«Наша Среда online» — Андрей Николаевич Муравьёв (12 мая 1806, Москва, Российская империя — 30 августа 1874, Киев, Российская империя) — православный духовный писатель и историк церкви, паломник и путешественник, драматург, поэт.
Книга «Грузия и Армения» написана по итогам путешествия, которое Муравьёв совершил по Грузии и Армении с сентября 1846 по июль 1847 года. Издание было опубликовано в Санкт-Петербурге в 1848 году типографией III отделения собственной Е.И.В. Канцелярии.
ГРУЗИЯ И АРМЕНИЯ
Армения
Св. Григорий Просветитель
Эчмиадзин
Гаяна, Рипсима, Шогакат
Литургия Армянская
Эриван. Кегарт
Арарат
Хорвираб и Арташат
Окрестности Эчмиадзина
Торжество мироварения
О несогласии Армянской церкви с Православною
Развалины Ани
Я возвращался из Эчмиадзина в Тифлис, по другой дороге на Александрополь, потому что имел намерение посетить, на берегах Арпачая, великолепные развалины Ани, бывшей столицы Багратидов. Мне сопутствовал начальник крепости Эриванской, у которого в доме я нашел более гостеприимный кров, нежели в опустевших палатах Сардаря, с их зеркальными залами. Путь наш лежал через бывшую персидскую крепость Сардар-Абад, которая менее Эриванской заслуживает это громкое название. Вдали, с левой стороны, видны были холм Армавира, и гора Кульпы, славящаяся соляными россыпями, близ которой, по преданиям армянским, разбиты были Персами полчища отступника Юлиана. Мы направились к скверу и, проехав еще верст пятнадцать по равнине, стали подыматься на первые высоты гор Талынских. На вершине утеса, показались развалины церкви и бойницы, слывущие черными в народе. Когда же поднялись на гору, увидели самую крепость Талынскую, складенную из тесаных камней, и достроенную кирпичом; в ней долго обитали Персидские правители сей области.
Внутри первой ограды, еще видна цитадель и тройная башня из красного камня, с глубокими погребами, но уже обрушенными сводами; странною своею формою, она напоминала более феодальный нежели восточный замок; над дверями грубо изваяна фигура человеческая, обезглавленная временем, которую жители почитают стражем сокровищ, утаенных в башне; подле, есть развалины малой церкви Армянской. Смерклось, пока мы обходили крепость Талынскую, а нам еще оставалось более десяти верст до селения Мастары, в горах; с темнотой настиг нас первый октябрьский снег, и на каждом шагу труднее становилась дорога; наконец мы совершенно ее потеряли и только, по лаю собак, могли угадать селение. Утром поразителен был крутой переход из осени в зиму: вся высокая площадка между гор Мастары, покрылась глубоким снегом, и свежим его румянцем горели на заре окрестные вершины. Некоторые из всадников нашего конвоя пустились на порошу, отыскивать свежие следы зайцев и лисиц. После двадцати верст, конной дороги, спустились мы к реке Арпачаю, и нам открылось, на противоположном берегу, обширное поле развалин; еще за пять верст от Ани, исполинские врата уже отверзали пустынный вход к её чудным останкам. Армянская Пальмира красовалась вдали, сонмом своих храмов и мечетей, минаретов и бойниц, как будто люди еще ее не покинули на жертву времени.
Мы приближались к ней по левой стороне реки, и увидели, под береговыми скалами, знаменитый монастырь Кошаванк, богато обстроенный, где погребены внуки просветителя Григория, Католикосы Иосиф и Даниил, и многие из царей Багратидов. С казачьего поста, расположенного на горе против Ани, предстала во всей красе своей древняя столица.
Неужели действительно пусты Ани? Но этот величественный собор, который господствует, по средине города, над всеми зданиями, разве не готов выпустить, из-под своих сводов, толпы народа? От чего же, по сторонам его, два минарета? Один из них, совершенно уединенный, еще бы можно принять за колокольню соборную, хотя в восточном вкусе; но от чего к другому пристроена мечеть, на обрыве утесов? Неужели, в царственной столице Багратидов, поклонники Магомета так близки с исповедниками Господа Иисуса? Кто объяснит такое противоречие, посреди мертвой тишины сего как бы очарованного города, где не видно не только людей, но даже и призрака человеческого?
Но вот опять церкви, рассеянные вправо от собора, и одна из них круглая, на подобие башни, а за нею тянется целая ограда исполинских твердынь, из красного камня, как бы облитых кровью, хотя уже нет ни осаждающих, ни осажденных! Что за пустынный холм возвышается влево от собора, с полу аркадами и полу сводами, которые или не довершили люди, или обрушило время? Это вышгород столицы, это бывшие палаты Багратидов! Теперь я вижу, что Ани пусты, и что рука времени их также коснулась, хотя многое оцепенело, в страшном сжатии сей роковой руки, и еще будто живо! Вышгород обличает мертвенность Ани; с палат царских началась страшная жатва смерти, но еще есть довольно на этой каменной ниве. Напрасно стоят повсюду храмы: нет в них более молитвы! Если есть еще пустынные церкви на окрестных горах, или вне ограды, на пространстве поля, бывшего некогда городом: то это лишь памятники минувшей славы; нет более Ани! Из всех её окон зияет смерть; это одна постоянная гостья стольких жилищ; она встречает путника во всех вратах и храмах и чертогах? Если вы не хотите нарушить очарования, возбужденного чудным зрелищем опустевшей столицы, окиньте быстрым взором все её каменные сокровища, и не вникайте в грустные подробности развалин. Если же хотите вникнуть в их плачевную повесть, они вам отзовутся минувшею жизнью.
Ани, ничтожная крепость Тиридата, процвела только при династии Багратидов, когда она утвердилась в области Ширакской. Удивительна судьба сего знаменитого рода, который в одно время занял царственные престолы Армении и Грузии, и может состязаться древностью со всеми царскими родами Европы и Азии; не даром в гербе Багратидов, вместе с хитоном Господним, праща и псалтырь предка их Царя Пророка! По древнейшим летописям Армении и Грузии, на которые ссылаются и писатели Греческие, они ведут свое начало от пленников Еврейских, племени Давидова, посланных Навуходоносором к царю Армянскому. Еще до Р.Х. при династии Парфянской, уже они имели исключительное право, возлагать венец на властителей Армении. После падения Арсакидов, когда славный род князей Мамигонских уже не в силах был ограждать свою родину, от насилия Персов и Арабов, племя Багратидов наследовало его могуществу и сделалось душою бедствующей Армении. Начиная с VII века, все более возрастала слава Сумбатов и Ашотов, которых имена передавались из рода в род, вместе с почетными титлами Патрициев и Магистров, от императоров греческих. Халифы избирали их своими наместниками, доколе мученическая кровь исповедника Сумбата, не окрасила пурпуром царским его мантию для потомства. Знаменитый сын его Ашот почтен был титлом Шагин-шаха, или Князя-Князей, и в тоже время император Греческий Василий прислал ему царскую корону; но еще тогда город Багарат, близ Аракса, был столицею обновленного царства. Сын и преемник Ашота, Сумбат мученик, достойный внук исповедника, утвердился в город Шурагели, той же области Ширагской; но междоусобие князей Армянских стоило ему венца и жизни: он предал сам себя в руки жестокого наместника халифов и кровью своею запечатлел веру во Христа. Сыновья мученика, Ашот железный и Аббас, поддержали колеблющееся царство, но слава Ани начинается только с сыном Аббаса, Ашотом III или Милостивым, который перенес туда столицу.
При нем соорудились все лучшие её памятники; супруга его Хосрови-духт, не уступая в ревности Царю, соорудила два знаменитые монастыря, Санагин и Ахпат, пережившие славу столицы; а сын Ашота, Гурген, начал новую династию отдельных властителей Лори, на берегах Бомбака. Сумбат III Шагин-Шах, продолжал начатое отцом украшение новой столицы, которая при нем получила громкое название Ани, о тысячи церквах, и слово сие обратилось в священную клятву для народа. Сумбат соорудил крепкую стену из красного камня, с башнями необычайной толщины, которые доселе поражают взоры, и обвел внешний город стеною, с глубоким рвом; она простиралась до нынешних пустынных ворот, что за пять верст от Ани. Сын его Гагик I построил великолепную соборную церковь посреди столицы, и убедил Католикосов переселиться в Ани; ему приписывают и строение обители Св. Григория, на подобие Эчмиадзинской. Это было самое блестящее время для города и династии Багратидов; тогда процветало в Ани и другое славное племя Пахлавунское, давшее Армении великого воеводу Ваграма и Григория магистра. Саркис, первый из Католикосов, основавшихся в Ани, соорудил близ своих палат богатую церковь, в честь святой Рипсимы, и оставил по себе кафедру Петру, которому суждено было испытать много бедствий, в течение долгого своего правления, ибо благоденствие Ани кончилось с царем Гагиком. Малодушный сын его Иоанн сделался игралищем князей ему подвластных и сильных соседей. Царь Грузии Георгий II овладел его столицей и, под конец слабого царствования, Иоанн вынужден был дать письменное обещание императору Греческому Роману, по которому отказывал ему по смерти все свое царство. Император потребовал исполнения завещания, но воевода Ваграм вооружился против Греков и воцарил племянника царского, юношу Гагика. Удачны были его первые битвы против Греков и Турков, но внутренние смятения побудили его идти в Царьград, на зов императора Мономаха, и он уже более не возвращался в Ани. Это случилось в 1045 году; войска Императора заняли столицу, и Мономах принудил Гагика отречься от престола предков. Тридцать пять лет влачил он еще бедственную жизнь в пределах империи, и наконец был умерщвлен по частной вражде. Родственник его Рунен, или Рувим, бежал в Киликию и там основал новое царство, которое сблизилось с крестоносцами и держалось до их падения. Туда перешла в последствии и кафедра Католикосов; она озарилась новым блеском, когда опять воссел на нее род великого Просветителя. А между тем оставленная столица Ани предана была горькой своей участи, от совершенного безначалия, посреди непрестанных нападении Персов и Турков, Греков и Грузин, состязавшихся друг с другом в пределах бывшего царства Армянского.
Несколько разорений последовали одно за другим, когда еще жив был последний царь Галин, до которого доходили горькие вести о бедствиях его столицы. Прежде всех вторглись в нее Персы, вскоре после покорения Греческого, и славный воевода Ваграм пал жертвою любви к отечеству, которое уже не мог защитить. Не много лет спустя, сильный султан Сельджуков, Кизил-Арслан, взошел в 1064 году, в пределы Армении и осадил Ани. После долгой осады и кровопролитного приступа, он овладел городом и все в нем предал огню и мечу; не было пощады ни какому возрасту и полу, кровью жителей окрасились воды Арпачая; духовенство наиболее подверглось истязаниям, и святыня храмов была расхищена; большая часть жителей уведена в плен и многие из них бежали в Польшу и Крым. Феодосия, Нахичевань и Ростов населились в последствии выходцами из Ани.
С тех пор, хотя и восстала опять Ани из своих развалин, но уже никогда в прежней славе, и внешняя часть города почти совершенно истребилась. Фадлун, князь племени Турецкого, испросил себе у Султана дымящиеся развалины Ани, и отдал их внуку своему Мануче; новая династия магометанских властителей, на краткое время, восстановила благоденствие города; мечети, которые доселе там видны, принадлежат к этой эпохе. Мануче покровительствовал Христианам и позволил католикосу Григорию поставить себе наместника в его столицу, а брат владетеля, полководец Григории, открыто исповедовал Христианство. Слабый преемник могущественного отца, Абуласвар, не в силах был противостоять частым нападениям орд Татарских, и хотел уступить область свою султану Малек-Шаху. Тогда царь Грузии, Давид Возобновитель, освободивший все свое царство от полчищ иноверных, вступил по просьбе жителей в Ани, в 1124 году, и восстановил там царство Христианское. Предание говорит, что когда Давид велел опять освятить церковь соборную, которая была основана его бабкою, супругою первого царя Гагика, и обращена в мечеть при династии магометанской, ом подошел ко гробу Царицы и сказал: «радуйся Царица, Бог избавил церковь твою от Агарян», – внезапно послышался из гроба замогильный голос: «Богу благодарение!»
По смерти Возобновителя Давида, сын Абуласвара Фадлун, пользуясь ослаблением царства Грузинского, овладел опять городом Ани, и подобно деду, не только не преследовал Христиан, но даже не отнял у них и соборного храма; однако, во время его правления, церковь сия повреждена была от сильного землетрясения, которое много истребило в Ани. Город перешел опять в руки Грузин, при могущественном царь Георгие, отце Тамари; он выдержал в нем сильную осаду Турков, временно принужден был его уступить и, снова овладев им, поставил там воеводою великого Саркиса, из рода Аргутинских. Пределы Армении не преставали быть поприщем битв, между Грузинами и ордами татарскими. Сыновья великого Саркиса, из коих Захария принадлежал исповеданию Армянскому, а Иоанн Православному, и дети их долго охраняли силою своего оружия вверенную им область; но в 1240 году, при сыне Шахин-Шаха, Захарии, нахлынули полчища монголов и пробил роковой час для Ани. Избиение посланников монгольских навлекло мщение. Долгая осада, голод и болезни изнурили граждан; многие бежали в стан неприятельский, и коварные монголы всех принимали ласково, чтобы скорее убедить к сдаче; но, когда, поверив их льстивым обещаниям, сдался город, обнаружилась вся злоба варваров: Ани обратилась в страшное пепелище, по которому навалены были трупы, изморенных голодом и избиенных мечем; разорение Альп-Арсланово ничто было против Монгольского. Только малая часть жителей могла спастись в нынешние пределы наши и населила Астрахань. Имя опустошителя Чормагана, кровью напечатлелось на развалинах столицы. Когда рука человеческая казалось уже излила на нее все, что только может изобрести дикая ярость, самые стихии вооружились против бедствующих остатков: страшное землетрясение выгнало в 1319 году последних жителей из Ани, и сокрушило в ней остатки пышных палат и храмов; но не смотря на то еще некоторые стоят и свидетельствуют о древней красоте города.
Что же долженствовали быть Ани во времена их славы? Не напрасно историк разорения, обращает к ним плачь благодатного Нерсеса, который горько сетовал о падении другой столицы Армянской, Эдессы: «Некогда ты была подобна прекрасной невесте, под её девственным покрывалом, которою любовались близкие и отдаленные желали ее видеть; но как сон исчезла красота твоя, как убегающий поток, и кровожадный меч врагов твоих не насытился, доколе не упился в тебе кровью святых, и не наполнились трупами их стогны твои и святилища; алтари Божии, предназначенные для иной бескровной жертвы, окрасились кровью исповедников Христовых!»
Когда мы довольно насладились пустынным зрелищем Ани, и собрано было достаточное число провожатых, для безопасного посещения развалин, мы стали спускаться к берегу Арпачая, по глубокому оврагу, где были также заметны остатки зданий. Древний Ахуреан или Арпачай, течет подле Ани, между двух отвесных скал, и надобно сходить к глубокому руслу, по каменистой тропе, пробитой в утесах. Пронзительный холод обвеял нас под сумрачным их навесом, Арпачай сердито кипел по камням, не охотно открывая влажную стезю свою к очарованной столице. Гений тысячи одной ночи представил бы этот бешенный поток, у подножия Ани, заколдованным стражем сего таинственного города тысячи одной церкви: в наименовании его уже действует воображение восточное, ибо оно умеет, одною яркою чертою, резко обрисовать предмет. Надобно было отыскать брод Арпачая, посреди его камней; опытный житель сих месте открывал нам дорогу, строго напоминая, чтобы мы держались его струи, однако, не без приключения обошлась переправа: старшина Мастарский, отклонившись у самого берега от указанного пути, обрушился с лошадью в глубокую подводную яму, и с трудом могли извлечь его на прибрежные камни. Восход по утесам был также труден, как и спуск: когда мы поднялись на каменистый берег ущелья, нам представилась еще гора, хотя уже не столь отвесная, по скату коей раскинуты были печальные остатки Ани.
Трех ярусная мечеть, как бы некая бойница, стала на вершине горы поперек малой ложбины; из пустого ряда её окон, казалось готов был посыпаться огненный дождь ядер. Над нею подымался высокий минарет, созданный воображением восточным, чтобы стоять на страж заветных сокровищ, ибо не напрасно, в преданиях курдов и армян, еще так свежи рассказы о тайных кладах отжившего города. Невозможно было идти прямо к мечети по крутизне; доверяясь опытности нашего вожатого, мы следовали за ним вправо, по окраине утесов; там еще стояла высокая арка ворот, от которых перекинут был некогда смелый мост на противоположный берег; доселе видны остатки моста, будто готового перебросить чрез бездну свою обрушенную дугу, как человек, который напрягается прыгнуть и еще не может на то решиться.
«Я Баграт, сын Заропая Аркацунов, построил сии врата, для входа в обитель Св. Григория, в лето…» Так написано было на сих одиноких вратах, уже не открывающих и не затворяющих никакого входа, ибо кругом просторный пустырь. Недалеко от них, на самом обрыве скалы, действительно стоит бывшая женская обитель Св. Григория, вся из красного камня, которую соорудил царь Гагик I в 1000 году, по образцу Эчмиадзинской, предназначив ее для усыпальницы своему роду. Еще сохранилась церковь, но уже обрушились все окружавшие ее здания; под нею видны кельи в скале и глубокие пещеры, а выше в горе начало крытого хода, который вел мимо обители к реке; своды его теперь обвалились. Мы хотели спуститься к монастырю, но проводник остановил нас, указывая на солнце; я понял, что не много времени нам оставалось, и что еще много таких каменных сокровищ в Ани, и повиновался немому указанию. Несколько далее развалины церкви осеняли глубокое устье пещеры, которая слывет безвыходною в народе. Тут подымалась стезя на вершину горы, где были разбросаны Ани, покрытые саваном снега, которым только накануне ранняя зима повила сию мертвую Царицу пустыни.
Первая предстала нам, на краю города, великолепная церковь, вся в изваяниях, с чудными карнизами из арабесков; нарядный портик её легко опирался на одну порфировую колонну, во вкусе восточном. Над дверями изображен был Спаситель, а по сторонам его, снятие со креста и одно сонное видение, которое я не умел себе объяснить: в головах спящего стояла Божия Матерь, и над ним парили три Ангела; быть может это самое видение побудило к основанию церкви. На внешней арке, которую поддерживала красная колонна, странно начертаны были нагие женщины, обвитые змеями, вероятно фурии; но как могли мифологические символы найти место в преддверии Христианского святилища? Я взошел в церковь и удивился православному её устройству и стенной живописи: на горнем месте видна была Влахернская Божия Матерь, с предвечным младенцем на руках; Спаситель приобщал под двумя видами Апостолов; а ниже его стояли двенадцать Святителей, между коими можно разобрать греческие имена: Николая, Леонтия, Аристагеса, сына великого Григория; на боковых стенах написаны вход в Иерусалим и Успение Божией Матери. Замечательно, что все надписи или греческие, или грузинские; армянских вовсе нет. Это было бы довольно странно в Армянской столице, если бы сего не объясняла внешняя надпись, иссеченная на алтарной стене: «Церковь сооружена при Атабеге Спасаларе Шагин-Шахе, в 700 году армянского летосчисления» (т.е. в 1251 году) следственно в то время, когда Ани были во владении Грузинских царей. Атабег Спасалар Шагин-Шах, т.е. воевода, Князь-Князей, есть титул, который даже обратился в собственное имя внуку великого Саркиса. После ранней смерти отца своего Захарии, он находился под опекою дяди Иоанна, который принял Православие при Царице Тамари и, под именем своего племянника соорудил церковь в честь Богоматери: не сам ли Иоанн изображен спящим под её сенью? Время не позволяло мне снимать все надписи, трудные для самих Армян; я довольствовался уловить хотя одно имя и год, и переходил таким образом, от памятника к памятнику, на этом обширном поле смерти. Не далеко от церкви к востоку кончался город, о чем свидетельствуют остатки огромных ворот, с прилегавшею к ним стеною.
Несколько выше, на пустынной площади, возвышается другая круглая церковь замечательной архитектуры, которая отчасти напомнила мне Иерусалимскую мечеть Омара: по двенадцати аркад в каждом из её двух ярусов, и еще сохранилась внутри стенная живопись. Там, где был престол, написан Спаситель, окруженный Архангелами, в других углублениях четыре Евангелиста и лики святых; надписи все армянские и одна на вратах свидетельствует, что церковь была сооружена в патриаршество Петра, при Иоанне Сумбате, сыне царя Гагика. От этой церкви перешли мы, но груде обломков, усыпавших сию некогда лучшую часть столицы, к великолепному собору, который соорудили царь Гагик и супруга его Грузинская Царевна. Здание отличается, от всех прочих, обширностью и характером зодчества, собственно армянского, потому что оно украшено резьбой по стенам вместо живописи; купол уже обвалился, но прочность стен устояла против землетрясения. Здесь откликнулась некогда мертвая Царица правнуку своему Давиду, когда он приветствовал ее с освобождением храма из рук неверных; но теперь не кому откликнуться в целой Ани на голос привета! Весь город одна могила; если же отозвались бы все его мертвые, дрогнули бы и пали остатки палат и храмов, как при звуке последней трубы!
Великолепные палаты царя Гагика находились подле самого собора: кто разберет царские чертоги в этой массе обломков, убеленных снегом! Одинокий минарет возвышается на их месте, свидетелем разрушения; за ним видна еще одна уцелевшая церковь, круглая на подобие Сумбатовой. Близко от собора, на самом обрыв горы, та великолепная мечеть, которою я любовался издали; она в изящном Мавританском вкусе; наружная стена её покрыта надписями Куфическими, но никто из нас не знал Арабского языка. Должно полагать, однако, что ее соорудил не первый обладатель Ани, эмир Мануче, потому что он обратил главный собор в храмину своей веры, но внук его Фадлун, сын изгнанного Абуласвара, когда опять овладел городом и дал обещание не касаться собора. Найденный мною в последствии перевод сей надписи подтвердил мое мнение. Обвалившийся помост мечети не позволил спуститься в два её нижних яруса, висевшие над крутизной, но верхний являл следы чрезвычайного великолепия: шесть цельных столбов, из красного камня, посредине храмины, и еще двенадцать прислоненных кругом её стен, поддерживали низкие своды, которые испещрены шахматными плитами, красного и черного цвета. Множество арабесков иссечено по карнизам и капителям столбов; самый помост представлялся, из-под груды обломков, в виде шахматной доски, хотя другого узора нежели своды. Очаровательный вид открывался из пустых окон, на утесистые берега Арпачая и в дальнюю окрестность.
Солнце уже склонялось к закату, а еще вышгород Ани, ярко озаренный его лучами, манил нас к себе, на южную оконечность столицы. С одной только стороны, можно было подойти к вышгороду, и тут возвышались крепкие башни; одна из них, уже почти обрушенная, стояла на страже у входа. Я изумился крепкому положению сего места, когда увидел, что другая река, столь же крутоберегая, подступила с этой стороны к Ани: обе они, Алаза и Арпачай, бурно стекаются на краю вышгорода, ограждая его поясом своих скал; там, где наиболее кипят их воды, вырастает одинокий утес, увенчанный обителью, которую не тронули люди, ради её неприступности, и забыло время на пустынном острове. Окраина вышгорода обнесена была двойною стеною с башнями: они обрушились, как бы ради своей бесполезности, ибо здесь природа оградила Ани, крепче руки человеческой. Сохранились, однако, остатки трех церквей, расположенных кругом ограды, в залог иной более прочной защиты; одна из них, со стороны Арпачая, представляется в виде ворот, своею высокою аркой.
Холм вышгорода, весь облепленный обломками, украшен был некогда палатами Багратидов и эмиров; но от них остались только три аркады: средняя в два яруса, с такими же украшениями, как и мечеть Фадлуна, и быть может той же руки. Дикой очаровательный вид открылся нам, с высоты царственного холма, в ущелья обеих рек и на всю окрестность, не смотря на её белое однообразное покрывало. Что-то страшное веяло из ущелья, где уже победителем стремился Арпачай, поглотив быструю Алазу; сумрак, вместе с вечерним туманом, глубоко сходил в это устье. Багровые лучи еще озаряли площадь, внутри стен, и поле за стенами, где были Ани, но в них все было мертво. Только мы, чуждые посетители, говором своим оживляли могильную тишину сей многолюдной некогда столицы, но и нас самих изгоняла ночь из негостеприимного города, где уже ни для кого не было крова. Какое ничтожество дел человеческих!
Мы бежали из вышгорода, чтобы уделить еще несколько минут на развалины; когда же остановились на обрыве Алазы, у той круглой церкви, которая видна была от собора, внезапно поднялись на противоположном берегу, изрытом пещерами, вопли Курдов, жителей сих пустынных мест. Изумленные появлением странников, в столь поздние часы дня, они скликали стада свои и прятались в подземелья. Встревоженный криками Курдов, вожатый спешил привести нас на другую оконечность города, к самым стенам, где сохранились одни великолепные палаты; мимоходом мы обошли другие еще пространные развалины, которые слывут банями, но более похожи на остатки дворца и церкви, соединенных вместе. Не это ли мраморное святилище, которое соорудил, в честь святой Рипсимы, католикос Саркис, когда перенес кафедру в Ани и построил там свои палаты? Пусть решит этот вопрос более опытный посетитель. Здание, к которому привел нас вожатый, действительно заслуживало внимание, ибо это были единственные чертоги, которые уцелели промежду многих церквей. Они касались с одной стороны городских стен, а с другой спускались многими ярусами, по отвесному берегу Алазы, усеянному также развалинами. Фронтон их был украшен шахматными плитами; большие ворота открывали вход во внутренность здания, быть может караван-сарая или жилища каких-либо вельмож, но конечно не царей, по соседству городской стены. Мне бы хотелось назвать его чертогами знаменитого рода Пахлавуни, славного полководца Ваграма или племянника его Григория Магистра, ибо приятно одушевлять живыми именами безжизненность развалин.
От сих пустынных палат направились мы, вдоль городской стены, еще вооруженной грозными башнями царя Сумбата, к городским воротам, потому что невозможно было долее медлить. Еще багровее казались, при вечерней заре, исполины сии, складенные из огромных плит красного гранита; они стоят на страже пустой столицы, как воин блюдет вверенное его хранению, не испытывая: есть ли что под заветным замком? Царь Сумбат, воздвигший сии громады в лучшую эпоху славы Багратидов, окопал их глубоким рвом, доныне видимым, от крутого берега Алазы до столь же отвесных скал Арпачая, и сделал неприступным этот единственный вход в столицу. Но другая обширная стена, которою обнес он внешний город или предместье, уже не существует. На целом поле развалин стоит только одинокая церковь, изящной архитектуры, которую как говорят выстроил богатый пастух, по обету ради благоденствия стад своих, когда уже бывший город обратился в пастбище: sic transit gloria mundi! Высокие врата, между двух круглых башен, чрезвычайной толщины, открыли нам выход из царственных развалин Ани; солнце село, а нам надлежало еще воспользоваться остатками вечера, чтобы проехать полем до пяти верст, для сокращения дороги, и найти более удобный брод Арпачая.
Совершенно смерклось, когда мы приблизились к тем высоким воротам, которые видели утром, с противоположного берега. От них тянулся остаток ограды вверх по реке, и видно было, что тут находился главный спуск, а вправо шла дорога в древнюю обитель, Кошаванг, и не доходя до нее стояли в лощине три опустевшие церкви. Самые врата, чрезвычайно высокие, состояли из двух круглых столбов, в вид башен или минаретов, соединенных легкою аркой; на одном из них уцелела вершина, на подобие церковной главы, время сбило другую. Город, в который некогда они открывали вход, исчез позади их, так что нельзя угадать теперь, где лицевая сторона сих ворот? Подумаешь, что это триумфальная арка, воздвигнутая в честь какого-либо победителя, и действительно то были торжественные врата, которыми время вошло в Ани и срыло их до основания! Слишком темно было, чтобы искать надписи; всех приличнее была бы для них, созданная гением Данта, для его Адских ворот:
Per me si va nella citta dolente,
Рeг me si va nel elerno dolore,
Per me si va tra la perdula gente;
Lasciate ogni speranza voi ch’enlrate.
Через меня в плачевный город путь,
Через меня в плачь вечный дверь открыта,
Через меня к душам погибшим путь;
Входящие надежду отложите!
Надобно было иметь всю опытность нашего вожатого, старожила этих мест, чтобы спуститься, по утесистой тропе, к глубокому руслу Арпачая и найти, или лучше сказать угадать, в темноте знакомый ему брод, чрез быстрые воды. Я вздохнул свободно, когда мы вышли на наш берег, и еще более остался доволен. Когда достигли ближайшего селения для ночлега, потому что весь день почти не сходили с лошадей. Сильный мороз укрепил ночью выпавший снег на берегах Арпачая, вдоль которого лежала дорога в Александрополь. Частые развалины видны были на противоположной стороне: то сломанный мост, то какая-либо одинокая церковь, или несколько храмов вместе, остатки древнего города Шурагеля (Ширакован), где основался Царь мученик Сумбат, прежде нежели внук его Ашот Милостивый перенес столицу в Ани.
Текст воспроизведен по изданию: Грузия и Армения. Часть II. СПб. 1848
Источник электронной публикации DrevLit.Ru