online

Либеральное движение глазами политической полиции Российской Империи (1880-1905)

Корпус жандармов

Корпус жандармов

Бибикова Любовь Владимировна — кандидат исторических наук, старший преподаватель Высшей школы государственного аудита Московского государственного университета.

 

Взаимоотношения власти и общества издавна являлись одной из актуальных проблем при выработке государственной политики. Наиболее противоречивыми, многоплановыми и неоднозначными в истории предреволюционной России были отношения представителей власти и либеральной части общества. Выработка более или менее единой и согласованной стратегии поведения по отношению к либералам представляла для властей существенную проблему. Трудности, с одной стороны, были в том, что те люди, которые выступали сторонниками либерализма, являлись значимой частью интеллектуальной элиты общества. С другой стороны, либералы активно презентировали свою оппозиционность существовавшему государству. Периодические попытки верховной власти в течение XIX в. провести реформы либерального толка создавали дополнительные трудности у работников государственного аппарата для выработки целостной поведенческой стратегии. В итоге образ «либерального» в представлениях чиновничества балансировал на грани признаваемо-одобряемого и порицаемого, время от времени переходя от одной оценки к другой.

В этом контексте немаловажно разобраться в том, каким образом описывали либеральное движение в политической полиции — структуре, призванной наблюдать за политическими настроениями общества. Настоящая статья представляет собой попытку обрисовать в общих чертах концепцию, сформулированную в политическом сыске угроз либерализма для российской власти и причин распространения этой идеологии в России. В центре этой концепции стояло представление о том, что либеральное движение давало своим участникам достаточно широкий спектр возможностей для реализации карьерных, материальных, статусных запросов и личных амбиций, часто не имевших непосредственного (а иногда и опосредованного) отношения к политике.

Эта тема не становилась объектом отдельного изучения как в отечественной, так и в зарубежной историографии, хотя работы Н. Шлейфмана, Дж. Дэйли, Я. Лохлана, Ф. Цукермана затрагивают отдельные аспекты деятельности политического сыска в отношении либерального движения (1).

Хронологические рамки анализа определяются двумя значимыми событиями для политической истории в целом и истории политической полиции в частности. В 1880 г. в качестве главной структуры, руководящей политическим розыском, взамен упраздненного Третьего отделения собственной Его Императорского Величества канцелярии был создан Департамент полиции, введенный в состав Министерства внутренних дел. В отличие от Третьего отделения, подчиненного императору и зависевшего от верховной власти, Департамент полиции, руководивший политическим сыском, был включен в министерскую систему. 1905 год — это и год начала Первой русской революции, и время институционализации общественного движения в рамках политических партий (существенно сказавшейся на работе политической полиции), и старт крупных реформ самого политического розыска. Пограничным рубежом в восприятии служащими политической полиции не только либерального, но и в целом противоправительственного движения стал Манифест «Об усовершенствовании государственного порядка» 17 октября 1905 г. Он был воспринят в политической полиции как кардинально изменяющий общие политические условия и, соответственно, цели и задачи политического сыска (2).

Термин «либеральный» с конца 1905 г. исчезает практически полностью из переписки чинов политической полиции (3). Те люди, которые ранее характеризовались через понятие «либерализм», с момента создания Конституционно-демократической партии стали обозначаться как «кадеты». Именно с конца 1905 г. у служащих политической полиции входит в обиход понятие «левый», которое распространяется, видимо, и на тех, кого раньше называли «либералами», так как в группу «левых» попадали и кадеты (4). Кроме того, именно с 1905 г. из-за резкого подъёма революционной активности и, соответственно, объёма переписки — сама переписка становится «сухой», сводясь не столько к описанию, сколько к фиксации событий, а на терминологическом уровне — к оперированию во всех случаях словом «противоправительственный». Все эти обстоятельства позволяют выбрать в качестве верхней хронологической границы анализа 1905 год.

***

Первоначально необходимо очертить, хотя бы приблизительно, представления служащих политической полиции о самом либерализме. Эта задача осложнена тем, что эти представления у деятелей политического сыска были достаточно полными. У них не было нужды во внутренней переписке объяснять друг другу, какой смысл они вкладывают в слова с корнем «либерал». Более того, сами слова появлялись в делопроизводственной документации только в силу негласного консенсуса по поводу идейных и организационных параметров либерализма.

Стоит сделать и ряд предварительных замечаний о самом политическом сыске. Политическая полиция Российской империи в конце XIX — начале XX в. представляла собой сложную многоуровневую структуру. С 1880 г. руководство структурами политического розыска осуществлял Департамент полиции. Местными органами политической полиции были губернские жандармские управления (далее — ГЖУ) и охранные отделения. ГЖУ занимались проведением расследований (дознаний) по государственным преступлениям, а охранные отделения — разработкой и осуществлением политического розыска (через службу наружного наблюдения и секретную агентуру) (5) (в тех губерниях, где не было охранных отделений, эти функции выполняли ГЖУ, правда, заметно менее успешно). Эти структуры отличались друг от друга не только функциями, но и принципом комплектования. В ДП работали преимущественно люди с юридическим образованием и опытом службы по судебному ведомству. ГЖУ и охранные отделения наполнялись жандармами — бывшими военными. Кроме этого, ряд важных охранных отделений (в первую очередь, Московское охранное отделение и Заграничную агентуру) возглавляли бывшие секретные агенты, успешно проявившие себя на поприще секретного сотрудничества с политической полицией (6).

Идеология либерализма

Либерализм ассоциировался у служащих политической полиции с целым набором признаков, наиболее внятным из которых было тотальное неприятие власти. Антигосударственный настрой либеральной идеологии проецировался в различные плоскости, начиная от государственной системы в целом, заканчивая отдельными государственными деятелями и их конкретными решениями.

Чины политического сыска обращали пристальное внимание на обличение либералами государственной системы, в первую очередь, образа правления (по умолчанию самодержавного). Так, в 1885 г. в Уфимском ГЖУ либеральные идеи связывались с темой изменения «основных положений государственного порядка» (7). В 1889 г. начальник Тверского ГЖУ писал о тверском земстве как о «кружке лиц», который «смело выступает с суждениями об иных началах государственного строя» (7). В Чернигове в 1904 г. руководитель местного отделения под либеральным направлением «Киевской газеты» имел в виду «систематическое воспитание» в читателе «чувства недовольства существующим государственным и общественным строем»(8). Начальник Тульского ГЖУ в 1904 г. выстраивал консервативную антитезу подобному либеральному настрою: «Население Тульской губернии является твердо консервативным, проникнутым желанием сохранить существующий порядок», в то время как малозначительная либеральная партия стремится к его коренному преобразованию . Неприятие либералами государственного устройства России нередко концентрировалось персонально на фигуре императора (11).

В отличие от чинов ГЖУ, которые в своих документах не размышляли над проблемой, чем либеральные деятели предполагают заменить осуждаемое ими государственное устройство, охранные отделения уделяли внимание и этому вопросу. В 1883 г. из Московского охранного отделения в Департамент полиции поступила информация о встрече В. А. Гольцева и редакции «Русского курьера» с некой «румынско-болгарской депутацией». Автор донесения делал акцент на тех участниках встречи, которые говорили о том, «что Россия… составляет разлагающийся организм, находится она на ступени революции и ничего общего не имеет со свободною страною, управляемою народным представительством» (12).

Начальник Санкт-Петербургского охранного отделения не без доли возмущения анализировал публикации в одном из номеров «Вестника Европы» 1902 г.: «Вся последняя книжка «Вестника Европы» проникнута конституционными вожделениями, которые довольно систематично и очень осторожно выражены в статье Л.3.Слонимского «Современные задачи». «Первостепенная практическая задача нашего времени установить способы, которыми обеспечивалось бы целесообразное и последовательное обсуждение текущих законодательных потребностей». Отсюда логически вытекает, что в теперешнем порядке обсуждения законопроектов нет ни целесообразности, ни последовательности… Даже автор статьи «Моя поездка в Шотландию» при описании международной выставки в Глазго… находит возможность сделать вылазку против русского государственного строя, указывая на недостатки русского отдела на выставке, он видит причину этих недостатков в том, что у нас нет конституции» 13. Заведующий Заграничной агентурой П.И.Рачковский писал о стремлениях либералов еще более категорично — они борются за полное уничтожение самодержавия (14).

Обличение либералами государственного строя России распространялось, по мнению чинов политической полиции, на деятельность отдельных властных инстанций. «Осмеянием и опошлением всех правительственных мер» начальник Московского ГЖУ назвал рефераты, читавшиеся в Московском юридическом обществе в октябре 1889 г.(15) «Постоянным порицателем распоряжений и действий администрации» был, с точки зрения начальника Ярославского ГЖУ, либерал, мировой судья Чистяков (16). Либерал из Новгородской губернии А.М.Тютрюмов не только критиковал распоряжения местных властей, но и стремился «всегда идти против мероприятий правительства» (17).

Среди прочего либералы демонстрировали стойкое неприятие губернской администрации. В начале XX в. подобные отношения в политической полиции стали трактоваться как война либералов с губернаторами. Например, во время ужина «в память 40-летия судебных уставов» в ноябре 1904 г. в Чернигове один из видных местных либералов В. В. Хижняков говорил, что «всегда… наталкивался на губернаторов, так сказать, лиц, долженствующих стоять на страже закона, совершенно не признававших такого, а он пережил 7 губернаторов и хорошо их знает». Подводя итог, начальник ГЖУ писал: «Вся речь Хижнякова дышала желчью, раздражением, при этом ясно было выражено желание поглумиться и высмеять деятельность губернаторов, с которыми, по его словам, он, Хижняков, всегда находился в самых враждебных отношениях, «зуб за зуб», увлекшись в речи, Хижняков, как говорят некоторые из гостей, забылся до того, что будто бы произнес уже «эти губернаторы хер…». Но тут толкнул его сосед и Хижняков остановился, но далее также горячо продолжал говорить и клеймить всю бюрократию» (18).

Значительно реже в делопроизводственных документах политической полиции можно зафиксировать те компоненты либеральной идеологии, которые не были связаны с его антигосударственным зарядом. Среди них — такие черты, как гуманизм (19), свобода, расширение компетенции самоуправления, парламентаризм, равенство сословий. При этом описание самих компонентов часто было весьма расплывчатым, не требовавшим дополнительной расшифровки. Так, мимоходом упоминал о гуманизме начальник Екатеринославского ГЖУ в 1885 г.: «Состоящие под наблюдением учителя… продолжают по-прежнему особенно гуманно (либерально) относиться к воспитанникам и воспитанницам» (20).

Наиболее часто в переписке служащих политической полиции термин «либерализм» соседствует с понятием «свобода». При этом свобода могла быть увязана как с образом мысли либералов («свободомыслие» (21)), так и с различными сферами и формами жизнедеятельности: образованием (22), торговлей (23), печатью (24), жизнью крестьян (25) .

В целом описание деятелями политического сыска тех составляющих либеральной идеологии, которые не были напрямую связаны с антигосударственным посылом, соответствовали тому образу либерализма, который присутствовал у современников, который был позднее описан в мемуаристике, в том числе либеральной, а затем и в литературе (26). Однако гораздо более значимым для политической полиции был тот факт (представлявшийся им достоверным), что либеральная идеология несла деструктивный заряд. Эту особенность восприятия можно объяснить несколькими причинами. Служащие политического сыска не имели необходимости во внутренней переписке концентрироваться на прояснении образа либерализма. Помимо прочего, это не входило в число приоритетных задач политической полиции. Она была призвана охранять основы существующего государственного строя, соответственно, фиксировала те явления, которые пытались эти основы нарушать. В результате либерализм представал перед чинами политического сыска прежде всего как оппозиция власти.

Преобладание в образе либерализма деструктивных начал отражало еще одну особенность мировоззрения служащих политической полиции. Либерализм воспринимался ими как течение, имевшее непосредственную связь с такими идеологиями, как анархизм и социализм.

Анархизм с его идеей разрушения государства, по мнению чинов политического сыска, оказал сильное воздействие на все спектры противоправительственного движения Российской империи. По мнению заведующего Заграничной агентурой П. И. Рачковского, влияние анархизма сказалось в том, что «все русские революционеры» (к ним Рачковский относил и либералов) «фанатически руководствуются одной общей программой, которая требует повсеместного разрушения государственного и общественного строя разрывными снарядами и другими способами, какими бы преступными с точки зрения существующей морали они не были» (27). С точки зрения Рачковского, либералы были озабочены анархическими в своей основе целями. Так, в конце 1894 г. они «обратились за содействием к подпольным революционерам, чтобы совместно с ними приступить к действительному разрушению государственного строя России» (28).
Аналогичные идеи в 1890-е гг. формулировал в своих статьях Л. А. Тихомиров. Не секрет, что Тихомиров был не только хорошо лично знаком с заведующим Заграничной агентурой, но именно влиянию Рачковского приписывается превращение бывшего народовольца в монархиста. Приведу пространную цитату из работы Тихомирова «Начала и концы» (1890):

«Всякий сколько-нибудь наблюдавший европейские страны знает очень хорошо, что наши либеральные ходячие понятия о свободе по своей преувеличенности подходят к понятиям европейских анархистов, а не либералов… Я пережил мальчиком и юношей эпоху реформ, которые теперь превозносятся либералами. Но… в те времена либералы только жаловались и давали делу такой вид, будто правительство «делает уступки», да «недостаточные». Либералы действительно только «либеральные», не имеющие в глубине души анархической подкладки, никогда бы не позволили себе такого глупого поведения, совершенно несообразного с их партийными интересами. Вместо того, чтобы поддерживать выгодное для них правительство, вместо того чтобы и нам внушать, что только одно либеральное правительство может хорошо вести дело, либеральная воркотня только… внушала мысль, что правительство какое бы то ни было, хотя бы и самое либеральное, все-таки ничего не умеет сделать» (29).

Кроме П. И. Рачковского, неоднократно упоминали о взаимопроникновении либерализма и анархизма служащие Тверского ГЖУ. В политическом обзоре за 1884 г. руководитель ГЖУ так характеризовал Ф. И. Родичева: «Крайне вредный и опасный пропагандист, ибо в деле преступной деятельности Русской анархической партии принимает активное участие» (30). Вторил начальнику его помощник в Новоторжском уезде: «Линд, обязанный всем Бакуниным, не только усвоил себе их взгляды, но и опередил своих руководителей в слепом озлоблении своем к единодержавной власти… если бы не природная трусость Линда и не влияние Бакуниных, благодаря которым Линд в данное время не принимает активного участия в злодеяниях Русской анархически-террористической партии, то Линд явился бы в рядах террористов исполнителей» (31).

П. И. Рачковский и чины политической полиции в Твери обращали внимание на связь либерализма с анархизмом в силу особенностей своего положения. Рачковский в непосредственной близости наблюдал за развитием анархизма, в том числе и русского, в Европе. Тверь же, как известно, была родиной одного из столпов и теоретиков анархизма М. А. Бакунина. Его родные братья Александр, Алексей, Николай и Павел Александровичи во второй половине XIX в. стали основоположниками тверского либерализма — одной из самых ранних и наиболее радикальной версии российского либерализма. К тому же Александр и Павел Бакунины фактически «воспитали» таких видных деятелей либерального движения, как М. И. и И. И. Петрункевичи, Ф. И. Родичев, В. Н. Линд и др.(32) Эти родственные и дружеские связи, по всей видимости, и привели служащих политического сыска к убеждению в определенном идейном пересечении либерализма и анархизма.

Это убеждение можно было бы считать исключением, но такая позиция была свойственна и другим сотрудникам политической полиции. Например, в первой половине 1880-х гг. начальник Таврического ГЖУ сообщал в Департамент полиции о либеральных деятелях, укрывавших анархистов-террористов (33). В политическом обзоре Нижегородской губернии за 1897 г. говорилось о симпатиях к анархии газеты «Нижегородский листок»: «Местная пресса немало способствует развращению юношества, в особенности этим отличается орган либеральной партии «Нижегородский листок», в котором с конца прошлого года начал печататься частями роман Эмиля Золя «Париж» … Читающий отрывками роман «Париж» может заражаться безверием, симпатиями к анархии, вызываемой будто бы только нищетой рабочего класса и справедливой расплатой последнего за свои страдания» (34). Начальник Владимирского ГЖУ в 1902 г. упоминал о либералах как «принципиальных противниках всякой подчиненности» и их негативном отношении к власть имущему только потому, что он является представителем власти (35).

Таким образом, представление чинов политического сыска об анархических корнях либерализма, возможно, сыграло определенную роль в их акцентированном внимании к либеральной критике российского государства.
Гораздо более распространенным в среде служащих политической полиции было убеждение в воздействии на либерализм социально-революционной идеологии (36). Эта тема наиболее активно обсуждалась в переписке деятелей политического сыска в 1880-е гг. (видимо, результат активной террористической деятельности народовольцев) и в начале XX в., по нарастающей к 1905 г. (итог не менее энергичной деятельности эсеров). При этом наибольшую обеспокоенность вызывала ситуация в Тверской губернии. Во второй половине 1880-х гг. начальник Тверского ГЖУ неоднократно подчеркивал роль социализма в развитии либеральных идей в губернии. Социализм по отношению к либерализму выступал как общее к частному — либеральная партия была одной из партий социалистов. Так, в политическом обзоре за 1888 г. руководитель ГЖУ писал о сплоченном круге единомышленников вокруг М. И. Петрункевича, который был одним «из наиболее вредных деятелей в смысле распространения социально-революционного движения по Тверской губернии». Далее эта группа лиц упоминается в аналогичном контексте: «Все эти проповедники социально-революционного движения, к каким бы фракциям они не принадлежали, поддерживают живые сношения с целой империей» (37). В июне 1889 г. начальник Тверского ГЖУ в число «социалистов» записал активных деятелей либерального движения Тверской губернии: П. А. и А. А. Бакуниных, М. П. Литвинова, Д. Н. Квашнина-Самарина, М. И. и И. И. Петрункевичей, В. И. Покровского, Ф. И. Родичева (38).

Одним из устойчивых стереотипов в политической полиции было представление о положительном отношении, покровительстве и даже финансировании либералами террористической деятельности, которую вели социал-революционеры. Так, заведующий Заграничной агентурой П. И. Рачковский в 1880-1890-е гг. пристально следил за эмигрантами-народовольцами и их контактами с либеральными деятелями. В начале 1890-х гг. он отмечал: «Либералы…, которые раньше относились пренебрежительно или с боязнью к террористическому образу действия народовольческой партии, … сознавая будто бы важность минуты, обратились за содействием к подпольным революционерам» (38). В начале 1905 г. начальник Черниговского ГЖУ напрямую связывал деятельность либералов с угрозой терактов в губернии. В политическом обзоре за 1904 г. он отмечал: «Ненависть к губернатору постоянно подогревается со стороны вожаков либеральной партии всех оттенков… По имеющимся агентурным сведениям, против губернатора и вице-губернатора можно ожидать каких-либо террористических актов» (40).

Таким образом, деятели политического сыска вписывали либерализм в достаточно широкое идейное пространство, в котором либеральная идеология, по крайней мере изначально, занимала подчиненное положение по отношению к таким течениям, как анархизм и социализм. Это позволяло чинам политической полиции считать сторонников либеральной идеологии частью общего противоправительственного движения Российской империи.

При этом противоправительственная ориентация либералов воспринималась в политической полиции как не соответствующая их формальному положению в общественно-политической системе Российской империи. Ведь институты, социальные и профессиональные группы, их наиболее видные представители и руководители, оцениваемые в политической полиции как либеральные, находились в этой системе в достаточно привилегированном положении.

По мнению чинов политического сыска, институциональной основой либерализма являлись такие институты, как самоуправление (преимущественно его земский вариант), периодическая печать и общественные организации. Что касается социальных параметров, то чаще всего служащие политического сыска связывали либеральное движение с двумя социальными группами — дворянством и интеллигенцией. При этом если либерализм интеллигенции описывался в эмоционально нейтральных категориях, то либеральные настроения дворянства воспринимались сотрудниками политической полиции, прежде всего ГЖУ, резко отрицательно. Если говорить о профессиональной принадлежности, то наиболее явно либеральные настроения демонстрировали литераторы (41), а также профессура (42). Изредка чины политического сыска упоминали о либеральных настроениях чиновничества (43), в первую очередь служащих судебного ведомства, прокуроров (44), мировых судей (45).

При этом чиновничество в целом рассматривалось в политической полиции как группа, могущая попасть под влияние либералов. Сотрудники ГЖУ писали об этом применительно к местной губернской администрации, а чины охранных отделений — относительно государственного аппарата в целом, а также приближенных к императору родственников и высших сановников. В январе 1895 г. начальник Санкт-Петербургского охранного отделения писал о контактах либералов с великими князьями Александром Михайловичем и Константином Константиновичем (46). Связи редакции журнала «Вестник Европы» с «некоторыми представителями высшей администрации», по мнению руководителя того же отделения в 1902 г., давали основания конституционалистам «на что-то надеяться» (47).

Общим для ГЖУ и охранных отделений было представление о слабости власти как основной причине возможного успеха либералов в их влиянии на служащих государственного аппарата (48).

Материальные блага как фактор присоединения к либеральному движению

Описанные представления чинов политической полиции о либеральном движении, его социальном, профессиональном, институциональном портретах не являлись предметом их переписки, их собственного анализа. Ключевая проблема, которая волновала политический сыск применительно к либеральному движению, касалась его возможностей, если не манипулировать обществом, то, но крайней мере, управлять его политическими предпочтениями и отношением к власти.

Категория «общество» занимала особое место в социальном пространстве, которое подвергалось анализу в политической полиции. Понятие «общество» в XIX в., по всей видимости, обладало одним четким критерием — к нему можно было отнести людей с образованием, в то время как не имеющие его попадали в такую социокультурную общность, как «народ» (49).

С точки зрения чинов политической полиции, большая часть общества отличалась аполитичностью, неорганизованностью, отсутствием собственных убеждений в политических вопросах, в силу чего легко подчинялась влиянию организованного меньшинства — либералам. Так, начальник Тамбовского ГЖУ в 1888 г. писал об «обществе»: в нем «всегда и чуть ли не большинство не имеет своих убеждений, а идет по направлению, указываемому представительными людьми» (50).

Либеральное движение воспринималось в политической полиции как коллектив таких «представительных людей». Один — два человека с задатками руководителей определяли ситуацию в самоуправлении, направление конкретных органов периодической печати, настроение профессиональных сообществ.

При этом все служащие политической полиции исходили из представления о том, что в либеральном движении на верхнем «этаже» находились «идейные» руководители, на среднем «этаже» — «примкнувшие» к либеральному движению или облагодетельствованные либералами более радикальные деятели, на нижнем «этаже» — широкие слои, не имевшие прямого отношения к либеральному движению и являвшиеся потенциальной площадкой для распространения либерального влияния.

Наиболее четко разделение на «идейных» и «примкнувших» было проведено в Тверском и Екатеринославском ГЖУ. В политическом обзоре Тверской губернии 1889 г. говорилось: «В Калишском уезде за исключением Ладыженского, человека либерального образа мыслей по принципу, и Дубасова, примкнувшего к либеральной партии ради моды и личных интересов, немало лиц, останавливающих на себе внимание, но и они не представляют из себя каких-либо особых политических деятелей» (51). Другими словами, либеральных идей придерживались по разным причинам: по принципу, моде и личному интересу.

Начальник Екатеринославского ГЖУ выделял «действительных либералов» и «лжелибералов». Разница между этими двумя группами состояла в том, что одни и те же идеи первые проводили искренне, а вторые — «ради подражания»: «действительных либералов, умных, беспристрастных в этом классе интеллигенции немного, если найдется одна треть, одна вторая часть, большая же часть из них, ради подражания, только на словах либеральны» (52). Любопытно, что термин «лжелибералы» активно использовался в консервативной печати в начале XX в., в частности, такими известными публицистами, как В. А. Грингмут, В. А. Мещерский и др.(53)

Таким образом, по мнению чинов политической полиции, большая часть сторонников либерального движения являлась «примкнувшими» к нему, в то время как «идейная» часть составляла лишь малую долю от их общего числа.

Кем же были «идейные» либералы? По мнению служащих политического сыска, во главе либерального движения стояли люди, которые обладали определенными кадровыми и финансовыми ресурсами, во многом независимыми от государственной системы и сконцентрированными в системе самоуправления, а также в периодической печати, издательском деле, в меньшей степени — в обществах и библиотеках. «Идейные» либералы были либо руководителями этих институтов, либо проводили свою линию посредством влияния на руководящий состав, непосредственно не принадлежа к таковому. Они вовлекали в либеральное движение людей, которые желали получить определенную должность или материальную поддержку.

Наиболее развернуто такая схема присоединения к либеральному движению была обрисована чинами Тверского ГЖУ. В 188o-x гг. из этого ГЖУ в Департамент полиции поступали донесения о «бакунинской партии»: «Врасский… состоит в тесной дружбе с Бакуниными, Линдом, Стоговым, Апостоловым, Покровским, Дьяковым, Родичевым, Де-Роберти и др. лицами Бакунинской партии» (54). Братья Бакунины и их ближайшее окружение участвовали в работе местного самоуправления и обладали кадровыми ресурсами для привлечения сторонников. Так, о Врасском было сказано следующее: «Будучи по своим убеждениям крайне враждебно настроен к существующему порядку в России, Врасский по своим возможностям протежирует и помогает лицам, скомпрометированным в политическом отношении и неблагонадежным, каковыми он и наполнил тверскую губернскую земскую управу» (55). Спустя четыре года начальник ГЖУ отмечал, что, «отличаясь редким единодушием и сплоченностью…, тверское земство всегда охотно оказывает поддержу каждому отдельному лицу, где-либо и когда-либо замеченному в политической неблагонадежности, с полною готовностью принимая его на службу, подыскивая ему работу» (56). Директор Департамента полиции С. Э. Зволянский в записке 1896 г. писал, что либеральные тверские земцы, имея возможность распределять должности в училищных советах, выбирать попечителей начальных училищ, отдавали их тем людям, которые демонстрировали либеральные взгляды (57). О подобной системе влияния на кадры как причине присоединения к либеральному движению писали сотрудники Тамбовского (1890), Новгородского (1896), Нижегородского (1898) ГЖУ (58).

Одним из факторов «включения» в либеральное движение по карьерным соображениям являлись родственные связи. Имевшие в родственниках влиятельных лиц в местном самоуправлении присоединялись к либеральному движению и достаточно быстро двигались по карьерным ступенькам в самоуправлении. Типичным в этом плане является пример с гласным Новгородского губернского земского собрания Арнольди: «Прибыл в Новгородскую губернию… в 1877 г.,… благодаря родственным связям в том же году был выбран гласным Кирилловского земства и затем мировым судьей 3-го участка, каковую должность занимал до упразднения в 1880 г. этого участка… такому успеху Арнольди обязан своему родственнику Павлову, который… сумел составить большую оппозицию против уездного предводителя дворянства в Кириллове Богдановича» (59).

В политическом обзоре Тверской губернии за 1884 г. карьера губернского предводителя дворянства Н. П. Оленина ставилась в прямую зависимость от его родства с семейством Бакуниных: «Благодаря родственным связям с Бакуниными он сперва был выбран новоторжским почетным мировым судьей, затем участковым…, а потом был избран сперва в Новоторжские уездные предводители дворянства, потом председателем Тверской губернской земской управы, а по смерти в минувшем году князя Мещерского бакунинская партия провела Оленина в тверские предводители дворянства». Особенность характеристики Оленина заключается в том, что начальник ГЖУ давал специфическое объяснение его карьере. Не сам Оленин присоединился к либеральной «бакунинской партии», в благодарность за что ему был обеспечен карьерный рост, а «либеральная партия» выбрала Оленина как подходящего кандидата на должность формального руководителя. Причина этого выбора — слабость характера Оленина: «Сам по себе Оленин не может представлять собою ничего серьезного, но будучи человеком по натуре хотя и образованным, воспитанным, честным, но в силу крайней своей беспечности, легкомыслию и будучи от природы человеком далеко не серьезным, напыщенным, довольно пустым, любящим веселую кампанию, ни имея сам прочных убеждений, при полной бесхарактерности, Оленин вполне подчинился влиянию Бакуниных» (60).

В этом проявилась еще одна специфическая черта восприятия служащими политической полиции либерального движе¬ния. Чины политического сыска каждого нового руководителя местного самоуправления (особенно предводителей дворянства) изначально оценивали как благонадежного (или вариант — консервативного) деятеля, а распространение либеральных веяний в самоуправлении объясняли его слабостью, бесхарактерностью, наивностью, доверием к окружающим его людям и т. п. Через несколько лет в политической полиции приходили к выводу, что председатель управы или предводитель дворянства является не в меньшей степени либеральным деятелем, чем его окружение. Видимо, поэтому спустя пять лет, в 1889 г., начальник Тверского ГЖУ охарактеризовал Н. П. Оленина принципиально иначе: «Деятельность тверского земства под его предводительством успела уже достаточно зарекомендовать себя… Лица, политически неблагонадежные, с крайне либеральным направлением, составляют тесный кружок его интимных друзей» (61). Аналогичной была ситуация с председателем Весьегонской уездной земской управы Тверской губернии Трусовым в 1889 г., черниговским губернским предводителем дворянства А. А. Мухановым в 1900-1902 гг., в Ярославле в 1891-1893 гг., в Чернигове и Нижнем Новгороде в 1897 г., в Москве в 1898-1901 гг., в Самаре в 1902 г. (62) Причина такого отношения чинов политического сыска к руководителям местного самоуправления, прежде всего к предводителям дворянства, скорее всего, в том, что их воспринимали как «своих», так как они легко встраивались в государственную систему, переходя на службу в губернские учреждения, а затем в министерства. Типичные примеры — кишиневский губернатор С. Д. Урусов и министр внутренних дел Д. С. Сипягин (63).

Появление на руководящих постах в самоуправлении сторонников «либеральной партии» приводило к распространению либеральных настроений на весь институт. Так, начальник Нижегородского ГЖУ писал в 1898 г.: «За последнее время эта (либеральная. — Л. Б.) партия усилилась, вследствие того, что на посты предводителя дворянства и городского головы проведены тою же партиею лица того же направления». Поэтому, если «раньше доклады земства по народному образованию, когда таковые… не согласовывались с правительственными воззрениями, не утверждались», то «при теперешнем предводителе дворянства, стороннике либеральной партии, вряд ли можно ожидать отклонения собранием подобных проектов» (64).

Кроме кадровых ресурсов, существенным фактором присоединения к либеральному движению, по мнению политической полиции, являлись финансовые возможности либералов. Наиболее ярко эта проблема была обозначена опять же в Тверском ГЖУ. Его начальник писал в июне 1889 г.: «Существование, по слухам, секретного вспомогательного фонда, образуемого будто бы из остатков и сбережений тверского общества взаимного кредита и общества Ладо, находящихся в бесконтрольном заведывании политически неблагонадежных лиц — Апостолова, Петрункевичей, Шуянинова, Кащенко и др., привлекают сюда массу поднадзорных из разных мест империи и заставляют их стремиться не в какую-либо другую, а именно в Тверскую губернию с полною и основательною надеждою найти здесь всякого рода сочувствие, нравственную поддержку и материальную помощь» (65). В 1900 г. руководитель Тверского ГЖУ, пожалуй, впервые из всех деятелей политической полиции в своем донесении в Департамент полиции заявил о наличии самостоятельных кадровых и финансовых ресурсов у самоуправления — ресурсов, аналогичных государственным, но независимых от него. «Консервативное меньшинство дворян старается противодействовать деятельности своих противников либералов, вследствие чего здесь образовалось две партии, враждебных друг другу… Почти каждый из общества старается даже в частной жизни выказать свою принадлежность к какой-либо из этих партий, причем большинство при этом преследует личные материальные выгоды: так, ищущие поддержку администрации объявляют себя консерваторами, а ожидающие выгод от земства — либералами, но случается нередко, что выгоды вызывают переход из одной партии в другую» (66).

Схожую картину, но не в самоуправлении, а в области литературы и издательской деятельности рисовали чины охранных отделений. Так, в 1887 г. в Московском охранном отделении отмечали наличие у «кружка либералов» собственных средств для напечатания различного рода брошюр антиправительственного толка (67). В Санкт-Петербургском охранном отделении в 1895 г. стало известно, что либералами «предположено издание в Лондоне органа Земской Лиги под наименованием «Свободное слово», на который предмет в настоящее время собираются пожертвования» (68). Аналогичные явления отмечал и заведующий Заграничной агентурой П. И. Рачковскнй (69).

С точки зрения служащих политической полиции, кадровые и финансовые ресурсы, находившиеся в распоряжении либералов, не только позволяли им вербовать сторонников, но и покровительствовать революционерам (70). Типична в этом плане характеристика начальника Екатеринославского ГЖУ в 1900 г.: «В составе служащих лиц в земских учреждениях губернии обращают на себя внимание председатели управ губернской — коллежский советник Карпов и славяносербской Родаков по либеральному образу мыслей… благодаря чему в составе служащих по земству лиц держится значительный процент лиц явно скомпрометированных в политическом отношении» (71).

Таким образом, чины политической полиции полагали, что у либералов имеются в распоряжении независимые от государства, поддающиеся установлению, но недоступные для контроля кадровые и финансовые возможности. Будучи либералом (или презентуя себя таковым) возможно было построить успешную карьеру, только не в рамках государственной системы, а на поприще общественной деятельности. Такие случаи, но мнению чинов политического сыска, были не единичными, а отражали существование достаточно стройной, внутренне согласованной системы либерального движения, отработанной как в вопросе рекрутирования новых участников и удержания старых, так и в вопросе материальной компенсации за статус «политически неблагонадежного». Это создавало реальные условия для присоединения к либеральному движению, и, следовательно, к распространению такового.

Популярность как символический ресурс либерализма

Однако либералы могли обеспечить своим сторонникам не только успешную карьеру и материальное благополучие, но и приобретение популярности в обществе — в глазах «общественного мнения»). Это представление было одним из наиболее общих у служащих политической полиции, хотя в их переписке нет размышлений о причинах популярности либерализма в обществе. Терминологически данное представление выражалось словами «популярность», «признание», «авторитет», «известность», «успех», «аплодисменты», «восторги», «овации» и т. п.

В данном случае кажется уместным воспользоваться понятием «символического капитала», предложенного социологом и философом П. Бурдье. Согласно концепции Бурдье, символический капитал — это «особый вид капитала (о котором известно, что он основан на актах узнавания и признавания), состоящий в признании (или доверии), которое даруется группой коллег-конкурентов внутри коммуникативного поля» (72). От символического капитала зависит специфическая власть «игроков» своей и противоположной стороны, их влияние на ситуацию и пр. Оправданно говорить о том, что для чинов политической полиции подобным «символическим капиталом» было общественное мнение, которое своими оценками давало легитимность как деятельности власти в целом и отдельным ее структурам, так и деятельности ее противников, в данном случае — либералов (73).

Деятели либерального движения обладали навыками работы с обществом. В их распоряжении находилось печатное слово — главное средство, по мнению служащих политической полиции, посредством которого политика становилась публичной. Ничуть не хуже либералы владели и устным словом, оттачивая ораторские навыки на ежегодных земских собраниях и при чтении лекций в университетах. Кроме этого, с точки зрения служащих политического сыска, либералы умели манипулировать неформальными инструментами коммуникации в обществе (слухи, толки, разговоры). При этом ни власть в целом, ни консервативно настроенная часть общества не только не умели «работать» с публичностью, но и не стремились к этому. Типичным в этом смысле является утверждение начальника Тульского ГЖУ 1904 г.: «В интеллигентной среде Тульской губернии замечается две резких партии: либеральная и консервативная… либеральная партия… хорошо организована, дружно сплочена и действует активно… Консервативная же партия крайне разрозненна, совершенно бездействует и старается быть незаметной — лишь бы ее не трогали, свое же неодобрение идеям либералов высказывают шепотом и то с оглядкой» (74).

Таким образом, складывалась ситуация, когда в легальном публичном пространстве действовали «игроки», настроенные против власти и ориентированные на достижение признания со стороны общественного мнения.

Зачастую как раз либерализм конкретного человека, группы людей, организации являлся, согласно мнению служащих политической полиции, основанием для их популярности в обществе. Это подтверждается не только архивными документами, но и воспоминаниями деятелей политического сыска. Так, вице-директор Департамента полиции в 1912-1917 гг. К. Д. Кафафов писал о товарище министра внутренних дел, командире Отдельного корпуса жандармов в 1913-1915 гг. В. Ф. Джунковском: «В поисках популярности он любил заигрывать с либеральными кругами, прикидывался, что охотно исполняет просьбы их представителей, и поэтому пользовался в их кругах некоторой симпатией» (75). Видимо, по этой же причине либерализм демонстрировали и некоторые высшие государственные сановники (76).

Начальник Московского ГЖУ отмечал в политическом обзоре 1887 г.: ««Русские ведомости» в большом ходу между учащейся молодежью, благодаря своему либеральному направлению» (77). Руководитель Тверского ГЖУ писал о местном земстве в 1894 г.: «Характер земских собраний, не отличаясь особенною плодотворностью, сводится к пустому парламентаризму, дающему возможность каждому порисоваться своими либерально-гуманными идеями, исключительно бьющими на дешевую популярность» (78). В Пермском ГЖУ местное экономическое общество характеризовали в марте 1895 г. следующим образом: «Зал общих собраний… превратился в арену для изыскания аплодисментов по дару красноречия, причем речь наиболее подкрашенная тенденциозным, либеральным направлением, вызывала и наиболее аплодисментов, неподдельных восторгов. Доклад, сделанный В. В. Грибелем (поднадзорный) в общем собрании 24 января текущего года, крайне возмутительный по своему содержанию и мысли, на тему «Задачи экономического общества» привел слушателей в наиболее восторженное состояние, вызвал многочисленные аплодисменты и дал тему для разговоров и восторгов в известном круге общества на продолжительное время» (79). По мнению заведующего Заграничной агентурой П. И. Рачковского, главной целью деятельности либералов было достижение «успеха», что определяло их отношение к террору как непригодному методу: «В числе нескольких предприятий заграничные народовольцы решили предпринять либеральное издание, которое при возможно большей крайности своего направления не касалось бы вопросов террора и лишь дискредитировало бы существующие в России порядки применительно к точке зрения русских либералов. Такое решение состоялось на основании личных переговоров народовольцев с Елпатьевским, Кащенко и Переплетниковым (Эртелем), которые, требуя от эмигрантов помощи для организуемой ими общественной оппозиции, заявили, что задачи террористов будто бы должны выполняться вполне конспиративно и независимо от либерального движения… для русского общества требуется, прежде всего, бесцензурный заграничный орган, открыто критикующий действия правительства и раздувающий общественное недовольство им, без каких-либо указаний на насильственные меры против него. Только подобный орган будто бы выйдет из пределов незначительных легальных кружков, прямо сочувствующих народовольцам, имеет шансы на широкий общественный успех» (80).

О возможности добиться популярности в обществе с помощью присоединения к «либеральной партии» писал начальник Нижегородского ГЖУ в 1898 г.: «Предводителем дворянства вместо гофмейстера Приклонского, вынужденного происками либералов отказаться от своего поста, избран бывший земский начальник Нейгардт, человек молодой, стремящийся каким бы то ни было путем составить себе известность и в этих видах заискивающий расположение» (81). Начальник Санкт-Петербургского охранного отделения в 1903 г. подчеркивал стремление либералов к успеху: лекции «известного Департаменту полиции магистра [Е.В.] Тарле… пользуются особым вниманием и громадным успехом среди либеральной части общества и радикальной молодежи» (82).

Ориентация либерального движения на поиск признания в общественном мнении в целом и отдельных групп населения в частности создавала определенный замкнутый круг: общество предлагало свои критерии популярности, демонстрируя которые можно было получить известность. Поэтому желающие приобрести популярность были вынуждены (с удовольствием или нет) репрезентировать себя в качестве либералов. Именно по этой причине служащие политической полиции писали об «игре» в либерала, о старании «прослыть» либералом и т. п.

Типичным в этом плане является характеристика начальника Казанского ГЖУ в политическом обзоре 1883 г.: «Многие из профессоров страдают известной болезнью — заискиванием популярности в среде студентов не научными сведениями, не мастерским чтением лекций, а, как говорится, поблажками и пустым либеральничаньем» (83). Похожие тенденции в поведении профессуры отмечал руководитель Ярославского ГЖУ, характеризуя ситуацию в Ярославском лицее в 1902 г.: «Большинство студентов желало продолжения лекций, но меньшинство взяло власть в свои руки, а произошло это потому, что большинство было разрознено и не нашлось никого, кто бы стал во главе его, сплотил бы его и дал бы ему силу подчинить меньшинство… Такая роль ближе всего соответствовала бы директору Лицея или кому-либо из профессоров. Но директор крайне преклонного возраста, дослуживает последний год, не пользуется среди студентов никаким авторитетом и давно уже не вмешивается в дела лицея, что же касается профессоров, то они первые перестают показываться в Лицее при появлении слухов о готовящихся беспорядках. И вместо того, чтобы взять в свои руки движение и направить студентов на путь порядка, они дрожат за свою популярность и более всего боятся, чтобы студенты не заподозрили бы их в солидарности с правительством. По установившемуся понятию, популярный профессор должен быть непременно либерал, а еще лучше революционер» (84).

«Заигрывание с молодежью» либерального деятеля Черносвитова во Владимире «сделало его популярным в этой среде и послужило причиной выбора его председателем общества вспомоществования учителям и учительницам» (85). Об «игре в либерала» городского головы А. Нечаева писал начальник Тверского ГЖУ в 1889 г.: он «человек весьма недалекий, но разыгрывающий из себя либерала и человека передового, следствием чего и был в прошлом году весьма прискорбный случай, что в общем собрании думы голова Нечаев сознательно допустил присяжного поверенного Рождественского произнести речь возмутительного содержания… она… придала всему этому инциденту характер самой наглой антиправительственной манифестации» (86). Однофамилец городского головы Твери, председатель Новгородской губернской земской управы в 1891 г. старался «прослыть за либерала», покровительствуя «людям, пострадавшим, как выражаются земцы, за идею» (87).

Таким образом, чины политической полиции часто оценивали участников либерального движения как людей, часто неискренних в высказываемых ими суждениях (так называемых «лжелибералов»), желающих таким образом приобрести какую-либо должность, материальную поддержку, покровительство или известность в обществе. При этом высказываемые либералами идеи и предлагаемые ими модели поведения воспринимались в политической полиции как направленные на борьбу с государством. Целью этой борьбы было свободное функционирование в легальном пространстве общественно-политических позиций и структур, не только независимых от власти, но и действующих в пику ей. При этом деятели либерального движения обладали своего рода символической властью — властью над общественным мнением. И этот барометр настроений общества находился вне пределов влияния государства. Иначе говоря, возникло легальное и публичное политическое поле, не поддающееся контролю не только со стороны политического сыска, но и власти в целом.

Такое описание ситуации в обществе во многом сформировало представления служащих политической полиции об общественно-политической ситуации в Российской империи в конце XIX — начале XX в., повлияв не только на практику борьбы политического сыска с противоправительственным движением в целом, но и сказавшись определенным образом на взаимоотношениях власти и общества этого времени.
________________________
1. Schleifman N. Undercover Agents in the Russian Revolutionary Movement: The SR Party, 1902-1914. U 1988; Zuckerman Fr. S. The Tsarist Secret Police in Russian Society, 1880-1917. N. Y., 1996; Zuckerman Fr. S. The Tsarist S ecret Police Abroad: Policing Europe in a Modernising World. N. Y., 2003; Daly J. W. Autocracy under Siege: Security Police and Opposition in Russia. 1866-1905. De Kalb, 1998; Daly J. W. The Watchful State: Security Police and Opposition in Russia, 1906-1917. De Kalb, 2004; Lauchlan lain. Russian Hide-and-Seek: The Tsarist Secret Police in St. Petersburg, 1906-1914. Helsinki, 2002.
2. См., например: Кафафов В. Д. Воспоминания о внутренних делах Российской империи // Вопросы истории. М.. 2005. № 3. С. 104.
3. С 1907 г. он появляется вновь, но используется редко и преимущественно по отношению к земству.
4. Активное распространение термина «левый», видимо, можно объяснить принципиально новой политической ситуацией, а именно легализацией партийно-политического спектра, описание которого до сих пор сводится к право-левой дихотомии.
5. Подробнее о структуре и функциях политической полиции см.: Рууд Ч. А., Степанов С. А. Фонтанка, 16: Политический сыск при царях. М., 1993; Головков Г. 3, Бурш С. Н. Канцелярия непроницаемой тьмы. Политический сыск и революционеры. М., 1994; Политический сыск в России: история и современность. СПб., 1997; Перегудова 3. И. Политический сыск России. М.. 2000; Галвазин С. Н. Охранные структуры Российской империи: формирование аппарата, анализ оперативной практики. М.. 2001; и др.
6. Подробнее об этом см.: Ульянова Л. В. Групповой портрет деятелей политической полиции (1880-1905) // Вестник молодых учёных исторического факультета МГУ им. М. В. Ломоносова. Труды международной научной конференции «Ломоносов-2007». Лучшие доклады по историческим наукам. М., 2007. С. 165-177.
7. ГА РФ. Ф. 102. 3 делопроизводство. 1885. Д. 59. Ч. 28. Л. 1.
8. ГА РФ. Ф. 102. 3 делопроизводство. 1889. Д. 43. Ч. 29. Л. 6.
9. ГА РФ. Ф. 102. 3 делопроизводство. 1885. Д. 59. Ч. 40. Л. 32; 1894. Д. 1. Л. 289; 1904. Д. 1. Ч. 6. Лит. А. Л. 2 об.; Особый отдел. 1898. Д. 14. Ч. 6.Л. 2 об.
10. ГА РФ. Ф. 102. 3 делопроизводство. 1901. Д. 1. Ч. 66. Лит. А. Л. 10 об.;1905. Д. 1.4. 30. Лит. А. Л. 4.
11. ГА РФ. Ф. 102. 3 делопроизводство. 1894. Д. 1. Л. 423; 1895. Д. 640. Л. 4; Особый отдел. 1898. Д. 2. Ч. 3. Лит. Г. Л. 94-95.
12. ГА РФ. Ф. 102. 3 делопроизводство. 1893. Д. 635. Л. 121.
13. Там же. Л. 50-51.
14. ГА РФ. Ф. 102. Особый отдел. 1898. Д. 14. Ч. 6. Л. 2.
15. ГА РФ. Ф. 102. 3 делопроизводство. 1889. Оп. 87. Д. 503. Л. 1. Также см.: ГА РФ. Ф. 102. Особый отдел. 1898. Д. 9. Ч. 8. Л. 4.
16. ГА РФ. Ф. 102. 3 делопроизводство. 1891. Д. 44. Ч. 26. Л. 1 об.
17. ГА РФ. Ф. 102. Особый отдел. 1898. Д. 9.4. 14. Л. 10 об.
18. ГА РФ. Ф. 102. Особый отдел. 1904. Д. 1250. Л. 126-127.
19. ГА РФ. Ф. 102. Особый отдел. 1900. Д. 1100. Л. 68-70 об.
20. ГА РФ. Ф. 102. 3 делопроизводство. 1885. Д. 59. Ч. 27. Л. 11; 1887. Д. 9. Ч. 21. Л. 11.
21. ГА РФ. Ф. 102. 3 делопроизводство. 1887. Д. 9. Ч. 49. Л. 2; 1893. Д. 152.Ч. 11. Л. 1; 1900. Д. 1. Ч. 32. Лит. А. Л. 1.
22. ГА РФ. Ф. 102. 3 делопроизводство. 1888. Оп. 84. Д. 89. Ч. 12. Л. 1.
23. ГА РФ. Ф. 102. 3 делопроизводство. 1889. Д. 43. Ч. 30. Л. 12.
24. ГА РФ. Ф. 102. 3 делопроизводство. 1893. Д. 1200. Л. 5 об.; Особый отдел. 1898. Д. 2. Ч. 3. Л. 19об. — 20, 35; Лит. Д. Л. 37; 1902. Д. 500. Л. 98-101.
25. ГА РФ. Ф. 102. 3 делопроизводство. 1888. Оп. 84. Д. 89. Ч. 12. Л. 1-2
26. Корнилов А. А. Общественное движение при Александре II. 1855-1881. Исто-рические очерки. СПб., 1909; Веселовский В. История земства за 40 лет. Т. 2. СПб.. 1909; Он же. Исторический очерк деятельности земских учреждений Тверской губернии. 1864-1913. Тверь, 1914; Велоконский И. П. Земское движение. М., 1914; Пирумова Н. М. Земское либеральное движение: социальные корни и эволюция до начала XX в. М.. 1977; Петрункевич И. И. Из записок общественного деятеля // Архив русской революции. М„ 1993. Т. 21-22; Кизеветтер А. А. На рубеже двух столетий. Воспоминания. 1881-1914. М., 1997; и др.
27. ГА РФ. Ф. 102. 3 делопроизводство. 1894. Д. 1. Л. 11-12.
28. ГА РФ. Ф. 102. Особый отдел. 1898. Д. 14. Ч. 6. Л. 2 об.
29. Тихомиров Л. А. Начала и концы. М.. 1890. С. 7-8.
30. ГА РФ. Ф. 102. 3 делопроизводство. 1885. Д. 59. Ч. 40. Л. 4.
31. Там же. Л. 32.
32. ГА РФ. Ф. 102. 3 делопроизводство. 1894. Д. 152. Ч. 37. Л. З об.
33. ГА РФ. Ф. 102. 3 делопроизводство. 1881. Д. 416. Л. 6-8.
34. ГА РФ. Ф. 102. Особый отдел. 1898. Д. 9. Ч. 2. Л. 18.
35. ГА РФ. Ф. 102. Особый отдел. 1901. Д. 987. Л. 64.
36. В историографии политической полиции интересен сюжет о связи либерализма с утопическим социализмом Ф. Фурье: Лурье Ф. М. Полицейские и провокаторы: Политический сыск в России. 1649-1917. М., 1998. С. 55.
37. ГА РФ. Ф. 102. 3 делопроизводство. 1889. Д. 43. Ч. 29. Л. И. 12.
38. ГА РФ. Ф. 102. 3 делопроизводство. 1888. Оп. 84. Д. 235. Л. 87-89. 39. ГА РФ. Ф. 102. Особый отдел. 1898. Д. 14. Ч. 6. Л. 2 об. См. также: ГА РФ. Ф. 102. 3 делопроизводство. 1888. Оп. 84. Д. 1. Л. 58-58 об., 61а, 111; 1889. Д. 403. Л. 34-36; 1894. Д. 1. Л. 146-148, 268-273, 283-287, 289-293; Особый отдел. 1898. Д. 14. Ч. 6. Л. 4.
40. ГА РФ. Ф. 102. Особый отдел. 1905. 1 отделение. Д. 106. Ч. П. Л. 15.
41. ГА РФ. Ф. 102. 3 делопроизводство. 1888. Д. 131. Л. 29; 1893. Д. 1200. Л. 1 об. — 6; 1894. Д. 1. Л. 177-180, 268-273; 1895. Д. 640. Л. 2-3; Особый отдел. 1898. Д. 2. Ч. 3. Л. 35-36 об.; Д. 5. Ч. 6. Лит. П. Т. 2. Л. 22; Д. 14. Ч. 6. Л. 6; 1900. Д. 108. Л. 9; Д. 1100. Л. 68-70 об.; 1901. Д. 869. Л. 4; Николай II и самодержавие в 1903 г.: из итогов перлюстрации // Былое. Пг., 1918. Вып. 2 (30). С. 190.
42. ГА РФ. Ф. 102. 3 делопроизводство. 1883. Д. 128. Л. З-Зоб.; 1902. Д. 1. Ч. 74. Лит. А. Л. 5; Д. 2087. Л. 18; Особый отдел. 1900. Д. 1100. Л. 68-70 об.
43. ГА РФ. Ф. 102. 3 делопроизводство. 1887. Д. 9. Ч. 5. Л. 10; 1893. Д. 152. Л. 7; Особый отдел. 1901. Д. 987. Л. 17.
44. ГА РФ. Ф. 102. 3 делопроизводство. 1887. Д. 9. Ч. 21. Л. 2; 1888. Оп. 84. Д. 89. Ч. 12. Л. 1-2; 1891. Д. 44. Ч. 7. Л. 1-6; 1895. Д. 516. Л. 2; Особый отдел. 1898. Д. 9. Ч. 40. Л. 47-65; 1901. Д. 987. Л. 65; 1904. Д. 2385. Л. 3-5.
45. См., например: ГА РФ. Ф. 102. 3 делопроизводство. 1881. Д. 1567. Л. 3; 1905. Д. 1.4. 66. Лит. А. Л. 8.
46. ГА РФ. Ф. 102. 3 делопроизводство. 1895. Д. 450. Л. 6.
47. ГА РФ. Ф. 102. Особый отдел. 1898. Д. 2. Ч. 3. Лит. Г. Л. 50.
48. ГА РФ. Ф. 102. 3 делопроизводство. 1893. Д. 1200. Л. 5 об., 1895. Д. 640. Л. 2.
49. Подробнее о разделении на «общество» и «народ», см.: Я. Коцонис. Как крестьян делали отсталыми: Сельскохозяйственные кооперативы и аграрный вопрос в России 1861-1914. М., 2006.
50. ГА РФ. Ф. 102. 3 делопроизводство. 1888. Д. 89. Ч. 3. Л. 4. Также см.: ГА РФ. Ф. 102. 3 делопроизводство. 1894. Д. 1. Л. 384; Особый отдел. 1898. Д. 14. 4.6. Л. 1; 1904. Д. 1195. Л. 44 об., 45.
51. ГАРФ. Ф. 102. 3 делопроизводство. 1889. Д. 43. Ч. 29. Л. 6. О неискренности либералов писал и С. В. Зубатов в 1903 г. См.: Новое о зубатовщине // Красный архив. М., 1922. Т. 1. С. 308.
52. ГА РФ. Ф. 102. 3 делопроизводство. 1887. Д. 9. Ч. 21. Л. 2.
53. См., например: Гражданин. СПб., 1905. J€ 80. 9 октября. Дневник. С. 19; Грингмут В. А. Истинный либерализм. 1903 год // Собрание статей В. А. Грингмута. Вып. 2. М.. 1908. 1903. С. 105-108.
54. ГА РФ. Ф. 102. 3 делопроизводство. 1885. Д. 59. Ч. 40. Л. 2.
55. Там же.
56. ГА РФ. Ф. 102. 3 делопроизводство. 1888. Д. 89. Ч. 32. Л. 2.
57. ГА РФ. Ф. 102. 3 делопроизводство. 1895. Д. 1719. Л. 8.
58. ГА РФ. Ф. 102. 3 делопроизводство. 1891. Д. 44. Ч. 4. Л. 2 об.; Особый отдел. 1898. Д. 9. Ч. 2. Л. 15; Ч. 14. Л. 8-13; Д. 552. Л. 11.
59. ГА РФ. Ф. 102. 3 делопроизводство. 1881. Д. 1567. Л. 3.
60. ГА РФ. Ф. 102. 3 делопроизводство. 1885. Д. 59. Ч. 40. Л. 2.
61. ГА РФ. Ф. 102. 3 делопроизводство. 1888. Д. 89. Ч. 32. Л. 7 об.
62. Там же. Л. 7 об., 8; 1891. Д. 44. Ч. 26. Л. I об.; 1897. Д. 910. Л. 5; Д. 1775. Л. 8об.; 1900. Д. 1886. Л. 26, 28об., 44; 1901. Д. 933. Л. 2-6; 1902. Д. 1. Ч. 62. Лит. А. Л. 2 об. — 5; Особый отдел. 1898. Д. 9. Ч. 22. Лит. В. Л. 19.
63. Урусов С. Д. Не переоцените моих сил и способностей. Из воспоминаний князя С. Д. Урусова о 1905 г. // Исторический архив. М., 2004. № 1.
64. ГА РФ. Ф. 102. Особый отдел. 1898. Д. 9. Ч. 2. Л. 15.
65. ГА РФ. Ф. 102. 3 делопроизводство. 1888. Д. 235. Л. 87 об.
66. ГА РФ. Ф. 102. 3 делопроизводство. 1900. Д. 1. Ч. 14. Лит. А. Л. 1 67. ГА РФ. Ф. 102. 3 делопроизводство. 1883. Д. 1563. Л. 1 об. Об этом же см.: ГА РФ. Ф. 102. 3 делопроизводство. 1893. Д. 635. Л. 120.
68. ГА РФ. Ф. 102. 3 делопроизводство. 1893. Д. 1200. Л. 5 об.; 1895. Д. 640. Л. 2-3.
69. ГА РФ. Ф. 102. 3 делопроизводство. 1894. Д. 1. Л. 268-273. Об этом же см.: ГА РФ. Ф. 102. 3 делопроизводство. 1894. Д. I. Л. 289-293; 1893. Д. 1200. Л. 5 об.; 1895. Д. 640. Л. 2-3.
70. О финансовой поддержке либералами революционеров см.: Островский А. В. Элита российского общества XIX — нач. XX в.: некоторые проблемы истории и историографии // Из глубины времен. Вып. 3. СПб., 1994. С. 16; Иванова И. И. Князь В. В. Барятинский и общественное движение в России конца XIX — нач. XX в. // Из глубины времен. Вып. 8., СПб., 1997. С. 170.
71. ГА РФ. Ф. 102.3 делопроизводство. 1900. Д. 1. Ч. 38. Лит. А. Л. 5. Об этом же см.: ГА РФ. Ф. 102. 3 делопроизводство. 1881. Д. 416. Л. 6-8; 1885. Д. 59. Ч. 40. Л. 3; 1886. Д. 93. Л. 280-281; 1887. Д. 9. Ч. 39. Л. 5; Ч. 49. Л. 1-2 об.; 1888. Д. 89. Ч. 32. Л. 5, 7 об., 8; 1889. Д. 43. Ч. 29. Л. 2 об., 11, 12; Ч. 43. Л. 1, 5; 1891. Д. 1. Л. 69-69 об.; Д. 44. Ч. 25. Л. 4-4 об.; Ч. 26. Л. 1 об.; Д. 527. Т. 1. Л. 20; Т. 2. Л. 12; 1893. Д. 152. Ч. 44. Л. 7; Ч. 55. Л. 11-12; Д. 820. Л. 6970; 1894. Д. 1. Л. З-Зоб., 177-180, 289-293.419: 1895. Д. 1719. Л. 3-16; 1897. Д. 910. Л. 5; Д. 1544. Л. 12-14; Д. 1775. Л. 4-8об.; 1899. Д. 3957. Л. 1; 1900. Д. 1. Ч. 14. Лит. А. Л. 1 об. — 3; Ч. 21. Лит. А. Л. 2об. — 4; Ч. 38. Лит. А. Л. 5; 1901. Д. 951. Л. 15-17об.; 1902. Д. 1. Ч. 62. Лит. А. Л. 2 об. — 5; 1903. Д. 1. Ч. 48. Лит. А. Л. 2; 1904. Д. 1. Ч. 6. Лит. А. Л. 2 об.; 1905. Д. 1. Ч. 61. Лит. А. Л. 1 об.; Ч. 66. Лит. А. Л. 7; Особый отдел. 1898. Д. 9. Ч. 14. Л. 8-13; Д. 14. Ч. 6. Л. 8; Д. 552. Л. 11; 1901. Д. 987. Л. 65; 1902. Д. 1555. Л. 7-8; 1903. Д. 1372. Л. 3-4; 1905. 1 отделение. Д. 106. Ч. 20. Л. 2; 2 отделение. Д. 13. Л. 11; Д. 999. Ч. 43. Л. 165; Т. 2. Л. 17; Д. 1255. Ч. 10. Л. 2; 1906. 1 отделение. Оп. 235. Д. 373. Л. 5 об.; и др.
72. Бурдье П. Клиническая социология поля науки // Социоанализ П. Бурдье.СПб., 2001. С. 55.
73. Общественное мнение было одной из главных забот III отделения, экспедиции которого наблюдали за общественным мнением и печатью как его проводником. См.. например: Лурье Ф. М. Полицейские и провокаторы. С. 52; Россия под надзором. Отчеты III отделения. 1827-1869 / Сост. Сидорова М. В., Щербакова Е. И. М., 2006. О роли общественного мнения для деятельности государственного аппарата см.: Дорохов В. Г. Политический сыск в Томской губернии: 1881 — февраль 1917 гг. Дисс. на соискание уч. степ. канд. ист. наук. Кемерово, 2005. С. 132; Кафафов В. Д. Воспоминания о внутренних делах Российской империи. С. 80.
74. ГА РФ. Ф. 102. 3 делопроизводство. 1905. Д. 1. Ч. 30. Лит. А. Л. 4. 75. Кафафов В. Д. Воспоминания о внутренних делах Российской империи. С. 80.
76. См., например: Чернуха В. Г. Государственный деятель 1860-х гг.: Петр Александрович Валуев (1814-1890 гг.) // Из глубины времен. Вып. 3. СПб., 1994. С. 97.
77. ГА РФ. Ф. 102. 3 делопроизводство. 1887. Д. 9. Ч. 46. Л. 11 об.
78. ГА РФ. Ф. 102. 3 делопроизводство. 1894. Д. 152. Ч. 37. Л. 3 об.
79. ГА РФ. Ф. 102. 3 делопроизводство. 1895. Д. 516. Л. 5.
80. ГА РФ. Ф. 102. 3 делопроизводство. 1894. Д. 1. Л. 289.
81. ГА РФ. Ф. 102. Особый отдел. 1898. Д. 9. Ч. 2. Л. 17.
82. ГА РФ. Ф. 102. Особый отдел. 1903. Д. 150. Л. 1.
83. ГА РФ. Ф. 102. 3 делопроизводство. 1883. Д. 128. Л. 3.
84. ГА РФ. Ф. 102. 3 делопроизводство. 1902. Д. 1. Ч. 74. Лит. А. Л. 4-5.
85. ГА РФ. Ф. 102. Особый отдел. 1901. Д. 987. Л. 65.
86. ГА РФ. Ф. 102. 3 делопроизводство. 1889. Д. 43. Ч. 29. Л. 2-2 об.
87. ГА РФ. Ф. 102. 3 делопроизводство. 1891. Д. 44. Ч. 25. Л. 4-4 об.
Источник: Русский сборник: исследования по истории России. Том XI.М.:Издательский дом «Регнум», 2012, с. 148-174
Фото: vimpel-v.com

[fblike]

Поделиться ссылкой:




Комментарии к статье


Top