собираться с того времени. Самое древнее Евангелие, VII века, по Армянским сказаниям, увезено было одним из Католикосов в Испагань, и теперь Нерсес требует оное обратно. Но я там нашел три пергаментные рукописи: творения Нерсеса благодатного, и сношения его с императором греческим Мануилом, для соединения церквей, писанные менее ста лет после его смерти, т.е. в XIII веке. Там же и верный список, хотя не подлинный, собора бывшего в Рум-кале при его преемнике Григории IV, в 1177 году, ради общения с Церковью Православною.
Наступил наконец вечер субботний, пред торжеством миросвящения, которое на сей раз совпадало у Армян с другим праздником, обретения Креста Царицею Еленою. Торжественная вечерня была началом воскресного служения; все духовенство, в облачении, встретило Патриарха у дверей его дома, с рипидами, кадилами и свечами. Он вышел в короткой лиловой мантии, с посохом в руке; старший из архиепископов облек его в багряную мантию, поверх лиловой; диаконы понесли пред ним покрывало, особенное отличие Патриаршего сана у Армян, знаменующее по их толкованиям то, которое лежало на главе Моисея. Из истории видно, что такое покрывало, вместе с посохом, прислано было от папы Иннокентия II, в 1141 году, католикосу Григорию III; но я никак не мог понять настоящего значения сей утвари, которой нет ни на Западе, ни на Востоке. Сами Армяне употребляют ее только при помазании своих католикосов, осеняя их, в ту минуту, покрывалом. Здесь, в первый раз, увидел я и диаконов в митрах, что мне показалось весьма странным, потому что это головное украшение, как знамение власти, принадлежит Епископам и только по снисхождению, дозволяется Архимандритам, но во всяком случае несвойственно низшим служителям церкви. Что касается до священников, то вместо наших трикирий и дикирий, которые символически знаменуют Св. Троицу и двоякую природу Богочеловека, у армян они возжены четырьмя свечами, без всякого таинственного смысла.
Шествие Патриарха, от своих покоев до собора, под сенью балдахина, в сопровождении всего духовенства, при звуке колоколов, было весьма торжественно, и краткая вечерня, совершавшаяся в храме, посреди общего безмолвия, произвела на меня впечатление благоговейное; но за то последующие служения, утреня и самая литургия, были весьма тягостны для сердца, от бесчиния народного. Не зная ни языка, ни богослужения армянского, я не мог следовать за ходом службы, и только изредка ловил некоторые гимны и молитвы, сходные с нашими, которые в последствии мне объяснили. Таким образом за вечернею, после чтения первых псалмов и краткой ектеньи, пред алтарем Единородного, весь лик возгласил умилительную песнь: «Свете тихий, святыя славы», которая, по своей глубокой древности, перешла из Иерусалима во все народы; петы были и вечерние стихи псалмов: «Господи воззвах к тебе, услыши мя, и да исправится молитва моя». Патриарх облачился в фелонь с митрою, а хор воспел протяжно трисвятую песнь, и после нескольких стихир, в честь креста, служение окончилось чтением Евангелия, которое сам Нерсес принес с главного престола на середину церкви.
Несколько часов спустя начались отходные ко сну молитвы, с повечерием и полунощницею, отдельно от утрени; ибо старец, не надеясь на свои силы, предоставил себе краткий отдых между долгими служениями. Часа в четыре до рассвета началась утреня; с трудом можно было проникнуть в церковь, в которой народ занимал только третью часть, ибо служба совершалась пред алтарем Единородного, на середине. От говора и шума нельзя было слышать ни одного слова; служил же сам Патриарх, потому что по чиноположению церкви Армянской, всякий Епископ должен совершать утреню как простой священник, ежели приготовляется к обедне; но Патриарху прислуживали Епископы, как диаконы, то облачая его, то подавая различную утварь. И то, и другое не сходно с православным чином, где так строго определена должность каждого, и Епископ не вступает в обязанности иерейские, а только на литию и полиелей исходит из алтаря, на середину церкви, с своим клиром; кольми паче, не только епископы, но даже и пресвитеры, не исполняют и пред лицом патриарха, ни каких служебных действий, предоставленных одним диаконам, как служителям по самому значению их сана.
Утомительно было бы объяснять весь порядок полунощной и утренней службы, во многом сходной с нашею и наполненной беспрестанным чтением псалмов. Скажу только вкратце, что никогда не читают более двух или трех псалмов один за другим; псалтырь у армян разделена иначе на кафизмы нежели у нас, и вместо двадцати считают их только восемь. То, что у нас называется каноном и положено во второй половине утрени, бывает у них в конце полунощницы; на утрени же поются большею частью трипеснцы, составленные из песни трех отроков Вавилонских, и гимны Нерсеса благодатного; вечерние молитвы его чрезвычайно умилительны, и во всех его творениях проявляется высокая душа его.
Патриарх, стоявший во все время служения, против алтаря Единородного, или подле своей кафедры, трижды облачался для чтения Евангелия: в первый раз на конце полунощницы, чтобы после канона в честь креста, возгласить о страстях Господних; вторично посреди утрени, на полиелее, который совершенно напоминает наш, выходом священнослужителей на средину церкви, для чтения воскресного Евангелия, и пением хвалебных псалмов. Память усопших совершается всегда на воскресной утрене, и ради сего читается Евангелие, которое на этот раз было заменено крестным за полунощницею, по случаю праздника, если только не ошибаюсь. Величание Богоматери (т.е. Песнь её: величит душа моя Господа) предшествует полиелею, который называется у армян чином мироносиц, вероятно по случаю пения воскресных тропарей, упоминающих о их пришествии ко гробу, и вскоре после того начинается, посреди церкви, торжественное пение: «слава в вышних Богу». Пред самым окончанием утрени, Патриарх читал в третий раз Евангелие, о жене помазавшей миром ноги Иисусовы, по случаю наступившего торжества мироварения.
Возвращение Патриарха в его покои совершилось без особенного торжества, равно как и выход его к обедне, хотя встречало опять все духовенство; но толпа народная была столь велика, что сам он едва мог пройти в церковь. Вся чернь собралась из окрестностей Эривани, и не было принято никаких мере для водворения порядка. Покамест Патриарх облачался в одной ризнице, а двенадцать епископов приготовлялись к служению с ним, в другой, волнение народа дошло до высочайшей степени; все стремились через перегородки к главному алтарю, чтобы ближе быть к Св. миру. Армяне полагают, что оно чудным образом варится само собою. Серебренный котел, под парчовым покровом, поставлен был на возвышении алтаря, и уже за шесть недель прежде в нем приготовлено было миро, но только не освящено; каждый день, очередной священник должен был прочесть над ним все Евангелие. Торжество мироварения, совершающееся довольно редко, почитается самым главным в церкви армянской, так как Св. миро рассылается повсюду, из одного лишь Эчмиадзина, и может быть освящено только католикосом, а потому служит союзом единства для всей церкви армянской. Молва о чуде привлекает богомольцев со всех сторон Армении; но на сей раз позднее время года и недавно бывшее торжество, по случаю посвящения Нерсеса, удержали почетных посетителей от вторичного прихода. Замечательно, однако, что церковь армянская исполненная такого благоговения к Св. миру, опустила, в смутную эпоху своих гражданских переворотов, другое спасительное помазание елеем болящих, хотя оно считается в числе седми таинств, равномерно на Западе, как и на Востоке.
Патриарх приступил к служению литургии на главном алтаре, совершенно по тому же чину как я видел священнодействие епископа или архимандрита, но с тою разницею, что по сторонам его безгласно стояли облаченные епископы, вместе с прочим клиром. Для совершения проскомидии, ходил он к алтарю первомученика Стефана, в северное отделение храма, где приготовлена была святыня мощей. Во время Херувимской песни, все духовенство пошло с хоругвями и рипидами за Святыми Дарами, к алтарю Стефанову, и в качестве диакона понес их епископ Иоаннес Шехатунов, на главный престол, кругом всей церкви. Вслед за ним прочие епископы несли честные крест и копие и мощи с ароматами, которыми должно было совершиться освящение мира. Шествие было торжественно, не смотря на вопли народа; величественно и самое освящение, но от шума нельзя было слышать ни одного слова, не смотря на то что я находился подле алтаря. На середине его возвышения, перед серебренным котлом стоял Патриарх, и с глубоким благоговением читал молитвы, не обращая ни малейшего внимания на бурю народную, кипевшую у подножия алтаря; по сторонам его двенадцать епископов держали в руках святыню, которую постепенно ему подавали, и все пространство алтаря было наполнено клиром, в богатых ризах.
Вместе с молитвами освящения, три Евангелия, Матфея, Луки и Иоанна, читались над предуготовленным миром, (как мне в последствии объяснял Патриарх), все три о жене помазавшей миром ноги Иисусовы; читали также два послания Иоанновы, о духовном помазании, и речь Петрову из книги деяний, о помазании Христа на спасение мира, и несколько паремий, из пророчеств Исаии и Захарии, из песней Соломона и из книг Исхода и Бытия, о помазании первосвященника Аарона и о голубице Ноевой, принесшей масличную ветвь. Между каждым чтением возглашались антифоны, и епископы вслед за патриархом, один за другим, читали продолжительные молитвы. Сам он произнес последнюю, в которой приглашал всех единодушно испросить сошествие Духа святого на предлежавшее миро. Потом патриарх влил в него благовонные соки трав, масти и ароматы, с драгоценным маслом и остатком прежнего освященного мира, и осенил крестообразно сей новый благовонный состав, животворящим крестом и копием, и десницами святых, Апостола Фаддея и просветителя Григория, сына его Аристагеса и Иакова Низивийского. Это самая торжественная минута, ибо здесь ожидают совершения чуда: кипения мира внутри котла; шум и вопли умножились до чрезвычайности, так что многие падали, от нахлынувшей толпы. Окончательная ектенья диакона и молитва Патриарха над Св. миром, заключены были чтением Евангелия от Марка, о послании Господом своих учеников, с властью исцелять болящих, при помазании их елеем.
После освящения мира задернулась завеса, потому что утомленный Патриарх хотел несколько отдохнуть и переменить облачение. Литургия продолжалась обыкновенным порядком, от возгласа: «целуйте друг друга целованием мира». Между тем народ начал прикладываться к серебреному котлу, в котором находилось священное миро, и все с благоговением осязали его теплоту. Почти нельзя было стоять подле алтаря, от натиска толпы; с трудом мог выйти сам патриарх по окончании литургии, уже без всякого церемониала. Гостеприимная трапеза, для всего духовенства и почетных посетителей, ожидала нас в его восточных покоях и, не смотря на свое утомление, радушный старец приветливо председательствовал за нею.
На другой день я должен был оставить Эчмиадзин, но мне хотелось сохранить в памяти моей впечатление его исторической равнины и окрестных гор. Я взошел на плоскую крышу патриаршего дома, чтобы насладиться оттоле сею величественною панорамою. Это было при закате солнца; оно спускалось за дальний хребет гор Араратских, и ярко озарило двуглавое чело исполина, от которого начиналась горная цепь. Пурпурным светом исполнилась опять вся равнина, как в первый вечер моего приезда, будто что-то багровое плавало в воздух, и таким румянцем горели все окрестные вершины. Казалось, в первый вечер обновленного мира, когда вышел праотец наш из своего потопного дома, не могло отраднее представиться ему лице земли, согретой лучами все оживляющего солнца: так все кипело жизнью и светом вокруг! Я просил взошедшего со мною епископа Иоаннеса, назвать мне окрестные горы и радостно изумился их летописным именам: Кегам и Арам и Араил к востоку, запечатлены именами первых родоначальников племени Гайканского, и между ними Семирамида оставила также свое громкое имя одной из гор, в память войны ассириян с отринувшим их Царицу вождем Араилом. Но вот и новейшие варварские названия заступили место библейских. Тупая вершина Алагеза подымается напротив остроконечного Арарата, ограждая с севера его равнину, и от него бежит к полдню низменная отрасль Дар-Алагеза, доколе не сливается на небосклоне с пустынею Аракса.
Два темных утеса этой цепи указывают место Кегарта, обители копия: холм Артаксата к полудню, а к северу холм Армавира, означают дальние грани сей летописной равнины, где протекла, подобно Араксу, двадцати вековая слава царства армянского, и оставила по себе одну только духовную столицу Св. Григория, Эчмиадзин. От Ноя до Артаксерксов и Хосроев, от просветителя Григория, до нынешнего патриарха Нерсеса, какое необъятное поприще для глубоких дум, начинающееся волнами потопа, и непрестанно растущее, в неиссякаемом потоке времен и событий!
Трогательно для меня было прощание с Эчмиадзином, по тому вниманию, которое не преставал мне оказывать почтенный старец до последней минуты моего отъезда. Мимоходом зашел я в открытый собор, чтобы помолиться у алтаря Единородного, и целью моей молитвы было присоединение церкви армянской к вселенскому союзу. Епископы, со мною бывшие в храме, конечно не подозревали, что в сию минуту я о них молился, хотя и они проводили меня с любовью до ворот обители. Множество собравшегося народа, по случаю торжества мироварения, наполняло площадь Вагаршапата; воспоминание Эчмиадзина оставило приятное впечатление в моем сердце.
Текст воспроизведен по изданию: Грузия и Армения. Часть II. СПб. 1848
Источник электронной публикации DrevLit.Ru