online

Вадим Месяц

Вадим Месяц

Вадим Месяц

Вадим Геннадиевич Месяц (род. 1964, Томск) — прозаик, поэт, переводчик, руководитель издательского проекта «Русский Гулливер». Закончил Томский государственный университет, кандидат физико-математических наук. С 1993 г. живёт в США. Был координатором русско-американской культурной программы при Стивенс-колледже (Хобокен, штат Нью-Джерси). Редактировал «Антологию современной американской поэзии» (совместно с А. Драгомощенко, 1996) и антологию современной русской поэзии «Crossing Centuries: The New Generation in Russian Poetry» (совместно с Джоном Хаем и другими, 2000). Переводил поэзию с английского (Дилан Томас, Эдуард Фостер и др.). Публикует стихи с 1992 г., прозу с 1993 г. Лауреат премии им. П. П. Бажова (2002, роман «Лечение электричеством»). Лауреат Бунинской премии (2005, книга рассказов «Вок-вок»); шорт-лист премии «Русский Букер» (2002, роман «Лечение электричеством»).

Книги

Календарь вспоминальщика. — М.: Советский писатель, 1992.
Ветер с конфетной фабрики: Повесть. — М.: Былина, 1993
Выход к морю: Стихи. — М.: МИКО, 1996.
Час приземления птиц: Сборник стихотворений. — М.: МАИК «Наука/Интерпериодика», 2000.
Лечение электричеством: Роман. — М.: ТЕРРА, 2002.
Вок-вок: Рассказы. — М.: Новое литературное обозрение, 2004.
Правила Марко Поло. — М.: Emergency Exit, 2006.
Не приходи вовремя: Стихи. — М.: Изд-во Р.Элинина, 2006.
Безумный рыбак: Книга стихотворений. — М.: Русский Гулливер; Центр современной литературы, 2008.
Цыганский хлеб: Стихи. — М.: Водолей, 2009.
Норумбега: Головы предков. — М.: Новое литературное обозрение, 2011.
Поэзия действия: Опыт преодоления литературы. — М.: Центр современной литературы, 2011.

Источник: ru.wikipedia.org, фото с сайта www.gulliverus.ru

_________________________________

Пастух

Я вывел из ада корову, смотав на кулак
мочало пеньковой веревки на трепетной вые.
Военные трубы рыдали для нас вековые,
когда у последних ворот мне вернули пятак.
Как выспренно жалок был мой благодарственный знак.
С дороги прямой я опять выходил на кривые.
Разверстого неба сложились крутые куски,
вернув пустоте горизонта уверенность взгляда.
Корова брела, будто ночью отбилась от стада,
проснулась в загоне и встала с неверной ноги.
В глазах ее тлела рассвета сырая прохлада,
в желудке барахтались воды подземной реки.
Я вывел корову из мрачного, вечного ада.
Базарным деньком открывались большие торги.
Величье бессмертья еще не сковало ее
тщедушного сердца упругой железною сетью.
Но в кособокой фигуре, сверкающей медью,
сквозило древнейшей гармонии забытье,
космических сплавов неведомое литье,
что пролежало в земле за столетьем столетье.
Она за короткое время отвыкла от форм
телесности. В старом нелепом наряде
ей было неловко. Повадки возвышенной знати
вошли в ее душу важнейшею из платформ.
С брезгливостью, близкой к саморастрате,
смотрела она на навоз и на клеверный корм.
Оплот бескорыстия предполагает приплод.
Сосуд материнства есть образ кладбищенской глины.
Рассвет молоком заливает согбенные спины,
в полях вызревают хлеба неизвестных пород.
Кто вышел из пекла, из самой его сердцевины,
скорее всего, не спешит возвращаться в народ.
Мы тщетно старались пройти вдоль границ деревень,
чтоб не потревожить покоя уснувших околиц.
Но праздничный ход богомольцев и богомолиц
уже начался. Разметая блаженную лень,
костры поднимались, рядами в тумане построясь,
бросая на черствые пашни прозрачную тень.

Прилежные девы в тяжелых рубахах ночных
простоволосой толпой выходили из хижин
и шли по пятам, рассыпая цветение вишен,
несли подношенья на днищах заслонок печных,
даруя спокойствие каждому, кто был обижен
недавним прилюдным позором времен сволочных.
Народ заполнял низкий дол, как весенний разлив,
ломал за поклоном поклон, славя чудное чудо.
Приветственным звоном в домах громыхала посуда,
пытаясь найти для молитвы заветный мотив.
Но счастье, уже не стыдясь откровенного блуда,
разлилось по паперти, руки свои распустив.
Мы шли вниз по склону к престолу земного царя,
по следу звезды наклоняя невидимый посох.
Подобно монаху, что принял пастушеский постриг,
я дослужился до звания поводыря,
надменный, как сказочный демон, стыдливый, как отрок,
вкусил безразличия мира и выпил моря.
Душе нашей выпало вечно скитаться в мирах,
сверяя пути по следам человечьего стада,
от райских лугов до пристанищ холодного ада,
ночуя всю жизнь на чужих постоялых дворах.
Досталась от Господа нам непростая награда:
забытые грех первородства и жертвенный страх.
Младенец лежал. Его трон подпирал небеса.
В отчаянной малости тела копился избыток
пожизненной власти, сражений, немыслимых пыток,
безудержной веры в знамения и чудеса.
И вдруг распахнулся судьбы непрочитанный свиток.
Царь мира спокойно открыл голубые глаза.
Он гневно взглянул на светило, дыша глубоко,
вбирая в себя распыленную гарь мирозданья.
Короткие, детские руки подняли легко
заиндевелую чашу людского страданья.
Сухими губами он медленно пил молоко,
глотая его, словно клятвы священного знанья.
Молочные струи стекали ребенку на грудь.
Он быстро распробовал вкус вожделенного пойла.
Скрипели помосты дубового царского стойла.
Великий корабль отправлялся в неведомый путь.
Несбыточный градус такого глухого застолья
поверг бы в смятенье любую послушную ртуть.
Напиток бессмертья замешан на смертном грехе.
Его белизна, словно звездная твердь, иллюзорна.
Прах предков сгущается в животворящие зерна,
и травы растут, не давая дороги сохе,
чтоб вспыхнуть однажды в сторожевом петухе,
придав его горлу подобье гортанного горна.

Он пил нашу гибель во славу державной зари,
вручая рассветному миру ужасное имя.
Гремучие змеи сосали огромное вымя,
как колокол древний с семью языками внутри.
И страшная пропасть росла между нами и ними.
Бездомными стали священники и цари.
Я помню, что бросил монету в один из ларцов.
Усталые старые губы шептали “не надо”.
Сегодня я вывел корову из страшного ада.
У красной коровы уже не осталось жрецов.
Но, греясь под паром, живая земля праотцов
тревожно ждала завершенья былого обряда.

 

Песня

Полыхнет окно прежней болью.
Я склонюсь плечом на ограде.
Ты встречай меня хлебом-солью
в самом красном своем наряде.

Шумные леса облетели.
Дальние моря расплескались.
Не держи себя в черном теле —
мы одни с тобою остались.

Разве простынями по хатам
ветер взаперти не гуляет?
Детушки твои — по солдатам.
Кто же нам теперь помешает?

Женихи твои — по могилам.
И давно убит командир мой.
Милая, зови меня милым,
распуская косы за ширмой.

За венцы да новые банты
атаман тебя не накажет —
пусть над ним в раю его банды
черными знаменами машут.

Коль ему в раю под заслуги
на три дня вручили невесту —
на три дня, до нашей разлуки,
душу горем бабьим не пестуй…

И от разговора с обманом
на крыльце стоять было скользко…
И большак клубился туманом
в ожиданье лютого войска…

 

Младенцы

Младенцы в материнской утробе
с безжалостными лицами китайских
правителей глядят друг на друга,
перебирая четки грядущей войны.
Щурясь в отблесках северного сияния,
они спят, не обращая внимания
на крики иноземных проводников,
рычание сторожевых собак.
Мы создаем их на радость себе,
зная, что приумножаем скорбь:
на случай, если силы иссякнут
или наша дорога зайдет в тупик.
Близнецы внушают ужас одним народам,
но обоготворены другими.
Мы больше не знаем, кто есть мы,
поэтому просто идем на свет
по земле, лишенной ступеней.
Два болотных шара в твоем животе
трутся нагревающимися боками,
чтоб однажды, исполнившись превосходства,
вырваться из воды в настоящую бездну,
пытаясь разом заглотить весь ее воздух,
даже не пробуя его на вкус.

 

***

Любимая, не пишите письма.
Не посылайте курортную мне открытку.
Я жив и здоров. Не сошел с ума.
Пришлите короткую шерстяную нитку.

Я хочу повязать ее на левой руке.
Двадцать лет назад в суматошной драке
я выбил сустав на Катунь-реке.
Завывали сирены, на горе брехали собаки.

Черт знает в какой свалке, в стране какой
рука моя в прорубь холодную окунулась.
Пощечин не бьют, родная, левой рукой,
но ожидание затянулось.

Мне сказала гадалка двадцать лет назад:
повяжи на запястье простую нитку.
И потом ты достроишь небесный град,
развернешь его схему по древнему свитку.

Я просил о блажи этой, о чепухе
многих женщин. Я лбом им стучал в калитку,
но взамен получал любовь, от ее избытка
готов на петушиной гадать требухе.

Любимая, пришлите мне шерстяную нитку.
Пожалуйста, обыкновенную нитку.
Повторяюсь, родная, всего лишь нитку.
Я на ней не повешусь. Я не умру в грехе.

Не вяжите мне шапок и пуховых рукавиц,
не приучайте к колдовскому напитку.
Я хочу стать одной из окольцованных птиц,
надевшей на лапу твою шерстяную нитку.

Любимая, мне больше не нужно ничего.
У меня слишком просто устроено счастье.
Подвенечная радуга, последнее торжество.
И красная нитка на левом моем запястье.

 

* * *

Сказочный шепот и вкрадчивый шорох
в тыкву садились на птичьих рессорах:
шепот во сне города городил,
шорох коленками влажно водил.

Вот они сели в ночь карусели,
лампы и мыши на ветках висели.
Шепот сказал – никогда не скажу.
Шорох ответил – зверушку рожу.

Шепот сказал – никогда умереть
значит уснуть и в соломе сгореть.
Едем на танцы, вслед за молвой,
мазать им губы сладкой халвой.

Шорох ресницами вспыхнул, как порох.
Он завернулся в свадебный ворох.
Стукнул по лестнице звон каблучка,
будто с мизинца поймали сверчка.

Сказочный шепот и вкрадчивый шорох
бросили тыкву на голых просторах.
Для них кувыркался голый матрос
в мелькании черных и белых полос.

 

Соловецкая вечеря

На воду не дуй, на зеркало не дыши:
в сердце, как в мировом яйце, нарастает звук.
Циркуль на дне опустевшей души
вычертил ровный круг.

Лица за кругом в медлительный ряд встают:
ангелы в праздники все на одно лицо,
смотрят, как будто студёную воду пьют,
а на дне кувшина — кольцо.

Это не смелость, а ясный как белый день
холод возмездия, что заменяет дух
тем, кто в молитве неистовой стал как тень.
Три раза уже прокричал петух.

Чётки сосчитаны. Оборваны лепестки.
Но никто не решается задать вопрос.
Серафимов престол над островом Соловки.
Это здесь был распят Христос?

Башня растёт, расширяются кольца зим.
В плотном огне проступает белёсый брод.
Небо — это всего лишь пасхальный дым.
Оно сейчас с грохотом упадёт.

 

Колодец

Умывался не водою святою,
вытирался не рубахой исподней:
черствым снегом, омраченной бедою,
пересохшею травой прошлогодней.

Не крещенный ни варягом, ни греком,
называвший братана побратимом,
в одиночку вековал с мертвым веком,
зимовал в его дому нелюдимом.

Есть колодец под отеческим храмом:
из людей пьет поднебесную воду.
Рана высохла очерченным шрамом,
серебро хранит пустую породу.

Свечи целыми обратно не станут,
пусть их нежно на прощанье задуешь,
воск сгорит, а души вечные канут…
И проклятья не расколдуешь.

Коль в раю прозрачном бога не видно,
в преисподней не горят очи зверя,
мне от чуда отвернуться не стыдно,
и свобода мне уже не потеря.

Безутешностью вселенских соборов,
безоглядностью вселенских пожаров,
усмири мой неразборчивый норов,
отврати от топоров и товаров.
В каждом сердце скрыт колодец бездонный,
глубины его никто не измерил.
И поет во тьме тропарь монотонный ―
отзвук голоса, которому верил.

 

***

Не посмотри мне в пустую ладонь,
не называй меня сыном.
Непостижимый пылает огонь
в гнезде аистином.

Аисты пляшут на ярком огне,
к облаку крылья воздели…
Мы не остались в холодной стране,
вместе на юг улетели.

Мамка славянская в темном дому
с бледным лицом онемелым
пряжу прядет, не нужна никому,
даже влюбленным и смелым.

Жалким предателям бедной земли,
втайне грехи отпусти нам.
Длится пожар, раскалились угли
в летнем гнезде аистином.

Светит звезда над родимым углом,
ширится даль пепелища.
Блудных детей не одарит теплом,
очи не выжжет до днища.

Дай нам дорогу пройти до конца,
пусть нас не вспомнят ни словом.
В горе не скрыться Господня лица,
И не уснуть под Покровом.

 

1. Eigenes erzeugnis

Черные бабочки ― в белых полях,
поминальным застольем ― стеклянные ковыли;
монашьи скиты выныривают как рыбы,
и только сон заглушает их неслышимый рев.

—————————————
Ты хотел быть царем в царстве теней,
но предпочел вместо царства Хедальский лес,
двери еловых лап закрываются за тобой,
как ряды анфилад…
Так душа уходит в обитель бессмертных душ,
так дух стремится в царство святого духа,
пусть люди считают, что ты ушел на охоту
или ищешь смерть от волчьих зубов.
Трапезой солнца станет кровавый труд,
слова благодарности наполнят дымы костров,
и зверье, убитое Хельвигом, станет свитой его,
когда он пойдет на тот свет.

Кто сказал, что мы убиваем затем, чтобы жить?
Мы хотим укрепить то, что порождает жизнь.

Черные бабочки ― в белых полях,
Детские игры в ожидании снега…
Царь ― это тот, кто укрепляет собой другого царя.

 

***

Бабьи ласковые руки
спеленают теплый саван.
Лягут вьюги на поляны.
Я заплачу у окна.
Горе нашему ковчегу,
нашим мальчикам кудрявым.
Видишь, по снегу искрится
и катается луна.

Видишь, сердце побежало
по голубенькому блюдцу.
Наливными куполами
вспыхнул город вдалеке.
Вот и жизнь моя проходит.
Все быстрее слезы льются.
Слезы льются по рубахе,
высыхают на руке.

Заплутала моя юность
золотым ягненком в ясли
и уснула осторожно
на соломенной пыли.
Где мой чудный Китай-город?
Сердце плещется на масле.
Навсегда угомонились
под снегами ковыли.

В Китай-городе гулянка,
девки косы подымают,
оголяют белы плечи,
губы добрые дают.
А в раю растут березы,
а в раю собаки лают,
по большим молочным рекам
ленты длинные плывут.

Ах, куда же я поеду,
светлый мальчик мой кудрявый,
за прозрачные деревья
в легком свадебном дыму.
Поцелую нашу мамку
и за первою заставой,
словно мертвую синицу,
с шеи ладанку сниму.

Верно, я любил другую,
наши праздничные песни
помяни печальным словом —
я прожил на свете зря.
Новый день трясет полотна,
ветер стукает засовом.
И соломинка по небу
улетает за моря.

 

***

Мир стал маленьким, как чулан:
заигрался ребенок — заперли на замок.
Вот-вот двери откроют, и хлынет свет,
но никто не приходит. Там никого нет.
Вообще никого нет.
Холод вселенский,
где царствует Господь Бог.
Он берет твое сердце бережно, как слуга,
разговаривает голосом царя.
“Непосильной ношей оказались Мои дары.
Свинцовою нашей стало Мне сердце твое.
Вы выбираете легкость, а не простоту.
В холщовых рубахах блуждающие огни.
Я вам скажу:
еще несколько дней назад
вы были родственниками небес.
Вы предпочли взять душу, отринув дух.
Сами себя заставили быть людьми”.

 

“Dahin, dahin”

Я пойду туда, где снег,
голубой, как глаза Богородицы,
прихваченный ледяною коркой,
выпуклой и равномерной,
царствует на полянах ночных.
И под тяжким хвойным крылом
мой оставленный дом,
в который я больше не верю,
живет и стареет вместе со мной,
так же, как я, вымаливая прощенье.
Черные камни, обнажив холодные лбы,
ждут, когда мы заговорим с ними вслух,
будто нашли ответ на вопрос
нерукотворного времени.
Спят стоя оленьи стада на льду.
Это страшно, когда понимаешь,
что деревья, озеро, снег, небеса,
держащие мир в трудовых рукавицах,
видят тебя насквозь и ни за грош
готовы продать твою душу.
Да, только туда и стоит идти,
чтобы приблизиться ко всему, что сильнее.
Оплетенье любовью имеет столько же прав,
сколько жажда возмездья, а узнать
имя чужого бога — уже победить.

[fblike]

Поделиться ссылкой:




Комментарии к статье


Top