online

Михаил Щербаков

Mikhail_ScherbakovМихаил Константинович Щербаков родился 27 марта 1963 в городе Обнинск, Калужской области, русский поэт, автор и исполнитель песен. Учился в обнинской школе № 4, которую окончил в 1980 году.
Пишет песни с 1978 года. Живёт в Москве с 1983 года. Окончил филологический факультет Московского университета в 1988 году. С этого времени — профессиональный автор-исполнитель.
«Михаил Щербаков почти сразу, с первых же обнародованных им песен, заявил,  что называется, высокий уровень. Его лучшие ранние вещи не уступают лучшим поздним в силе поэзии, хотя и отличаются по содержанию, а порой и по настроению, что, впрочем, вполне естественно и свидетельствует о результативности творческого поиска, в котором находится автор.
Его почерк, характер, стиль ясно выражены и узнаваемы при том, что палитра его богата и разнообразна. Он достаточно свободно чувствует себя во многих жанрах, владеет и искусством стилизации.
Известный арсенал романтических образов — море, корабль, паруса, берег, крылья, небо — выглядит у него и естественно, и свежо; это как бы традиционность в достойном смысле — традиционность возвышенного поэтического слога, тона, вкуса.
Масштабы для своих тем берет он просторные и координаты задает бесконечные: время — судьба — смерть — надежда… И это ни в коем случае не от легкомыслия молодости (да не так он уже и молод), не от наивной претенциозности (вот уж кто не наивен!), но от сугубо серьезного отношения к поэтическому делу.» (Юлий Ким)

ШАНСОН

Вершит народ дела свои, пройдохи ищут славы,
пророки врут, поэты пьют, богатство копит знать.
Стоит над миром год Змеи, все злобны как удавы,
и каждый хочет сам в угоду году гадом стать.

А я в портовом кабаке
сижу, и губы в табаке,
и две монеты в кулаке, а в голове — шансон.
А в нём — мой страх, мой странный край,
туманный путь в желанный рай,
тот путь, который мной пока ещё не обретён.

О, дай мне, Господи, ступить на этот путь
Когда-нибудь, когда-нибудь, когда-нибудь!…

Я, как и вы, друзья мои, устал глазеть на драки,
и вид оскаленных клыков нервирует меня.
Пройдёт над миром год Змеи, начнётся год Собаки,
и снова цепи, снова лай, и войны, и грызня.

Зачем так злобен род людской?
Да это ж просто год такой!..
Но, как ни мучаю себя, но, как себя ни злю,
за что, я не могу понять,
вы все так любите меня,
и не могу понять, за что я всех вас так люблю?

Дай Бог в пути мне добрым словом помянуть
кого-нибудь, кого-нибудь, кого-нибудь!..

Вот я же вам не сын, не пасынок и даже не приёмыш,
а всё никак не соберусь расстаться с кабаком.
И в год Собаки я — щенок, а в год Змеи — змеёныш.
И научился не искать участия ни в ком.

Затих шансон, певец умолк,
и ты, гарсон, не верь мне в долг.
Уходят все, и мне уйти не лучше ль от беды?
Сквозь плач и вой, галдёж и звон,
по боли войн, по воле волн,
по жизни вдоль, по миру вдаль ведут мои следы.

О, дай мне, Господи, достичь, окончив путь,
чего-нибудь, чего-нибудь, чего-нибудь!..

1982

КИБИТКА

Всё скрылось, отошло, и больше не начнётся.
Роман и есть роман. В нём всё как надлежит.
Кибитка вдаль бежит, пыль вьётся, сердце бьётся.
Дыхание твоё дрожит, дрожит, дрожит.
И проку нет врагам обшаривать дорогу,
им нас не отыскать средь тьмы и тишины.
Ведь мы теперь видны, должно быть, только Богу.
А может, и Ему — видны, да не нужны.

А где-то позади, за далью и за пылью
остался край чудес. Там человек решил,
что он рождён затем, чтоб сказку сделать былью.
Так человек решил. Да, видно, поспешил.
И сказку выбрал он с печальною развязкой,
и призрачное зло в реальность обратил.
Теперь бы эту быль обратно сделать сказкой,
да слишком много дел и слишком мало сил.

А мы всё мчимся вдаль, печаль превозмогая,
как будто ничего ещё не решено,
как будто век прожив и всё-таки не зная,
что истина, что нет, что свято, что грешно.
И бесконечен путь, и далека расплата.
Уходит прочь недуг, приходит забытьё.
И для меня теперь так истинно, так свято
чуть слышное в ночи дыхание твоё.

1983

ВИШНЁВОЕ ВАРЕНЬЕ

Теперь на пристани толпа и гомонит, и рукоплещет:
из дальних стран пришёл корабль, его весь город ожидал.
Горит восторгом каждый лик, и каждый взор восторгом блещет.
Гремит салют, вздыхает трап, матросы сходят на причал.
Сиянье славы их слепит, их будоражит звон регалий,
у них давно уже готов ошеломляющий рассказ —
как не щадили живота, и свято честь оберегали,
и всё прошли, и превзошли, и осознали лучше нас.

Ты знаешь, я не утерплю, я побегу полюбоваться,
я ненадолго пропаду, я попаду на торжество.
Ну сколько можно день и ночь с тобою рядом оставаться
и любоваться день и ночь тобой — и больше ничего!
Ведь мы от моря в двух шагах, и шум толпы так ясно слышен.
Я различаю рокот вод, я внемлю пушечной пальбе.
А ты смеёшься надо мной, ты ешь варение из вишен
и мне не веришь ни на грош, и я не верю сам себе.

Вот так идёт за годом год, вокруг царит столпотворенье,
и век за веком растворён в водовороте суеты.
А ты ужасно занята, ты ешь вишнёвое варенье,
и на земле его никто не ест красивее, чем ты.
Изгиб божественной руки всегда один и вечно новый,
и в ложке ягодка блестит, недонесённая до рта…
Не кровь, не слёзы, не вино — всего лишь только сок вишнёвый.
Но не уйти мне от тебя и никуда, и никогда.

1984

ВСЁ РАВНО НЕ ПО СЕБЕ

Такие ясные глаза нас от печали и сомнений ограждают,
такие честные слова нам говорят, что не поверить мудрено,
такие громкие дела нам предстоят, такие лавры ожидают,
такая слава и хвала!.. А всё равно не по себе, а всё равно…

И ведь ничто не задевает самолюбия, достоинства и чести,
спокойна совесть, и её не омрачает ни единое пятно.
Все преступления давно совершены, и все блюстители на месте,
и совершали их не мы… А всё равно не по себе, а всё равно…

Идёт парад, и карнавал, и маскарад, и всенародная потеха,
горят бенгальские огни, повсюду танцы и шампанское вино.
И ни малейшая опасность, ни препона, ни преграда, ни помеха —
не угрожают торжеству… А всё равно не по себе, а всё равно…

И вот исчезла суета, и мы достигли абсолютного покоя
и, позабывши обо всём, произнесли благодарение судьбе.
Но поступь времени, вращение Земли, движенье звёзд и всё такое —
не исчезает никуда, оно всегда, и нам всегда не по себе.

Над суеверьями хохочем до поры, покуда нет дурного знака,
а чуть дорогу кто-нибудь перебежал, так уж и больше не смешно.
И хоть не чёрная она, а голубая, и не кошка, а собака,
а всё равно не по себе, а всё равно не по себе, а всё равно…

1984

ЧУЖАЯ МУЗЫКА 1

Кроме тебя, Дункан, ещё и Макбет потерпел, учтём.
Ты королём смотрел, а был лишь одним из ключей к задаче.
Если б не ты, неужто сойтись иначе
звёзды убийц могли? Отвечаю «нет», ничком
лёжа в пустой мансарде вне сна и яви,
мудрствуя с кем попало о чём захочу.

В прошлом укладчик шпал, а ныне министр вообще путей,
не осчастливил ты меня, но, заметим, и не обидел.
Если б не ты, каких бы я стран не видел?
Чьих в каталог не внёс бы затей, страстей… детей,
пьющих второй нектар безрадостно — либо
хлеб второпях и сыр ломающих, чтобы не умереть.

Нет, факультет цитат, тебя ни ценить не рвусь, ни винить.
Свежесть в тебе была, но был ведь и приторный тон десертный.
Если б не ты, чего бы не знал я, смертный?
Разве гнушался бы заметать следы, темнить,
фору бы брать робел (когда не до шахмат),
путать не смел бы всякий акцент с любым…

О, неизвестно кто, умеющий жить неизвестно где.
Недруг я вряд ли твой. Добавим, и брат не тебе, тем паче.
Если б не я, ужель бы ты стал богаче?
Нешто с другим бы компасом шёл теперь к воде —
веки сухие мыть в реке грозовой, янтарной,
с промельком капель ясных как белый день.

Или полдень.
1997

ДВА СЛОВА РЫБЫ

Кошки черны в ночи и виденья схожи.
Может, с одним иных не сравнил бы сном.
Он позабыт отчасти уже, но всё же
я бы хотел два слова сказать о нём.

Виделись мне брега голубого Нила
или ещё какой-то большой реки.
Там над рекой светало. Волна ходила
взад и вперёд, и вздрагивали мостки.

Некто почти прозрачный спускался к лодке.
Веки прикрыв, на ощупь, на плеск, на звук
двигался он. И что-то в его походке
горло сжимало тем, кто молчал вокруг.

А проводить его собралось немало.
Все, кто могли, пришли, принесли дары.
Множество их толпилось вокруг, дышало.
И осушало кубки, и жгло костры.

Вина лились, вкуснее каких я не пил.
Некто к мосткам спускался, почти незрим.
И, высоко взметая огонь и пепел,
факельщик шёл, как плакальщик, вслед за ним.

Бубен гремел, но гром его был невесел.
Лодка ждала у берега на воде.
Профиль её и все восемнадцать вёсел
словно сказать пытались: идёт к беде.

Дева с цветком стояла в толпе, мигая,
не хороша, и даже не влюблена…
Много других там было, но не другая
мне почему-то помнится, а она.

В лодке гребцы, с обеих сторон по девять,
словно сказать пытались: беда не в нас,
мы не хотим, но что же теперь поделать?
И горизонт качался, и факел гас.

Вёсла скрипели. Было свежо и сыро.
Люди молчали. Бубен один гремел.
И силуэт всего остального мира
как бы уже значения не имел.

Слаб пересказ, не вышло пока иного.
Трудно догнать химеру, поспеть за сном.
Но всякий раз, коль скоро свяжу два слова,
снова скажу два слова о нём, о нём.

1998

ЕСЛИ

Если пойдёшь ты пешком через ручей к развилке,
то укрепи гребешком волосы на затылке.
Порох и дробь выбрось вон, страхи забудь лесные.
Смело шагай, это сон. Хищники в нём не злые.

Не подведёт тишина, сумерки не обманут.
Глянет из тьмы хижина. Страхи назад отпрянут.
Конный туда — ни за что. Дело другое — пеший.
Это твоё, это то, где чудеса и леший.

В колбе бурлит вещество. Леший бубнит заклятья.
Нет у него ничего, кроме его занятья.
Кровля над ним ветхая всхлипывает протяжно.
Знаешь, он кто? Это я. Или не я, не важно.

Важно, что не пропадёшь, даже не огорчишься, —
если пешком ты пойдёшь, а не верхом помчишься.
Наискосок, за овраг, через ручей и поле…
А гребешок — это так, для красоты, не боле.

2001

НАПОСЛЕДОК

Напоследок — георгин продеть в пиджак (для колорита),
хладнокровно убедиться, всё ли взял,
расплатиться. С персоналом попрощаться деловито.
Спину выгнуть, как виконт какой-нибудь. И на вокзал.

Ни трагедий, ни проклятий переменчивому счастью.
Натурально, всё обман в пыли земной.
Вот и лошадь — то ли цифрой обманула, то ли мастью:
вороная, шла под номером седьмым, пришла седьмой.

Не воротишь… заигрался, перегнул насчёт виконтства.
Постояльцем угодил не ко двору.
Хорошо хоть из хозяев ни с одним не свёл знакомства.
Извиняться напоследок не пойду ни к одному.

Честный недруг, уличив меня во вздоре и сумбуре,
с донесеньем не спеши на телеграф:
хоть и честный, а в моей наверняка ты не был шкуре.
Кто бы ни был, если судишь по себе, не будешь прав.

То не горе, что тяжёл исход. Беда, что предсказуем.
Рюмка рому — и в туман без пиджака…
Знаешь, честный, мало мы с тобой кого интересуем.
Колеснице что хозяина везти, что чужака.

В ювелирном, где задёшево чеканят на браслетах,
что закажешь, — закажу семёрку треф.
И отчалю без оглядки. Либо всё же напоследок
оглядевшись, но диковин за бортом не усмотрев.

А ведь мог бы шапито в конце придумать с циркачами,
позументы из того, что под рукой,
и циркачку (с чересчур, пожалуй, чёрными очами),
и другое… Но тогда бы и сюжет возник другой.

2004

EAST COAST

Налево, на восток (на «ост», а не на «вест»)
в моторном шарабане на колёсах безотказных.
Не требуя отнюдь от местности окрест
моментов ни чудесных, ни чудных, а лишь бы разных.

Нахально перейдя (на «ты», а не на «вы»)
с доселе иноземной синевой и позолотой,
на сколько-то недель изгнать из головы
клинический припев «давай-давай… работай-работай!»

И — смело на восток. По-местному — на east.
Налево от всего, на всех парах, без перегрева.
Дорога как душа. Душа как чистый лист.
Её теперь как хочешь ты раскрась — она налево.

Проездом посетить приветливый приют,
где стелят мягче мягкого и кормят осетрами,
где сладкого нальют… и терпкого нальют…
И впрок ещё снабдят, сказав «а это уж вы сами».

И — снова на восток. Всё круче, всё левей,
считая перегоны в среднем вёрст по полтораста.
Куда-то вскачь долой, по-местному — away,
без карты, наугад почти, per aspera ad astra.

Налево, наобум. Со скоростью колёс,
какую объясни поди-попробуй пехотинцу.
К моментам вне времён. К ландшафтам без берёз.
К зверинцу, наконец. А почему б и не к зверинцу?

Там тигры молодцы: имеют имена,
умеют ухмыляться наподобие сатиров
и даже ловят птиц. А публика шумна —
и громко птиц жалеет, но болеет вся за тигров.

А можно и в музей, где сколько-то цветных
содержится полотен живописца из Толедо —
и публика шумна, и хочется иных
построить на плацу и застрелить из пистолета…

Налево, на восток. На самый крайний «ост».
Навряд ли от отчаянья, ничуть не от режима.
К невесть какой воде. По-местному — на coast.
По-нашему — на берег. Для чего — непостижимо.

И скоро-скоро он, искомый берег-брег,
мелькнёт по курсу прямо в виде плёса или мыса,
мелькнёт и намекнёт, что кончился пробег,
что кончился побег, имевший цель, но чуждый смысла.

И значит — отвыкай, едва войдя во вкус,
в мотеле многоярусном располагаться на ночь,
вносить истекший день в графу с пометой «плюс»,
раскладываться замертво и разлагаться напрочь…

Пускай на снимке сер окажется залив,
размажется прилив, помнётся контур каравеллы:
трофеи — не для нас. Итог и так счастлив —
охотничья ничья, стрелки хмельны, мишени целы.

Остынет, отдохнув, моторный шарабан.
А нам — десерт отвальный с коньяком и со слезами.
Потом — в аэропорт. А там — в аэроплан.
И вверх, и на восток опять… Но это уж мы сами.

2005

СКРИПАЧ И КОНКА

Когда не долг бы владеть собою,
я выл как волк бы. Но я не вою.
Собой владею. Даже не лаю.
Хоть и умею, да не желаю.

Допустим, осень. Век девятнадцатый кончается, кряхтя.
Во вторник, в восемь — проспект шумит как неразумное дитя.
И некий некто, достатка явно небольшого господин,
в конце проспекта сидит со скрипкой на скамейке, сам один.

Напряг он руки, но не играет,
а словно звуки перебирает.
Одет не очень, скорей по лету.
Но шляпы, впрочем, с ним рядом нету.

Меж тем всё туже сжимает сумрак не дожатое к восьми.
И рельсы тут же. Но не трамвай по ним, а конка с лошадьми.
Скрипач в смятенье: никак музыка не даётся, почему?..
И вдруг — виденье сигналит веером из сумрака ему.

В кудрях заколка. Запястья тонки.
То — незнакомка в окошке конки.
Глядит кокетка туда, где скрипка.
И, как монетка, летит улыбка.

И чуть не плача бедняк бежит за незнакомкой завитой:
а вдруг удача? А вдруг тот самый неразменный золотой?..
Мечтатель бледный! Каких ты лакомств на базаре наберёшь —
на этот медный, на виды видевший зелёный этот грош?

Признать фиаско. В чулан забиться.
Поскольку сказка не может сбыться.
Но сердце тает, сомненье гложет:
никто ж не знает, может и может…

Какая мука! Бывало, счастию кричишь: останься, эй!
В ответ ни звука. И только искры от залётных лошадей.
Вдогонку мямлишь: при чём тут веер, дескать, осень на дворе!
А сам — упрям лишь. Но неудачлив и одет не по поре.

Заснул богато. Очнулся бедно.
Былое злато померкло медно.
Удач не стало. Гроши, алтыны.
Была мечта-а — и нет мечты-ы.
Какая мука!..

Но сердце тает — и, с кем неведомо печалями делясь,
скрипач играет. Виденья схлынули, музыка удалась.

2005

[fblike]

Поделиться ссылкой:




Комментарии к статье


Top