online

Танцующие деревья Гагика Сиравяна

Гагик Сиравян

Гагик Сиравян

Способность придать жизнь предмету неодушевленному или, скажем так, неподвижному – не просто механический процесс, которому можно научить. Чтобы одушевить объект, художник, если он, скажем, имеет дело с портретом, должен вдохнуть дыхание в модель, иначе она так и останется каменной Галатеей с пустыми глазами, или наполнить действием пейзаж, заставить зашуметь волны и т. д.
Ереванский художник Гагик Сиравян строит свои лучшие работы именно на этом волшебном противостоянии динамики со статикой. Его деревьям не обязательно срываться с места, отрываться от корней, чтобы выразить всю полноту обуревающих их сил и порывов. Спектр страстей, вкладываемых Сиравяном в деревья, которые он называет «моими», и по праву называет, безграничен. Но это никогда не покорность, не отсутствие, не молчание.
Парадоксально, но именно в художнике разнонаправленных мощных энергий, как будто всегда живущем на пронизывающем ветру, живет созерцатель-философ, безмерно любящий мир таким, каким его видит и без оговорок принимает.

ЖАМ: Хотим мы того или нет, но детские впечатления, так или иначе, проступают в творчестве любого художника. Или напрямую, или подспудно.
ГАГИК СИРАВЯН: Безусловно. Но для меня это скорее общий посыл, что-то светлое, сказочно богатое, пропитанное любовью и добротой, уважением друг к другу и искренностью.

ЖАМ: Расскажите о вашей семье. Какие люди вас окружали?
Г.С.: Мы с братом родились в мастерской папы. Мой отец – известный армянский художник Генрих Сиравян, любимый ученик великого армянского живописца Мартироса Сарьяна, проработал в его мастерской восемь лет, четыре из которых он прожил в доме у Сарьяна. Бог ему послал этого великого художника и учителя.
На международной выставке в Москве в 1958 году Сарьян увидел работу отца, захотел познакомиться с автором. И уже в Ереване предложил папе работать у него в мастерской. Их объединяла большая дружба.

Деревья-люди, 2010

Деревья-люди, 2010

Я очень любил ходить куда-то с папой. Он был невероятно яркой личностью, с острым, неординарным юмором. Был примером честности и самоотдачи в том, что касалось его отношения к Армении, к семье, маме, к нам, к своим друзьям. Я никогда не забуду наши бесконечные беседы с папой об искусстве, о живописи, об опере, о Комитасе, Сарьяне, Моцарте…
Я имел счастье общаться со многими интересными людьми, которые часто бывали у нас дома. Это были папины друзья – известные поэты, писатели, художники: писатель Грант Матевосян, художник Акоп Акопян, поэт Амо Сагян, актер Фрунзик (Мгер) Мкртчян, публицист Армен Оганесян, филолог Левон Мкртчян и многие другие.
Все они были личностями. Папа никогда не запрещал нам присутствовать в их компании, наоборот, всегда звал нас, детей, посидеть сообща за столом, где велись всевозможные и безумно интересные беседы, и это были бесценные для нас уроки… У меня есть старший брат и младшая сестра, мы дружили с самого детства и до сих пор очень связаны друг с другом.
Я прекрасно помню необыкновенную атмосферу нашей семьи, в создании которой, безусловно, была огромная заслуга мамы с ее безграничной преданностью отцу и нам.

ЖАМ: Принято считать, что творческая манера художника редко вырабатывается спонтанно. У вас были учителя, образцы? Проходили вы через период подражания, или ваша своеобразная манера сформировалась сама собой?

Кающаяся, 2003

Кающаяся, 2003

Г.С.: Моим учителем всегда был и остается мой отец. Не то чтобы он каким-то образом давит на меня, а от этого, бывает, страдают и комлексуют сыновья многих известных людей.
Что касается периода подражания, то его не было. Есть образцы, а есть образы. Образцы только помогают прийти к своей системе образов. В каком-то смысле, могу сказать, что манера сформировалась сама собой. Хотя в юности на мое восприятие живописи повлиял, например, Макс Эрнст. Но и ему я не подражал.
Как-то, помню, много лет тому назад, когда я вдруг резко почувствовал потребность изменить свой стиль, я как будто в один момент увидел, как писать дальше – уже без предварительных эскизов. Мой брат спросил, знаю ли я, что существует такой художник как Макс Эрнст, и показал его альбом. Я чуть было не подпрыгнул на месте, я видел его работы впервые, но в то же время я их «знал», все мне показалось очень знакомым.
Еще, помню, на меня сильно подействовала книга Маркеса «Сто лет одиночества». Читая книгу, я видел все, о чем Маркес писал, я «смотрел» эту книгу как фильм, и перечитал ее, наверное, раз двадцать, постоянно к ней возвращаясь.

ЖАМ: Армения – не просто как Родина, а как некий культурный код, заложенный в генах, очевидно, связана с тем, что вы делаете: с картинами, фотографиями… А раз связана, то как сильно?
Г.С.: Вы, конечно, заметили, что я очень часто ссылаюсь на папу. Я многое узнал благодаря ему. Отец, его картины – для меня и есть мой культурный код. Он часто любил повторять, что я родился по его эскизу.
Папа пропустил через себя всю Армению, весь ее ландшафт, все ее величие. Он очень ее любил. Неудивительно, что и я чувствую Армению всеми моими клетками, кровью и душой. Прекрасно сознание того, что ты ее часть. И я, думаю, да, Армения и ее дух отражены в моих работах, и достаточно полно.

ЖАМ: Нельзя не спросить, откуда этот мотив: целая галерея деревьев, обычно острохарактерных, живущих своей психологической особенной жизнью? Это сиюминутное состояние в процессе работы или каждый раз нечто более обобщенное и продуманное?
Г.С.: Я очень люблю деревья, написанные моим отцом, они прекрасны, не скрою, подсознательно или осознанно, но они имели свое влияние на меня, на мои последующие работы, но мои деревья совсем другие. Это как бы продолжение, новое осмысление того, чем я когда-то, очень сильно был восхищен. И мне приятно думать и вспоминать о папиных деревьях.
Мое дерево. В дереве я вижу «Моего Человека». Их вечная пластика очаровывает и завораживает меня. В них столько силы и печали, радости и величия. Подобно тому, как человек изнемогает от боли или от горя, или от безмерной радости, передавая это через движение.
Я вижу бесконечное ощущение счастья – молчаливого, без звука.
Это танец, блаженный танец, наполненный воспоминаниями и потерями.
Ты «слышишь» как дерево растет и как умирает, ты «знаешь», что оно чувствует. Я вижу, как они страдают, видя и мои страдания. Я вижу их боль, их оголенные нервы. Боль неотрывна от красоты.
У них, у деревьев, столько веры. Я не перестаю восхищаться их величественностью. Чувствую их внутреннюю борьбу, их стремление к свободе, их смелость и бесстрашие. Я как будто рисую самого себя, автопортреты своей души. Ты «убиваешь» дерево на холсте, даруя ему новую жизнь. Чувствуешь его дыханье.
Я делаю много фотографий деревьев, но еще никогда не пользовался ими как натурой, как объектом.

Наши чувства, 2002

Наши чувства, 2002

ЖАМ: Говоря о фотографии, которой вы тоже увлечены… Здесь ваши художественные принципы не вступают в противоречие?
Это продолжение живописи или фотография живет сама по себе, по своим законам?
Г.С.: В некотором смысле да, по своим, а порой занимает и совершенно отдельное место. Но она не может существовать совсем на отшибе.
Живопись и фотография все равно дополняют друг друга. Я черпаю «свой мир» опять-таки из «своего мира». Я ищу в окружающем себя и люблю ту природу, тот пейзаж, который мой, который «похож» на меня. Безумно люблю мистические «драматические» тучи, словно выводящие в другое измерение, тысячелетие.
Я подсознательно, а то и четко осознавая, ищу свет. «Неповторимый» свет – и в переносном, и в самом прямом смысле этого слова. Свет меня бесконечно волнует, свет в природе, и, конечно же, особенно тот, что освещает «мои» деревья.

ЖАМ: Миры, которые вы воссоздаете, скорее продукт воображения или за ними стоят реальные, но преображенные впечатления, события? Ваше дерево – это конкретное дерево или воплощение абстрактной эмоции, в него облаченное?
Г.С: Мои миры – это я сам. Это продукт моего воображения, которое тянет за собой реальные события. Часто ты только впоследствии понимаешь это, анализируя свои работы.
Конкретные события, чувства, переживания, воспоминания, которые становятся частью тебя и ищут выхода на «волю», обиды, раны, многие из которых спустя годы живут с тобой, рано или поздно могут стать картинами.
Есть место на берегу озера Севан, где я бываю уже 37 лет, каждый год. Вот составная часть «моего» мира. Особая часть, важная часть. Самое любимое место планеты нашей. Я очень многое пропускаю через его призму. Там я чувствую бесконечность, связь со Вселенной. Время словно останавливается, прошлое, будущее и настоящее слиты воедино, переходя друг в друга, перемещая тебя в пространстве. Это место почти всегда так или иначе «присутствует» в моих произведениях.

ЖАМ: Мне показалось, что ощущение цельности мироздания, пантеизма, вам близкого, каким-то образом передается вашим работам. Они не спорят друг с другом.
Г.С.: Безусловно, как все в мире взаимосвязано, все мои работы так или иначе связаны между собой. Между ними нет «разрывов».
Но, с другой стороны, я не могу заставить ваши глаза любоваться измененной реальностью, не в моих принципах огрублять совершенство, изменять природе и изменять «характер» природы, тем самым вмешиваясь в ее безупречность. Мне нужно только уметь увидеть, заметить, «принять», полюбить окружающую меня красоту, которой в следующую минуту может и не быть.
Но и беспредельно грустно осознание того, что никого может не оказаться рядом, чтобы полюбить ее…

Виталий Науменко, журнал «ЖАМ» 

Биографическая справка:
Гагик Генрихович Сиравян родился в 1970 г. в Ереване в семье известного художника Генриxа Сиравяна.
В 1989 г. окончил художественное училище им. П. Терлемезяна.
В 1995 г. – факультет живописи Ереванской Академии художеств.
С 1996 г. член Союза художников Армении. С 1994 г. участвовал в национальныx выставкаx молодыx художников, в ряде республиканскихx выставок Армении и в международных выставкаx. В 2004 г. прошла персональная выставка в Норвегии в Grimstad Kunstforening, Reimanngarden.
Работы находятся в частных коллекциях в США, Австрии, Норвегии, Германии, Швейцарии, Испании.

При перепечатке просьба ссылаться на журнал «Жам» и сайт «Наша среда»

[fblike]

Поделиться ссылкой:




Комментарии к статье


Top