«Наша Среда online» — Андрей Николаевич Муравьёв (12 мая 1806, Москва, Российская империя — 30 августа 1874, Киев, Российская империя) — православный духовный писатель и историк церкви, паломник и путешественник, драматург, поэт.
Книга «Грузия и Армения» написана по итогам путешествия, которое Муравьёв совершил по Грузии и Армении с сентября 1846 по июль 1847 года. Издание было опубликовано в Санкт-Петербурге в 1848 году типографией III отделения собственной Е.И.В. Канцелярии.

ГРУЗИЯ И АРМЕНИЯ

Армения
Св. Григорий Просветитель
Эчмиадзин
Гаяна, Рипсима, Шогакат
Литургия Армянская
Эриван. Кегарт
Арарат
Хорвираб и Арташат
Окрестности Эчмиадзина
Торжество мироварения

О несогласии Армянской церкви с Православною

Ознакомившись таким образом, с верховною иерархией, святынею и богослужением армянской церкви, что могу сказать о её отделении от церкви Православной, в котором она находится уже столько веков? Надобно только вздохнуть, о произвольном недоразумении, и вспомнить слова одного из величайших, её светильников, Нерсеса архиепископа Ламбронского: «Из-за чего мы разделяемся? Если рассмотрим дело беспристрастно, то не имеем никакого основания противиться великой церкви греческой. Мы говорим: Христос есть Бог и человек; они же: Христос имеет две природы; разность в словах, а не в самом деле. Праздники и обряды возникли от любви: посему неприлично, ради соблюдения своих праздников, уничтожить любовь, для коих они были учреждены. Церковь греческая есть источник и начало христианской веры, от которой армяне заимствовали все что имеют, и она это сохранила неизменно, допуская улучшение только во славу Божию. И так примем предложенные нам условия с любовью, как заветы предшественников наших, а не как принесенные нам от чужих». Так говорил, в исходе XII века, просвещенный муж пред собором епископов армянских, соединившихся для мира церковного по зову Католикоса.

Но не так судили первые нарушители мира в V веке, и не всегда так рассуждают доныне те, которым бы надлежало внимать Ламбронскому проповеднику. Нет, более памятно им жестокое слово католикоса Моисея, который отвечал, на миролюбивый зов императора Маврикия, в VI столетии: «того не будет, чтобы я перешел когда-либо реку Азот, и вкусил бы евхаристию, совершаемую на квасном хлебе, и пил бы от чаши растворенной водою!» Как далека эта речь, от проникнутой Христовою любовью речи Нерсеса, хотя она более простительна была в то время, нежели теперь.

Тогда, по смутным обстоятельствам гражданским, не могли участвовать Армяне на соборе Халкидонском, ибо рушилось их царство под оружием Хосроев и персидское иго тяготело над одною половиной некогда цветущей державы. Должно с беспристрастием сказать, что и греческие императоры, обладавшие западною половиною Армении, не искали приобрести любви своих подданных, часто являясь между ними с огнем и мечем. Когда же опять восстановилось царство Армянское, под скипетром Багратидов, Греки были виною его падения, захватив новую столицу Ани и последнего царя Качика. Гораздо прежде сею печального события, еще около времени Халкидонского собора, энотикон или согласительная грамота императора Зинона, отвергавшего собор сей, и указ его преемника Анастасия, который запрещал даже говорить о нем, чтобы прекратить волнение, возникшее на Восток, могли служить извинением для Армян, особенно когда ближайшие к ним Епископы Сирийские восставали против собора. Это побудило Католикоса армянского Бабкена, в 491 году, на частном собор Эчмиадзинском, глухо отринуть Халдиконский, не вникая в его догматические определения.

Камнем преткновения для Армян служило то, что в Халкидоне не обратили внимания на три так называемые статьи или сочинения, собственных или соседних к ним епископов, Феодора Мопсуестского, Иваса Едесского и Феодорита Кирского, которые у них были оглашены за приверженцев ереси Несториевой. Сим обстоятельством воспользовались люди недоброжелательные и внушили Армянам, будто бы Вселенский собор, осуждая ересь Евтихия, впал в противоположную ересь Нестория. Евтихий сливал в лице Господа Иисуса Христа, Божество его и человечество в одну природу, так что от сего учения подвергалось страданию самое Божество; а Несторий напротив того признавал в Искупителе две природы, Божескую и человеческую, но вместе с тем разделял его на два отдельные лица, полагая что после рождения от Пречистой Девы, соединилось Божество с человечеством. Церковь же Православная отвергая ту и другую хулу, учит, что еще в девственной утробе пречистой своей Матери, Слово стало плотью, по изречению Евангелиста, и родился от неё совершенный Бог и совершенный человек, в одном лице своем соединяющий две природы, божественную и человеческую. Несовершенство языка армянского, не имеющего утонченности греческого для выражений богословских, не мало препятствовало к разъяснению истины, ибо нельзя было отличить на оном определительно: слово ипостась, т.е. лице, от слова естество или природа. Таким образом когда греки говорили, что в Господе Иисусе Христе две природы, армяне принимали это за два лица, и сами на оборот, желая выразить в нем одно лице, выражали одно естество, к соблазну греков.

Но как никогда не бывает безвредным отсечение ветвей от корня их возрастившего, так и отпадение Церкви Армянской от Вселенского союза с церквами Царьграда, Кесарии и Иерусалима, отколе заимствовала свое просвещение духовное, отозвалось в последствии для нее погрешностями. Таким образом, при самом начале разрыва, приняла она от Петра Фулона или Гнафея (белильника), неправильно вторгшегося на патриаршую кафедру Антиохии, неправильное славословие. Церковь армянская отнесла к единому лицу Господа Иисуса трисвятую песнь: «Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, «которую вся церковь воспевает в честь Святой Троицы; и хотя, при таком изъяснении, слова: «распныйся за ны», и другие, прибавляемые ею к сей песни, не заключают собственно ереси, ибо и Господь нам есть Бог, святый, крепкий, и бессмертный:, однако, такое отклонение Армян от вселенского согласия, возбудило против них нарекание в ереси Евтихиевой, приписывающей страдание Божеству. Апостол же внушает нам добровольно отказываться от предметов, соблазняющих братий наших. Вместе с тем свои особые посты, праздники и обряды, невольно возникли от долгого отчуждения церкви армянской, сиротливо забытой на Востоке, среди воинских бурь, и малое в начале отделение умножилось до такой степени, что народное имя армян сделалось выражением особого исповедания и предметом нареканий, часто неправильных.

Надобно сказать правду, Греки не щадили Армян и распространяли о них многие нелепости, как например: сказку о посте Арцывура, почитая их зараженными всякою ересью. Не менее вражды питали к ним и Армяне, не примечая, что уже не столько догматы веры, сколько самая их народность, легко смешиваемая с религией на Востоке, у народов, лишенных самобытности, положила между ними резкую и по несчастью враждебную черту. Упорно отвергали они собор Халкидонский, отнюдь не вникая в его догматы и, как бы позорным именем, клеймили прозванием Халдиконца тех из благонамеренных своих епископов, которые яснее видели истину. Это тем более непростительно, что после V Вселенского собора, уже не было им причины чуждаться общения с церковью Православною: ибо при великом императоре Иустиниане, сто лет после собора Халкидонского, торжественно осуждены были три сомнительные для них статьи. Что же касается до VI и VII Вселенских соборов, то их определения согласны были с догматами Армянской церкви, о двух волях Божественной и человеческой, в одном лице Господа, Иисуса и о чествовании святых икон.

Случалось, однако, по временам, что она находилась в союзе с Православною, потому что императоры Греческие неоднократно старались о восстановлении мира; но если благонамеренные из католикосов, принимали общение, то народ, возбуждаемый фанатиками, при малейшей возможности, опять отторгался от союза. Мало действовал благой пример соседней Церкви Грузинской, которая твердо держалась единства с Православною; Католикос её Кирион, в 580 году, торжественно провозгласил собор Халкидонский, вопреки проклятиям Католикоса Армянского Аврамия, на его Двинском соборище, и Католикоса Моисея, упорно отвергавшего миролюбивые приглашения императора Маврикия. Однако, в XII веке, Нерсес Ламбронский указывал своим единоверцам на благодатный пример Церкви Грузинской, которая процветала, сохранив союз свой с Царьградом, когда напротив того осиротевшая церковь армянская держалась на слабой ветке, и волновалась всяким ветром бурь воинских и церковных.

Первый пример желанного мира с православием подал мудрый католикос Эздра, в начале VII века, когда пришел на собор в Феодосиополь, нынешний Эрзерум, по зову императора Ираклия, который воевал против Хосроя Персидского. Не силою оружия убедился Эздра, но требовал от императора изложения веры и, уверившись в догматах православия, принял исповедание Халкидонское. С тех пор многие тысячи армян, живших в пределах греческой Армении, приняли обряды Православной Церкви, праздники и посты, и евхаристию стали совершать на квасном хлебе, с чашею вина растворенного водою. Остатки сих православных армян доселе существуют в Анатолии, около города Севасты или Сиваса, в числе двенадцати селений, и они известны под именем Хайхорум, которое составилось из производного слова Гайко-Рум т.е. Армяно-Греков. Но благочестивый Эздра подвергся ненависти, будучи обвиняем в пристрастии к грекам, и тоже испытал один из величайших его преемников, Нерсес Строитель, за то, что сообщился на литургии с внуком Ираклия, императором Констанцием. Он принужден был даже оставить свою кафедру, от беспорядков гражданских, и ею овладел жесточайший противник православия, Иоанн Маназгердский. Сей Иоанн созвал, не в столичном Двине, но в малом городе своем Маназгерде, несколько епископов и, в самых неприязненных выражениях, предал анафеме соборы Халкидонский и Эрзерумский.

Не так поступил кроткий преемник Нерсеса, Иоанн философ, который, однако, держался предания отечественной церкви. Он соединил новый собор в Двине, восстановил порядок церковный и даже обряды собственно армянские, не согласные с греческими, но не коснулся собора Халкидонского, ибо сам был воспитан при святом отшельник Феодоре Трихине; когда же начала водворяться в Армении ересь фантастиков, учеников Иулиана Галикарнасского, который почитал воплощение Христово за призрак, Иоанн написал против них сильное возражение, в коем признавал решительно две природы во Христе. Так сильно было, однако, предубеждение Армян, что один из их известных писателей, Вартан, называет не православными весь ряд католикосов от Эздры до сего Иоанна, за союз их с Греками, чем собственно доказывает их Православие. Ошибочно смешивает он деяния жестокого Иоанна Маназгердского с деяниями Иоанна Философа, называя его восстановителем прав и догматов своей церкви и врагом Халкидонцев. Не должно смешивать его и с другим католикосом Иоанном, равно именитым, но неблагоприятным церкви Православной, который жил сто лет спустя, и более известен под именем Историка, по современной летописи им составленной. На VI и VII Вселенских соборах присутствовали, по сознанию самих Армян, некоторые из их епископов, следственно не имеют они причины, не признавать Вселенского их достоинства.

Патриарх Фотий старался восстановить нарушенное единство, чрез посланного в Ани, Архиепископа Никейского Иоанна, и нашел себе сотрудника в Католикосе Захарии, хотя сильно было противодействие епископов Армянских. Иоанн принужден был разъяснять догматы Халкидонского собора, и они приняты были с такою оговоркой: «если кто полагает их противоречащими Апостольским преданиям, и по какому-либо потворству не отвергает, тот сам отвержен; если же напротив кто знает, что Халкидонский и последующие за ним соборы, согласны с правилами трех первых, но дерзает клеветать на них или проклинать, тот сам себя проклинает». Но это не прямое соглашение, не произвело никакого союза и, сто лет спустя, иной ревнитель православия, из католикосов Армянских, Ваган, был лишен кафедры, по суду своих епископов, за приверженность к догматам Греческим. Впрочем, такое враждебное чувство Армян против Греков понятно в ту эпоху, потому что вскоре последовало падение царства Багратидов, под мечем императора Константина Мономаха.

Замечательное явление в церкви Армянской! Великий просветитель Григорий заимствует от Греков просвещение духовное, и доколе благочестивый род его держит кормило святительское, паства его соблюдает союз Православия; последний Католикос из его племени, Исаак Великий, посланием своим обличал три статьи, не осужденные на соборе Халкидонском, и они отвергнуты на V Вселенском соборе. Вот лучшее свидетельство, что IV собор не должен был служить камнем преткновения для Армян, если бы они лучше вникли в сущность дела. После Исаака Великого, в течение шестисот лет, разнородные Католикосы восходят на кафедру Св. Григория, и кроме некоторых именитых из их числа, они в разрыве с Церковью Православной.

Григорий Магистр, из царственного дома Паглавуни, которому принадлежал и Св. Григорий, получает в управление от кесарей Месопотамию и благоприятствует православию. Племянник его, католикос Григорий Мучениколюбец, так прозванный, потому что собирал жития и кости мучеников, восходит опять в XI веке на кафедру святого своего предка и управляет ею в течение пятидесяти лет. Мнение его о двух природах во Христе Иисусе, было столь православно, что он собственноручно скрепил свидетельство о том же, в книге Иоанна Философа, с осуждением против мудрствующих иначе. Племянник его, также католикос Григорий, вступает в сношение с императором Мануилом о мире церковном. Брат Григория Нерсес благодатный продолжает сии сношения, и тройным изложением веры старается оправдать себя пред Церковью Православной, употребляя правильные выражения о двух природах. Некоторые из армян упрекают его в честолюбии, будто бы желал он патриаршества; но хотя ни он, ни его предшественники и последователи, не носили собственно сего титла, усвоенного Патриархам Греческим, разве достоинство Католикоса, т.е. главы отдельной церкви, не поставляло его наравне с ними? Современники лучше оправдали благие намерения Нерсеса, усвоив ему имя благодатного и причислив к лику святых. Преждевременная смерть не позволила ему довершить начатого: но его племянники, Католикос Григорий младший и Нерсес Аархиепископ Ламбронский, довершили подвиги мира на соборах Тарса и Рум-Кла, не смотря на сопротивление многих из числа своих вельмож. Там последовало разрешение недоумений и тридцать три епископа, Великой и Малой Армении, единодушию подписали согласие под актом соборным, соединявшим церковь Армянскую с Православною. Смерть императора Мануила воспрепятствовала довершению желанного союза, ибо за нею последовали беспорядки в империи и взятие столицы крестоносцами. Но что же после? – еще один, из рода Паглавуни, воссел на кафедру Св. Григория, а за ним следовали опять разнородные Католикосы, и Церковь Армянская, отклонясь от Православия и частью от собственных преданий, начала одно время сближаться с Латинскою, под влиянием крестоносцев; она даже изменила самое облачение и устройство своих храмов в угождение Риму.

Тогда явился еще один ревнитель Православия в великой Армении, Захария из рода Аргутинских, знаменитый воевода или Спасалар Царицы Тамары, правитель столичных некогда городов Ани и Лори, брат коего Иоанн принадлежал к Церкви Православной. Захария, чувствуя беспорядки собственной церкви и тягость разделения, при беспрестанных своих сношениях с народом Грузинским, писал о том в Цисе к Царю армянскому Леону и Католикосу Иоанну VII. Он просил, чтобы ему позволено было, подобно Грузинам, иметь во время похода богослужение в шатре, и чтобы оно всегда совершалось с приличным благолепием, при содействии диаконов, которые почти совсем были уничтожены в церкви Армянской. Захария просил еще, чтобы там, где Армяне находились вместе с Греками и Грузинами, им позволено было в тоже время совершать праздники Успения и Воздвижения.

Царь и Католикос соборно определили: богослужение всегда совершать торжественно, а не скрытно или тайно, по искаженному истолкованию слова таинство, и чтобы на литургии не только воспоминать живых, но и усопших, ибо начало вкрадываться заблуждение, о бесполезности молитвы за упокой. Разрешено также было воеводе праздновать Успение и Воздвижение вместе с Греками, иметь при себе священно служение в шатре, подтверждено иконопочитание и строгое наблюдение, чтобы не посвящался никто на высшие степени церковные, мимо низших, а монашествующие безвыходно пребывали бы в обителях. Деяния сего собора показывают в каком упадке находился тогда порядок церковный в Армении.

Воевода Захария, не смотря на определения собора Цисского, не решился, однако, принять их без утверждения собственных Епископов, ибо тогда северная или великая Армения находилась под владычеством царей Грузинских, и составляла как бы особенную область церковную. В Лори созваны были верховные епископы древних столиц Ани и Двина, Карса и Албании, с предстоятелями славных обителей Ахпата и Санагина. Это было в 1205 году; большая часть отцов Армянских изъявили согласие на определения своего Католикоса, но суровый родственник воеводы, Григорий Татевский настоятель Ахпата и Санагина, с некоторыми другими, отвергли собор и разошлись по своим местам, стараясь повсюду возбуждать себе приверженцев. Захария, несмотря на их сопротивление, исполнил решение соборное, и велел, в своем присутствии, совершить первую торжественную литургию. Он хотел водворить новые правила и в обителях Ахпата и Санагина; но Григорий вооружился против него не только словом, но и мечем, и отразил от своих монастырей, посланных воеводою; потом же, в свою очередь, принужден был бежать и удалился в Карабах, в славную обитель Татевскую, давшую ему свое имя. Оттоле не преставал он восставать против всякого сближения Католикосов с Православием, проклиная собор Халкидонский; его творения и песни церковные доселе ходят между Армянами, возбуждая в них не доброжелательство к Православию, хотя, впрочем, это не есть мнение всей их Церкви, представляемой Католикосом и собором, но выражает только заносчивость одного лица, которое вышло из повиновения Церкви, по смутным обстоятельствам времени.

Сношения императора греческого Мануила, о мир церковном, с благонамеренными католикосами, Нерсесом и Григорием, достойны особенного внимания. Они изданы были на греческом и латинском языках, в книге о древних писателях (Veterorum scriptorum), и теперь дополнены новыми актами, которые издал в Риме Кардинал Анжело Maio; в нынешнем году явились, в русском переводе, с армянского подлинника, некоторые из сих любопытных актов, вместе с окружным посланием Нерсеса благодатного; но весьма жаль, что при этом опущены самые переговоры философа греческого Феориана с Католикосом, объясняющие весь ход дела.

Зять императора Алексий, обозревая области Армянские вступил в прение, с братом Католикоса Григория, Нерсесом, и просил его отвечать письменно на некоторые вопросы, касавшиеся догматов: о двух природах во Христе, Трисвятой песни, о праздновании Рождества вместе с Богоявлением, опресноках и вине, не растворенном водою при евхаристии, и о постах Церкви Армянской, разнствующих с православными. Нерсес, благоразумием своих ответов, возбудил в император желание вступить в ближайшее сношение с церковью армянскою, чтобы восстановить согласие. Он писал о том католикосу Григорию, в 1160 году, но уже письмо его застало на кафедре Нерсеса благодатного, и он вторично написал о тех же предметах к Мануилу, в выражениях еще более согласных с Православием. Говоря о догмате воплощения, так отзывалоя Католикос: «единое существо и единое лицо, из двух естеств, в едином Иисусе Христе, соединены неслиянно и неизреченно». Справедливее не могла бы выразиться и самая Церковь Православная, хотя в других мостах случалось Нерсесу, употреблять и свойственные армянам изречения, о единой природе, по сбивчивому их понятию о ипостаси и естестве. Сие вторичное изложение веры, еще более возбудило ревность благочестивого Императора, и он послал, для личных с ним совещаний о вере, ученого инока Феориана, прозванного философом, которому дал в спутники, вероятно для языка, Армянского монаха Иоанна Утмана, из монастыря Македонского.

Обращая внимание только на главные предметы, служившие виною раздора, Феориан избрал, в основание своих бесед, самое послание Нерсеса, и начал с догмата о двух природах, отвергаемого Армянами. Будучи глубоко проникнут чтением Святых Отцов, Феориан приводил во свидетельство Католикосу изречения самых великих учителей церкви, и зная, что главною опорою противникам служат слова Св. Кирилла Александрийского: «единая природа Слова воплощенного», старался убедить, что это ни сколько не выражает понятия Армянского, о единой природе во Христе, а напротив сходно с изречением евангельским: «Слово плоть бысть»: то есть что Божественная природа приняла человеческую и воплотилась; посему не сказано: «Христос, но Слово плоть бысть», и в сих кратких словах ясно выражено лице Богочеловека. Феориан старался доказать Католикосу, что нет никакого отношения между православным догматом Халкидонским, о двух природах во Христе, и еретическим учением Нестория, разделявшего на двое единое лице Господа; но Нерсес крепко держался слов Кирилла: «единая природа Слова воплотившаяся». Он говорил, что так как во времена сего святого, не было никакой ереси противоположной сему учению, то и не было ему никакой причины употребить такое выражение, если бы внутренне не был убежден в его истине. Тогда Феориан доказал ему, из тех же книг отеческих, что в этом случае Св. Кирилл основывался на словах Св. Афанасия Великого, который употребил их против ереси Ария, так как сей отличал Слово Божие, внутреннее, несозданное, принадлежащее существу Божию, от Слова созданного, каким почитал он Иисуса Христа. По сему Св. Афанасий, отвергая такое различие говорил определительно, что он признает: «единую природу Слова воплотившуюся». Это так сильно подействовало на Католикоса Нерсеса, что он сказал: «теперь я успокоился касательно сих слов, потому что увидел первоначальную их причину, которая доселе мне была сокрыта». Когда же пришел к нему Сирский Епископ и упрекал в согласии с Греками, Нерсес прямо отвечал, что не покорился бы воле Патриарха или Императора, если бы сам не убедился в истине, и потому не может противиться учению отцов. О если бы теперь, смиренное сознание Нерсеса благодатного, нашло себе подражание в его единоверцах, ради мира церковного!

Чтобы совершенно уничтожить всякое недоумение, Феориан предложил сличить догматы Халкидонского собора с учением отцов, особенно Св. Кирилла, более уважаемого Армянами, и нельзя было найти в его выражениях, ни одной черты не сходной с исповеданием Халкидонским. Нерсес благодатный опять сказал Феориану: «я ничего не нахожу в сем определении противного Православной вере, и удивляюсь, почему наши предшественники так безотчетно оное порицали. Думаю, однако, что так как сей святой собор вооружился против многих ересей, то враг спасения будучи поражен им в самое сердце, воздвиг против него столь многих врагов». Если искренние и благочестивые слова сии, которые может быть не находятся в рукописях Армянских, но взяты, однако, из современных актов Феориана, покажутся для иных сомнительными, то пусть они прочтут, опять у себя, изложение веры Нерсеса, который прямо исповедовал во Христе: «две природы в одном существе или ипостаси, то есть лице Господнем»; а если так веровал Нерсес, то остается только сожалеть о долгом и напрасном разрыве.

Когда таким образом разрешено было главное недоумение, не много труда стоило Феориану, разрешить вопрос, и о двух волях, необходимо истекающих от двух природ, Божественной и Человеческой; этот догмат не встретил сопротивления, как потому что некоторые Армянские Епископы присутствовали на VI Вселенском собор его утвердившем, так и от того что предубеждение падало только на один Халкидонский. Не так легко было согласить католикоса, исключить из Трисвятой песни, неправильное прибавление: «распныйся за ны». Нерсес оправдывал сей обычай, тем что Армянская церковь относит песнь сию, не ко всей Троице, а только к лицу Сына, и потому прибавление не заключает в себе никакой ереси; Феориан представлял ему напротив примеры отеческие и обычай всей церкви Вселенской. Однако, Нерсес, не сказав ничего решительного, предложил перейти к другому предмету; в последствии же писал к Католикосу Иаковитов, излагая ему требования Императора: «переменить некоторые обряды и признать две природы для нас удобно, но отказаться от прибавления к Трисвятой песне мы не можем». Видя, с какою искренностью я привожу слова Нерсеса, равно благоприятные и неблагоприятные Церкви Православной, Армяне не могут упрекнуть меня в пристрастии. Причина же, по которой Нерсес затруднялся отложить сие прибавление, весьма понятна: догмат о двух природах был недоступен большей части народа; напротив того Трисвятая песнь, которую так торжественно воспевают Армяне на литургии, была в устах у каждого, и потому обычай сей слишком глубоко пустил свои корни. Однако, Нерсес, в первом послании к Императору писал: «что если бы существовало согласие между обеими сторонами, то и это бы можно было устроить с некоторым изменением, то есть, чтобы в первый раз пение Трисвятого относилось к Богу Отцу, во второй к Сыну, а в третий к Духу Святому».

Праздники Рождества и Богоявления, совершаемые у армян в один день, по древнему преданию, были также предметом рассуждения. Католикос ссылался на давность обычая и старался доказать, из слов Евангелиста Луки, расчисление дней. Феориан указывал на разность месяцев лунных и солнечных, изменяющих самые дни, и основывался на речи Златоуста, который выводил расчет дней, от переписи народной бывшей во время Августа, и говорит, что в Риме, откуда произошел сей обычай, можно справиться по актам, о дне рождения Господа. Нерсес памятуя, что и в праздновании Пасхи, жители Азии, не смотря на давность своего обычая, принуждены были уступить общему порядку церкви Вселенской, охотно соглашался уступить в этом предмет, лишь бы только согласились в других важнейших.

Обращено было внимание и на то, из чего составлялось в Армении святое миро, ибо там, по недостатку в масле, употреблялся елей из сочевицы. Странно почему не было рассуждаемо о том, что Армяне не растворяли вина водою при Евхаристии и служили на опресноках, хотя Нерсес касался довольно пространно сих предметов в своем послании. Однако, и там выражался он весьма миролюбиво: «Господь требует от нас правую веру и непорочные дела, а не то чтобы мы, на квасном или бесквасном хлебе, совершали таинство; то же скажем и о вине: с водою ли совершают или без воды, ни тем, ни другим не умножается похвала, но напротив прославляются те, которые приносят дары Богу с чистым сердцем». Когда происходили сии беседы, случай подал повод к новому вопросу: армянские священники начали совершать обедню, по-своему обычаю вне церкви. Католикос старался объяснить Феориану, что по их преданию одна только литургия может совершаться внутри церкви, а народ всегда должен находиться вне оной, ради благоговения к святому месту и сознания своей греховности; но Феориан доказал ему, из слов отеческих, что стояние вне церкви почиталось степенью наказания; Католикос отвечал, что и это отступление легко исправить.

По окончании беседы Нерсес сказал трогательную речь Феориану, в которой нельзя усомниться, по той отчетливости с какою записал он каждое слово, и потому что речь Католикоса совершенно соответствовала благодатному духу его послания к Императору: «Христианская душа ваша, – писал он Мануилу, – желала, чтобы совершилось соединение церкви и, в единодушии чад её, прославлялась Святая Троица, вместо существовавшей до ныне взаимной хулы святой веры и преданий. Мы же, с своей стороны, столько готовы участвовать в этом деле, что не только обращаясь в живых, но даже из гроба, если бы это было возможно, явились подобно Лазарю, по призванию вашему, на богоугодное дело. (Слова сии находятся в подлиннике армянском). Опасаюсь, однако, что в настоящее время, усердной моей готовности представится значительное затруднение, и я должен бояться, чтобы остров наш, окруженный солеными водами неверия, не был поглощен различными волнами крамол, какие могут подняться; но мы верим милости Божией, ибо в вас возбуждена ревность предков ваших, великих Константина и Феодосия, которые не столько заботились о временном своем царстве, сколько о твердости веры. Более шестисот лет, как разделились члены Христовы; теперь нужно употребить много духовных врачеваний любви, чтобы смягчить ожесточение, и это последует, естьли вы внушите вашему духовенству и народу, отложить о нас враждебный образ мыслей, всякие укоризны и хулы; но прежде всего издайте повеление, чтобы во всех церквах империи вашей, принесено было молебствие Господу Богу, о благом окончании благого дела, как и мы предписали сие всем церквам нашим, да изречет Господь, после столь долговременной распри, милостивое довольно».

Так писал Католикос Государю, и столь же умилительно говорил Феориану. «Я бы сам желал быть анафемою ради моей братии, по словам апостола Павла, ибо добрый пастырь должен положить душу свою за овцы своя, чтобы когда-либо сказать дерзновенно на суде: «Се, аз и дети, яже ми даде Бог» (Ис. 8: 18). Я уже писал к епископам моим, чтобы собрались на совещание и предложу им все те свидетельства, на которых думают утверждаться, и те какие ты мне представил. Сам я с начала буду действовать в пользу моих, потом мало по малу уступать истине и открывать заблуждения, и надеюсь, что овцы мои гласа моего послушают. Если же и не все соберутся, то я, вместе с единомышленными, отправлю в царствующий град поверенных для соединения с церковью православною». Потом, удалив всех, со слезами заклинал он Феориана: убедить Императора, дабы повелел Патриарху, в полном облачении и с крестом в руках, возгласить с амвона соборной церкви, умиротворительные молитвы, о спасении Армян, не только живых, но и усопших, дабы пало средостение вражды и уничтожилось столько проклятий, скопившихся в течение многих веков». При прощании Католикос вручил два письма к Императору, одно тайное, в котором прямо высказывал свое искреннее желание соединиться с Церковью Православною, и то, что он принимает Халкидонский собор, наравне с тремя первыми; но в открытом письме, Нерсес старался только смягчить черты различия в вере и обрядах, между Греками и Армянами, и даже защищал некоторые свои мнения и обычаи. Он писал, что доселе их более разделяло недоумение, нежели действительная разность: ибо Армяне, заключая по словам некоторых обитателей Черного моря, называвших себя Греками, почитали всех Греков единомышленниками Нестория, а Греки, судя по словам недобрых выходцев из Армении, клеветавших на свое отечество, принимали их всех за единомышленников Евтихия. В изложении же догмата, о двух природах, избегал определенности выражений, вероятно, чтобы согласоваться с тем, как он хотел потом действовать на соборе, из опасения крамол; исповедовал, однако, и две природы, основываясь на свидетельстве Святых Отцов, но иногда старался удержать исповедание единой, будто бы по словам Св. Кирилла, дабы с самого начала не устрашить своих. Он поступал так не с дурною целью, хотя, однако, последствия не оправдали сего образа действия, ибо в предметах веры, должно столь же прямо говорить, как и действовать.

Когда Феориан возвратился в Царьград, там сперва не хотели верить, чтобы Католикос был действительно так склонен к Православию, и полагали, что он только на словах соглашался следовать Святым Отцам. Император, желая оправдать его в глазах духовенства, решился открыть всей церкви искреннее желание Нерсеса и, обнаружив его тайное письмо собору, немедленно отвечал, вместе с Патриархом, на оба его послания. В ответе на тайное, выхваляли они его ревность к Православию; в открытом же письме, просили уклоняться, при изложении догматов веры, от неопределенных выражений. Патриарх собственно писал, что, хотя его изложение веры исполнено мудрости и не чуждо Православия, однако, некоторые выражения приводят в соблазн читающих; а так как у православных яснее определено учение, о двух природах во Христе, то желательно, чтобы и Католикосом оставлены были обоюдные изречения и заменены подлинными Халкидонского собора. Все сии обстоятельства не находятся в книге, недавно изданной на русском языке; умолчано там и о вторичном посольстве Феориана, с условиями мира.

От Армян требовалось: произнесения проклятий против Евтихия, Севера и Элура, решительное признание двух природ в едином лице Господа Иисуса, принятие Халкидонского собора наравне с прочими Вселенскими, отложение в Трисвятой песни неправильного прибавления «распныйся за ны», совершение Евхаристии на квасном хлебе и смешение воды с вином, употребление масличного мира, отправление не только литургии, но и прочих церковных служб, внутри храма и в присутствии народа; к этому присоединено было еще одно условие, относившееся до самого Католикоса, но оставленное на его произвол: что если преемники его хотят пользоваться покровительством империи, пусть предоставят свое избрание Императору.

Феориан прибыл вторично в Армению в 1172 году, и, хотя еще не были созваны епископы, однако Нерсес решился открыть совещание с теми, которые были около него; действуя по плану прежде условленному, он стал защищать учение, о единой природе в лице Господнем; Феориан, с своей стороны, опровергал учение Армян, и обе стороны упорно защищали свое мнение. Но как ни осторожно действовал Нерсес, не скрылась от Армян тайная его мысль, ибо еще прежде совещания разнесся слух, что Католикос соглашается перейти в Церковь Греческую, и уже писал о том Императору. При этом спутник Феориана, Армянский инок Иоанн, сделал важную ошибку, ибо в полном собрании Епископов, напомнил Нерсесу о его письме, говоря: что они пришли к нему, не для споров, а для окончательного решения дела.

Тогда недовольные епископы явно восстали против своего Католикоса, и он приведен был в самое неприятное положение; прение о двух природах отложено до полного собора; начали говорить о предметах меньшей важности, как то о разности в праздниках, о материи мира, и о том, что у Армян не растворяется вино с водою при Евхаристии. Нерсес защищал сей обычай, неправильно опираясь на слова Златоуста против еретиков, называемых Идропарастатами, которые употребляли одну только воду для таинства. Феориан изъяснил ему сию ошибку и привел во свидетельство древнейшую литургию Иакова брата Божия, в которой уже упомянуто, о соединении вина с водою.

Прения ничем не окончились, но не смотря на то Нерсес не оставил намерения, созвать всех своих епископов, и известил о том письменно Императора и Патриарха, прося их быть снисходительными к различию обрядов, не составлявших сущности веры. Особенно убеждал он Патриарха Михаила, чтобы вознесены были в церквах молитвы, о мире церковном, и созван для совещания собор в Царьград, в тоже время как он сам созовет свой в Армении.

Не суждено было, однако, Нерсесу благодатному, видеть соединение Армян с Церковью Православною, для которого столько трудился; он скончался в следующем 1173 году. Не смотря на это, Император не оставил начатого дела, и продолжал сношения с племянником Нерсеса, Григорием IV, заступившим его место. Изъявляя сожаление о потере, какую претерпели Армяне и особенно Григорий, он убеждал не прекращать сношений для достижения желанного мира.

Собрались наконец епископы и ученые мужи армянские, в город Рум-кла, в 1179 году. Епископов было тридцать три и сверх того присутствовали многие лица, как духовные, так и светские; Католикос Сирский прислал от себя поверенных; Католикос Албанский находился тут лично. Собору армянскому предложены были условия, не задолго пред тем постановленные на соборе Константинопольском и, по влиянию Нерсеса Архиепископа Ламбронского, они были приняты. Так рассказывают нам вкратце это событие греческие акты, и они кажутся согласными с ходом всего дела и прежнею перепиской Католикосов. Но не совсем так представляют оное акты армянские, писанные неизвестно кем, а по мнению некоторых самим Нерсесом Ламбронским; так, например, при самом начале Император, сокрушаясь о кончине Католикоса Нерсеса, будто бы велел воспоминать имя его по праздникам, в числе первых Святых. Церковь Православная никогда не сопричисляла так легко к лику Своих Святых; если бы Нерсес поступил в число их, то чествовался бы и поныне, но о нем нигде не упоминается в святцах греческих.

В тех же актах Император пишет утешительное послание Католикосу чрез Феориана, а получает ответ чрез некоего священника Константина, родом из греков, которого просит Григорий, чтобы посвятили в архиепископы Иерапольские, в пределах Армении.

Католикос писал, что требования Императора и собора отвращают никоторых от мира, по причине закоснелых в них привычек, и кроме того, есть многие, с коими нельзя рассуждать как с духовными, ибо их еще должно питать млеком подобно младенцам; ради них просил он смягчить некоторые из предложенных условий. Это весьма правдоподобно но далее, в самом рассказе событий, сказано нечто странное, будто все условия были уступлены Армянам: «Католикос был весьма обрадован ответным письмом Императора и собора (которое, однако, не помещено), потому что вместо девяти статей, о коих настояла речь при Католикосе Нерсесе, и которые казались нам обременительными, ограничились только требованием от нас существенного единогласия на счет веры: по исследовании же дела находили веру нашу православною и согласною с преданиями Святых Отцов».

Если бы таково было мнение Церкви Православной, то не о чем было бы и прежде спорить, и созывать соборы или предлагать условия. Феориан же, как видно из предыдущего, уступая в предметах меньшей важности, настоятельно требовал, однако, исповедания двух природ во Христе и торжественного признания собора Халкидонского, ибо, после шестисотлетнего разногласия, надобно же было быть логическим в своих действиях и не глухо сказать: «примиряюсь», а объяснить, почему ссорились и на чем мирились.

Вместо того, из актов армянских явствует, что на соборе в Рум-кла, по исследовании предметов, заключавшихся в письмах Императора и Патриарха, все в них найдено Православным, касательно догмата о воплощении Господа, и все множество епископов, с готовностью подписались, в принятии всего в них изложенного, обещая сохранить неизменно, чем положен конец злой распри; а за тем написан ответ, от лица всего собора, изъявляющий согласие без всякого прекословия и объясняющий исповедание Армянское.

Что же тут излагается? В письме к Императору, прежде всего ссылаются на послание Католикоса Нерсеса и исчисляются три первых Вселенских собора, с клятвою на Ария, Македония, Нестория и даже Евтихия, против которого был собран IV Халкидонский; но ни слова не сказано об этом соборе, хотя его признание было основным камнем мира; потом пространно излагается учение Святых Отцов о Божестве и Человечестве Господа, но в таких выражениях, которые прямо не относятся к существу предмета; в таком же духе приводятся тексты из Св. Писания: «соображая все сии доводы, пишет собор армянский, усматриваем, что Св. Отцы говорили не о едином естестве, но о двух соединенных, которые действием и волею совершали деяния, иногда Божеские, иногда человеческие, в едином лице, и потому да ведаете, что мы не уклоняемся от богословского учения Святых Отцов». Это православно, но заметно уклонение, если не от самого догмата, то от определенности принятых церковью выражений, хотя тут же сказано: «веруем сердцем в правду и устами исповедуем истину, во услышание всей Церкви Православной, о таковом исповедании всей нашей Церкви».

В письме к Патриарху Феодору, преемнику Михаила Анхиальского, те же неопределенные выражения о главном догмате: более говорится о мире и любви, и воздается хвала Императору и усопшему Святителю, за их ревность к Церкви. «Примите от нас ответ сей, пишут Епископы Армянские, как вы отцы собора, так и ты, избранием Божиим, избранный на первый престол вселенной. Из православного послания вашего, мы ясно уразумели, что всеблагому Богу благоугодно было, чрез посредство ваше в настоящее время, устарелую вражду между Церквами обратить в мир и, всем вообще собором нашим, воздали мы честь истинным богословским рассуждениям вашим, яко согласным с преданием древних Святых Отцов. Сим исцелились мысли наши от клевет и, с распростертыми объятиями любви, приняли мы писание ваше. Знаем, что мудрости вашей не нужно пространное объяснение, для удостоверения, но мы желаем тем дать мудрости мудрых повод судить о согласии нашем, на православное исповедание». Но в этом исповедании заметно также многословие, желающее уклониться от требуемых выражений догмата. Умалчивая собственно, о прибавлении к Трисвятой песне, собор исповедует, однако, что ею прославляется вся Пресвятая Троица (а не одно лице Сына Божия). Не упоминая о соборе Халкидонском, епископы говорят, что исповедуют, согласно с Православною Церковью, во Христе, неизреченное соединение двух естеств и две воли, но о праздниках и обрядах нет ни слова; напоследок они так заключают свое послание: «Если же кто вздумает несообразное говорить вам о таинстве веры нашей, такового отженяйте, яко отступающего от истины: ибо мы имеем похвалу во свидетельстве совести нашей, и вы устарелую ненависть обратите на главу человеконенавистника врага, а к собратиям утвердите мир и любовь; сам же Бог мира и любви да пребудет с вами, аминь».

Замечательны подписи соборные, по множеству епископов, коих считается до тридцати трех и по важности занимаемых ими епархий; ибо тут, кроме двух Католикосов Григория и Стефана Албанского, собраны имена архиепископов всех древних столиц Армянских: Ани, Двина, Эдессы, Карса, Киликии, и городов Антиохии, Иерусалима, Кесарии. Следственно тут участвовала вся Церковь Армянская и этот полный и единодушный собор весьма утешительно выражал, хотя не совершенно точными словами, но по крайней мере благорасположенным духом, стремление свое к Православию; неопределенность же выражений объясняется словами самого Католикоса Григория: «что, по причине закоренелых привычек, многие отвращаются от восстановления мира, и с ними надобно обращаться как с детьми». Должно отдать полную справедливость переводчику актов армянских, что книга его много объяснила недоумений и содействует к взаимному сближению. Желательно, чтобы она более и более делалась известною, равно Православным и Армянам, ибо она может принести благие плоды.

Речь просвещенного Архиепископа города Тарса, Нерсеса Ламбронского, которая возбудила всех к миру церковному, на соборе в Рум-кла, разительно выражает пагубные последствия разрыва и драгоценна духом любви ее проникающим: «Если рассмотреть дело беспристрастно, – говорит Нерсес, – то нам нет причины спорить; Христос есть Бог и человек, тоже значит, что и сказать: Христос имеет два естества. Но почему же доселе так не объясняли сих выражений? почему говорили нам даже противное? Богу принадлежит судить о том. Однако, многие из наших так исповедовали, по примеру древних Святых. Для чего мы опустили здесь без внимания слова философа и Католикоса Иоанна, который ясно сие подтверждает свидетельством Отцов? Для чего забыли о согласии с сим учением Католикоса Эздры и его собора, о согласии с великою Греческою церковью Католикоса Вагана и князей и учителей, приставших к его мнению? Из числа сих последних был один, божественный и между многими превосходный, ангел в образе человека, Григорий Нарекенский. Для чего забыли о сношениях, по случаю нынешнего собора, Св. отца нашего Нерсеса, которого вы видели собственными очами, вы верные ученики его, созидающие на основании, им положенном? Все сии мужи имели и проводили в исполнение настоящее намерение, которое вы должны довести до цели, и этим возвеселить церковь Божию. Были на стороне нашей многие другие отцы и начальники нашего народа, достаточно известные ученым мужам, которые знакомы с их писаниями». «Но были в тоже время и такие, которые с нами спорили? И я знаю сих людей, понимаю силу их слов. Но хотя и мог бы признавать их мудрыми и святыми, однако, же не могу согласиться, чтобы они последовали закону любви. Со своими мечтательными понятиями, они не считали преступлением, нарушить единство церкви Христовой и погрешили упорством. Бог да простит им, по молитвам вашим, сии тяжкие грехи и заблуждения, и да не помянет им, как они усилили сие зло».

«Напоенная Павлом Греция процвела; она именуется Матерью Мудрости. Священное Писание, которое мы имеем, от них и отцами их передано нам. Иисус Христос, по свидетельству Апостола, поставил престол их царства, столпом и утверждением Христианской веры. Но хотя бы и их временное владычество пало, царство Христово пребудет непоколебимо. Они строго и неизменно сохраняют достоинство духовных постановлении, или, если допускают какие-либо изменения, то приличные во славу Божию. Напротив того, мы, как известно из истории, с начала имели несколько неразумных правителей. Примем же, из предложенных нам условий те, которые можем принять; примем их с любовью, как заветы наших предшественников, а не как принесенные нам от чужих; примем охотно с кротостью, ко славе Божией».

Наконец, в числе прочих побуждений к соединению, выставляет Нерсес и бедственное положение своего отечества: «Вспомните, что наша колеблющаяся Церковь держится на слабой розге, и что мы, в нашем бедственном положении, должны призвать на помощь себе столицу мира. Верьте, что в наших тесных обстоятельствах получим утешение от императорской щедрости, и что наше странствование найдет покой в благоохраняемой пристани».

Однако, не смотря на речь Нерсеса и на единодушный собор своих пастырей, в том же нерешительном положении находится и до ныне церковь Армянская, хотя чувствует свое сближение с нами; из уст её членов исторгается невольное сознание, что вера их одинакова с Православною, но недостает у них духа сказать решительное «приемлю». Господь же Иисус Христос, желающий всем человекам спастися и в разум истины прийти, да устроит желанное примирение, во славу своего имени.

Окончание

Текст воспроизведен по изданию: Грузия и Армения. Часть II. СПб. 1848
Источник электронной публикации DrevLit.Ru