«Наша Среда online» — Мы живем в 2026 году — в эпоху, где искусственный интеллект пишет тексты, а социальные сети создают безупречные фасады счастливой жизни. Однако за цифровым блеском и культом абсолютной самодостаточности скрывается всё та же хрупкая человеческая потребность: быть услышанным, принятым и защищённым.

Мой собеседник Шерзод Аскаров —  практикующий психолог с девятилетним стажем, член Ассоциации психологов Узбекистана. Его профессиональный путь охватил переломное десятилетие: от времён, когда в терапию приходили «чинить» старое, до сегодняшнего дня, когда люди учатся заново находить себя в мире тотальной неопределённости и «отношениям в кредит».

Это интервью не даст вам «волшебных таблеток». Оно предлагает нечто большее: честный взгляд на экономику наших эмоций и навигационную карту для тех, кто хочет построить союз, основанный не на потреблении, а на живой человеческой близости.

—  Шерзод Шухратович, Вы практикуете уже 9 лет и являетесь членом Ассоциации психологов Узбекистана. Как за это время изменился «запрос» клиента? С чем приходили в 2015-м и с чем приходят сейчас?

—  Если сравнить 2015 год и 2026, то в 2015 люди чаще приходили «чинить отношения»: вернуть близость, снизить конфликты, научиться договариваться, пережить измену, наладить интимную сферу. Было больше терпения к процессу: «мы готовы работать, лишь бы сохранить семью». В 2026 запрос стал быстрее, жёстче и прагматичнее: «понять, надо ли продолжать», «как выйти без боли», «как поставить границы», «как не потерять себя».

Вторая заметная перемена — рост тревожности и выгорания. Раньше отношения чаще рассматривались как отдельная зона жизни; сейчас они воспринимаются как «последний ресурс», который либо поддерживает, либо рушит всё остальное. Поэтому запросы нередко звучат так: «у меня нет сил», «я не вывожу», «я всё делаю, а в ответ пусто».

И третья тенденция — снижение терпимости к неопределённости. Люди приходят не столько за «пониманием себя», сколько за ясностью и решениями: «Это любовь или привычка?», «Я с ним/с ней из страха?», «Можно ли доверять снова?». Клиент стал более информированным (начитанным/насмотренным) — но парадоксально, это иногда усложняет терапию: вместо контакта с собой появляется набор «правильных терминов», которые прикрывают реальную боль.

— Вы специализируетесь как на современных, так и на традиционных отношениях. Чем они отличаются друг от друга? Не возникает ли в Вашей практике конфликта этих двух миров, учитывая культурный контекст нашего региона?

— Главное отличие — в источнике правил. В традиционной модели многое «задано» культурой: роли, ожидания, сценарии. Это даёт опору (понятно, кто за что отвечает), но повышает риск подавления личности, если правила становятся важнее живого человека. В современной модели правила нужно договаривать — и это развивает зрелость, но требует навыков: слышать, обсуждать, выдерживать разницу.

Конфликт миров в практике возникает часто, но он не всегда разрушительный. Обычно он проявляется так: один партнёр хочет «как принято», другой — «как удобно нам». Проблема не в том, что одно хорошо, а другое плохо, а в отсутствии переговоров. Когда традиция превращается в контроль, а современность — в эгоизм, пара начинает воевать не за близость, а за власть.

В культурном контексте региона (где сильны семейные и родовые нормы) важно не ломать систему «в лоб». Рабочий подход — искать баланс: уважать ценности семьи и одновременно защищать психологическую безопасность пары. Зрелая традиционность — это про ответственность и уважение. Зрелая современность — про диалог и границы. Конфликт снимается там, где появляется общий смысл: «мы команда», а не «кто прав».

— Как Вы считаете, какие различия в межличностных отношениях существуют у разных народов? Чтобы сузить охват возьмём три национальности: русские, узбеки, армяне.

— Важно уточнить: мы говорим не о «национальном характере» как ярлыке, а о культурных привычках, семейных сценариях и допустимых формах выражения чувств.

• Русские чаще демонстрируют больший разброс моделей — от очень традиционных до максимально индивидуалистичных. В коммуникации может быть больше прямоты и эмоциональных «качелей»: от близости к резкости. Частая сложность — низкая культура мягких договорённостей: либо терпим, либо взрываемся.
• Узбеки нередко сильнее опираются на семейно-родовую систему, уважение к старшим, социальное мнение. Это может быть огромным ресурсом (поддержка семьи, устойчивость), но и источником давления (ожидания, «как правильно», вмешательство родственников). В терапии часто всплывает тема границ между парой и расширенной семьёй.
• Армяне часто демонстрируют выраженную ценность семьи, лояльности, статуса и достоинства. Плюс — высокая готовность «держать семью». Минус — иногда сложнее признавать уязвимость и просить о помощи (особенно мужчинам), потому что это воспринимается как потеря силы. При этом в близких отношениях много тепла и заботы, но и много чувствительности к уважению/неуважению.

Общее для всех трёх — люди хотят любви и безопасности. Различается «язык любви» и то, как устроены границы между «мы» и «социумом».

Экономика эмоций

— «Отношения в кредит». Что это значит в психологическом смысле? Мы берем «аванс» любви, который не можем отработать, или пытаемся казаться лучше, чем есть на самом деле?

— Психологически это ситуация, когда в начале отношений человек как будто берёт «аванс» близости и доверия, но не способен поддерживать это в реальности. Например: обещания, идеализация, сильная вовлечённость — а потом резкое охлаждение, отсутствие действий, эмоциональная недоступность.

Есть две частые формы «кредита»:

1. Кредит образа: «я буду таким/такой, каким ты хочешь меня видеть». Человек старается соответствовать, но это не его устойчивое состояние. Когда ресурс заканчивается, включается раздражение: «почему я должен постоянно быть удобным?».
2. Кредит любви: быстрый старт на гормональной волне и фантазиях («мы особенные»), но без фундамента — общих целей, навыков диалога, ответственности.

«Кредит» не всегда обман. Иногда это просто незрелость: человек правда хочет быть лучше, но не умеет. Терапевтически важно не искать виноватого, а переводить отношения из магии в реальность: «что мы реально делаем друг для друга», «как мы решаем конфликты», «какие обязательства честны».

— Мы живём в 2026 году. Вы выделяете потребительское отношение как ключевую проблему. Почему именно сейчас этот тренд достиг пика? Мы стали относиться к партнерам как к сервису или товару? Эта проблема свойственна все тем нациям, которые мы выбрали для выборки?

— Потому что отношения всё чаще воспринимаются через логику сервиса: «мне должно быть комфортно», «мне должны давать эмоции», «партнёр обязан соответствовать». Это усиливается несколькими факторами:

• Культура выбора: приложения и соцсети создают ощущение бесконечной альтернативы. Появляется стиль мышления: «если не идеально — заменю».
• Усталость и перегруз: когда у человека мало ресурсов, он подсознательно ищет «лёгкого партнёра», а не «живого». Терпимость к сложностям падает.
• Размывание навыков близости: многие умеют общаться публично, но не умеют обсуждать боль, стыд, страх.
• Экономика внимания: если партнёр не даёт эмоций быстро, возникает ощущение «пустой траты времени».

Это не привязано строго к одной национальности — тренд глобальный. Но проявления могут отличаться: где сильнее коллективные нормы, потребительство маскируется под «правильность» (контроль, требования). Где сильнее индивидуализм — под «самоценность» (я никому ничего не должен). В обоих случаях лечится одинаково: взрослением, навыками диалога и ответственностью за вклад.

Психология в цифровом мире

— В виртуальной сети мы наблюдаем огромное количество «психологов», зарабатывающих деньги на наивности пользователей. В лучшем случае советы новоявленных «гуру» могут быть нейтральны, но есть случаи, когда эти советы разрушают семьи и личности. Как Вы относитесь к этому «буму»? Считаете ли, что его нужно регулировать?

— К самому интересу людей к психологии я отношусь положительно: это снижает стигму, помогает раньше обращаться за поддержкой. Но проблема в том, что рынок перегрет быстрыми обещаниями: «за 3 дня уберём травму», «вернём мужа», «ты станешь магнитом для денег». Это коммерциализация боли.

Регулирование в каком-то виде нужно, но разумное. Полностью запретить невозможно, и запреты часто только повышают интерес. Более реалистичный путь — стандарты и прозрачность:

• обязательная маркировка компетенций (образование, специализация, часы практики);
• ответственность за вредные обещания (особенно в теме семьи, насилия, психических расстройств);
• развитие культуры психологического образования: как отличать терапию от инфобизнеса.

Главный критерий для человека простой: специалист не обещает «чудо», не давит страхом, не заставляет разрывать связи по шаблону и не подменяет терапию мотивационными лозунгами.

— Социальные сети создают идеализированные образы. Как «цифровой фасад» мешает построению реальной близости?

— Фасад создаёт ложный стандарт: люди сравнивают живую реальность с отретушированной витриной. Из-за этого появляется стыд: «у нас не так красиво», «мы не такие счастливые», «со мной что-то не так». И вместо диалога пара начинает играть роли.

Вторая проблема — привычка к контролируемому общению. В сети можно переписать сообщение, выбрать ракурс, скрыть слабость. В близости так нельзя: там человек видит тебя в уязвимости. Если человек долго живёт фасадом, он теряет навык быть настоящим — и начинает воспринимать искренность как риск.

Третье — дефицит присутствия. Когда внимание постоянно «утекает» в экран, партнёр чувствует конкуренцию: «мне достаются остатки». Близость требует времени без отвлечений, а это стало почти роскошью.

— Вы упоминаете «психологический портрет личности» в контексте соцсетей. Можно ли по профилю в соцсети понять, насколько человек зрел для семейных отношений?

— По одному профилю — нельзя поставить диагноз и сделать окончательный вывод. Но можно заметить сигналы, которые стоит перепроверять в реальном общении.

Что иногда указывает на зрелость:

• стабильность образа (нет постоянной игры в «кем я сегодня буду»);
• уважение к личному и чужому (нет публичного унижения партнёров/родителей/бывших);
• способность к диалогу (в комментариях нет вечной войны);
• наличие реальных интересов и дела, а не только демонстрации статуса.

Что может быть маркерами риска:

• зависимость от внешнего одобрения (постоянная «проверка любви» лайками);
• публичная агрессия и обесценивание;
• показная идеальность в сочетании с жёсткими требованиями к другим;
• постоянные намёки на «все вокруг виноваты».

Правильный вывод такой: соцсети — лишь витрина. Зрелость проверяется в конфликте, в быту, в ответственности и умении говорить про чувства без нападения.

Кризис и трансформация ролей

— «Современный мужчина» и «Современная женщина» — кто они в 2026 году? Какие главные страхи и ожидания у них друг к другу?

— Современный мужчина часто живёт между двумя полюсами: от него ждут и традиционной опоры, и эмоциональной вовлечённости, и равноправия. Страхи: быть недостаточным, потерять уважение, оказаться «использованным» или заменённым, не справиться финансово/психологически. Ожидания: признание, доверие, спокойствие дома, уважение к его границам и усилиям.

Современная женщина часто находится в перегрузке ролями: профессиональная реализация + эмоциональная работа в отношениях + быт + ожидания семьи/общества. Страхи: остаться без поддержки, тащить всё одной, потерять время, жить в обесценивании. Ожидания: партнёрство, надёжность, эмоциональная безопасность, предсказуемость.

Конфликт 2026 года часто не «мужчины против женщин», а два уставших человека, которые пытаются получить поддержку, но общаются через претензии.

— Гендерные отношения проходят период трансформации. Как сохранить традиционные ценности, не подавляя при этом личностное развитие партнера?

— Через различение «ценностей» и «контроля». Традиционная ценность — это ответственность, верность, уважение, забота о семье. Контроль — это запрет на рост, на свободу выбора, на голос.

Практически это выглядит так:

• ценности формулируются как «мы выбираем», а не «ты обязан»;
• любые традиции проходят проверку на психологическую безопасность: если «норма» делает человека несчастным, это не ценность, а насилие;
• роли не высечены в камне — они пересматриваются по этапам жизни (дети, работа, кризисы).

Зрелая пара может быть традиционной по смыслу и современной по форме — то есть опираться на семью, но разговаривать как партнёры.

— В чем, по-Вашему, заключается главная психологическая проблема «нового» типа лидерства в семье?

— Новый тип лидерства часто путают с лидерством вообще. В итоге появляется вакуум ответственности: «мы равны» превращается в «никто не ведёт», «никто не принимает решения», «всё откладывается». Или наоборот — борьба за власть, где лидерство становится соревнованием эго.

Психологически лидерство в семье — это не доминирование, а способность:

• удерживать курс (цели, правила, финансы, воспитание),
• сохранять уважение и безопасность,
• брать ответственность, когда трудно.

В зрелой модели лидерство может быть распределённым: один ведёт в финансах, другой — в эмоциональном климате, но оба отвечают за общее.

Человек и общество

— Ваш тезис «Человеку нужен человек» кажется простым, но в эпоху культа самодостаточности он звучит как протест. Почему мы все чаще выбираем одиночество, несмотря на врожденную потребность в другом?

— Потому что одиночество кажется управляемым. Оно защищает от боли: от отвергнутости, от стыда, от повторения травматичного опыта. Если близость ассоциируется с потерей свободы, контролем или разочарованием, мозг выбирает «тише и безопаснее».

Вторая причина — дефицит навыков. Быть одному легче, чем учиться конфликтовать экологично, слышать, договариваться, принимать чужую инаковость. Многие выбирают одиночество не потому, что не хотят любви, а потому что не верят, что смогут построить безопасную связь.

И третья — социальная иллюзия самодостаточности: «я должен справляться сам». Это красиво звучит, но психика человека устроена иначе: нам нужен контакт, признание, принадлежность. Зрелость — не в том, чтобы не нуждаться, а в том, чтобы нуждаться без зависимости и унижения.

— Как психологическое состояние пар сегодня влияет на демографическую ситуацию? Видите ли Вы связь между ростом тревожности в обществе и снижением рождаемости или увеличением возраста вступления в брак?

— Связь есть. Когда в обществе растёт тревожность и нестабильность, люди откладывают долгие решения: брак, детей, ипотеку. Рождение ребёнка — это проект доверия к будущему. Если будущего «не чувствуется», включается стратегия выживания: «сначала выдохну, потом».

Также влияет качество отношений. Если пара живёт в хроническом конфликте или эмоциональной холодности, ребёнок воспринимается не как радость, а как нагрузка и риск усиления проблем. Поэтому терапия пар, профилактика разводов, поддержка психологического здоровья — это косвенно и про демографию тоже.

И ещё один фактор — рост ожиданий к качеству жизни. Люди не хотят «просто родить», они хотят дать. Это повышает планку, а значит — повышает возраст решений.

— Как семейный психолог, какой один главный совет Вы бы дали молодым парам, которые только начинают строить отношения в этом «потребительском» 2026 году?

— Сделайте отношения не рынком, а союзом: регулярно задавайте друг другу вопрос «как я могу быть тебе поддержкой — реально, конкретно, сегодня?» и так же конкретно говорите о своих потребностях. Не намёками, не через претензии, а через просьбы и договорённости.

Пара выживает не за счёт идеальной совместимости, а за счёт навыка восстановления: поссорились — помирились, ошиблись — признали, устали — договорились о режиме. В потребительской логике партнёра оценивают «по полезности». В зрелой логике партнёра берегут как человека — и тогда полезность появляется сама: через доверие, устойчивость, общую жизнь.

Беседовал Виктор Коноплев