online

Левон Осепян. Телефонный звонок

Левон Осепян

Левон Осепян

Щекой она прижималась к подушке. Золотистые волосы были разбросаны по голубому батисту. Большое розовое одеяло ниспадало с кровати… Сквозь плотные гардины сочился свет…

За окном гудели машины — давно уже начался день — и только в этой пустой квартире…

Она не сразу поняла, что опоздала на работу.

Безбожно опоздала. Теперь не поспеть и к обеду.

Не сразу сообразила и то, что звонят, хотя именно телефон разбудил ее…

Надо было что-то придумать в свое оправданье.

Но звонил телефон…

Ирина не могла сосредоточиться. Взгляд ее скользил по привычно разбросанным повсюду вещам. мысли не поддавались управлению. А телефон не унимался…

Звонил мужчина. Кажется, молодой. И незна­комый.

Спрашивал, знает ли Игоря?

— Какого Игоря?

Он назвал ей фамилию.

— Не знаю такого…

Потом оказалось, что друг — нет, не ее — его друг, Игорь умер. Год назад…

— Ну и что же вам надо? — раздраженно спросила она.

Он спрашивал об их знакомстве…

— Да не знаю я вашего Игоря! — чуть не заорала она.

Но голос в трубке упрямо твердил, что имя и телефон были в его записной книжке.

— Значит, было же что-то?

— Не помню… не помню… Ну, может быть… Зачем вам это?

— Я позвоню позднее, постарайтесь вспомнить.

Раздались частые гудки.

— Зачем вам это?..

Но ее уже никто не слышал.

 

Она попыталась вспомнить. Все встречи, знакомства, курортные и не только… романы (а сколько их было!)… Какие-то обрывки реальных событий хаотично пронеслись перед глазами. Рука с за­жатой телефонной трубкой застыла в воздухе. И лишь мерзкие частые гудки пронзали комнатную тишину.

Она не вспомнила. Попыталась и не смогла.

Бросила трубку на место.

Постояла немного, растерянная…

Еще раз глянула на телефон и вдруг в квартирной тишине ус­лышала: кап!.. кап!.. — из кухни.

Сейчас она вслушивалась в этот привычный стук падающих капель все напряженней и напряженней. Ей почему-то казалось, что не­-знакомец сейчас позвонит или надумает ломиться в дверь, чтобы узнать ее мнение об умершем друге.

Ирина бросилась на кухню и с ожесточением начала закру­чивать кран. Вода перестала капать, и стало очень тихо…

 

Почему ей не вспомнился дождь в Ленинграде, когда она един-ственный раз в своей взрослой жизни бежала босиком по Невскому проспекту и смеялась, видя как люди прячутся под зонты и навесы…

Был ранний вечер, шел сильный июльский дождь, и лужи вспу­чивались огромными пузырями. И она бежала и шлепала босыми ногами по лужам, обрызгивая теплой водой прохожих, спешащих укрыться от дождя.

Их возмущенные крики ее не догоняли…

 

Ей вспомнился не дождь в Ленинграде…

 

… а хруст песка, обжигающего пальцы на солнеч­ном бакинском пляже…

Ноги вязли в песке, идти очень трудно. И в общем-то незачем…

 

Со злостью, непонятной и ей самой (на кого только?), Ирина на­полнила чайник водой, долго искала коробок спичек, а вот газ зажегся сразу.

 

Ей не вспомнился костер в пионерском лагере.

Тот последний костер, когда она влюбилась «по-настоящему», впервые, за одну прощальную ночь, когда не было сил оторваться от бликов на его юном лице…

Ей вспомнилась красная афиша.

Шесть загримированных эстрадных красавцев глядели с нее меч­тательно-печальными глазами…

З в о н о к.

Она не успела добежать до телефона — затих. Подождала. Не ожил.

Пошла было в комнату — вернулась зачем-то. Снова уставилась на телефон. И разглядела на зеленой телефонной трубке трещинку, еле заметную, у микрофона. Извилистую, забавную такую тре­щинку…

Одевалась торопливо, словно боялась — застанут раздетой, а когда начала приводить лицо в порядок — в дверь позвонили.

— Горгаз.

Парнишка в потертых джинсах и линялой ковбойке выдвинул впереди себя элегантный портфель-чемоданчик, громыхнувший чем-то железным, и без приглашения решительно прошел на кухню.

Не говоря ни слова отключил горящий понапрасну газ. Покрутил остальные ручки. Что-то спросил. Она, не расслышав, кивнула головой. Он ушел.

Дверь за ним закрылась беззвучно…

Что-то произошло…

Она бродила по квартире — и ни единого звука, смотрела на свои вещи — и ничего не узнавала. Это не пугало, нет. Просто такого с ней никогда не бывало. Даже в Третьяковке и Эрмитаже, когда она пыталась слиться с великим и бессмертным. А сейчас… что-то необычное открылось ей вдруг… Не разуму — сердцу…

Она смотрела как зачарованная на белую потрес­кавшуюся стенку…

Но только Ирина открыла подъездную дверь, грохот старого красно-желтого трамвая ворвался в нее и оглушил звуком. А когда на повороте, скрежеща и лязгая колесами, трамвай замедлил ход, она, поколебавшись секунду, бросилась вдогонку, вскочила на подножку неведомо от чего открытой двери, и, стоя на ней, с колотящимся сердцем, поплыла по узким улочкам залитого солнцем города. Деревья стояли так близко, что она не удержалась от соблазна и протянула руку. И тут же отдернула, но меж обожженнных ударом пальцев уже застрял зеленый листочек. Ирина улыбнулась, подбросила его в небо, но он не долетел… безнадежно отстав, упал далеко за трамваем на брусчатку мостовой.

— А кто билет брать будет? И вообще, девушка — а на подножке!  — кондукторша явно не одобряла.

В ответ Ирина беспомощно улыбнулась, спрыг­нула и побежала по улице. Легко и свободно.

Несколько секунд за трамвайным стеклом каменело лицо кондукторши, потом солнечный сноп ударил в стекло, и кондукторша исчезла…

 

Близ продуктового магазина на привокзальной площади Ирина встретила свою старую школьную учительницу.

Полину?.. Полину… Как же отчество?

Неужели и это забыто?

Сухая, некогда высокая и педантичная, учи­тель­ница литературы в школьные годы внушала уважение и даже страх. Теперь же, постаревшая и осунувшаяся старушка с авоськой вызывала жалость. Ирина напросилась помочь.

Ей захотелось сказать что-нибудь теплое, лас­ковое, но слов не находилось: говорить же о себе не хотелось вовсе. И старая, седая женщина поняла это сразу. Так и шли — перекидываясь ничего не значащими фразами.

 

Полина Яковлевна жила на втором этаже доб­ротного, хотя и старого дома. Площадкой выше, на подоконнике, грелся большой сибирский кот. Мох­натый, неподвижный, он лежал здесь, наверное, вечность… Солнце жгло ему спину — но он только жмурился, да иногда приоткрывал щелки глаз, чтобы кинуть бесстрастный взгляд на лестничную суету… Пока учительница возилась с ключами, Ирина не­заметно отломила кусок колбасы из авоськи и бросила рядом с собою. Но кот даже не дрогнул. Он только усмехнулся. По-своему, по-кошачьи.

 

Наконец, Полина Яковлевна разобралась с ключами, и они вошли в квартиру.

Ирина ожидала увидеть знакомые вещи: старую вешалку, чудный комод, часы прадедовские, старые-престарые, у них — Ирина помнила — маятник был искривлен, и потому они никогда не шли точно.

Но ничего этого не было. Стояла современная финская стенка-вешалка с зеркалом и тумбочками. Она увидела свое постаревшее, незагримированное лицо и ужаснулась. Школа, институт, замужество, развод — все пронеслось, как мгновенье.

Почти следом за ними в квартире появилась соседка Полины Яковлевны — тетя Клава. Прошли в комнату. Полина Яковлевна достала праздничный сервиз. Сели чай пить. Тетя Клава оказалась старушкой занятной — тут же при­нялась рассказывать истории про психов, самоубийц и лунатиков.

Ирина посидела, послушала, потом тихонько встала и подошла к книжному шкафу.

Когда в руках Полины Яковлевны появилась банка абрикосового варенья, а бабуся начинала но­вый рассказ, Ирина наткнулась на знакомый коре­шок. Пронзительно знакомый. Тертый-перетертый.

Сколько же лет прошло? Как же она соста­рилась…

Она смотрела на томик любимого писателя и боялась к нему прикоснуться… Отошла к столу и снова вернулась. Наконец, осторожно, будто опасаясь чего-то, сняла книгу с полки. Открыла наугад. Прочитала какие-то слова. Ничего не значащие. И вдруг мощно и сладко накатило давнее, когда жизнь ее лишь начиналась и многому верилось…

Ирина затаила дыхание… и даже бабуся смолкла, сосредоточенно постукивая серебряной ложечкой по блюдцу с вареньем, но через минуту Ирина не ощущала и этих звуков. Все стихло вокруг… для нее.

Из тишины ее вырвал голос Полины Яковлевны. Она подозвала Ирину и, покопавшись в шкафу, из­влекла пожелтевшую фотографию. Их выпускной класс. Юные, красивые, радостные лица.

Старушка, мельком глянув на фото, тут же ткнула пальцем в парня рядом с Ирой:

— Кто это?

— Шура Алексеев: они за одним столом сидели, — ответила учительница.

— И все?

Полина Яковлевна не поняла.

— Ну, кем он стал? — уточнила бабуся.

— Не знаю… а что это вы, тетя Клава, так заинтересовались?

— Да больно глаза у касатика искренние. Надолго хватит ли?..

Кем стал и где теперь Шурка Алексеев, Ирина не знала тоже. Как-то раз он написал ей, но она не ответила… Какое-то странное оцепенение охватило ее вдруг, и она не могла сдвинуться с места и только, глядя куда-то вдаль, за стену, слышала монотонный старушечий голос…

— Такая красивая женщина была, ну, дивной красоты-то, и замуж вышла нормально, и муж-то справный достался, заботливый. Любил ее, ой как любил! Да вот беда — как дело к весне, так с ней что-нибудь да происходит. Ненормальная она была… Раз — сбежала на ярмарку…

Оцепение отпустило Ирину, лишь взгляд ее соскользнул с корешка книги. Это он притягивал ее к себе странной силой…

Ирина отошла к окну. Внизу, по двору бегали трое мальчишек: двое, дурачась, убегали, а третий — за ними. Бежал и швырялся камнями…

— И вот собралась она как-то, сказала мужу, что к соседке, а сама в метро. Отошла подальше, чтобы никто не успел помешать, и под поезд…

За окном малыш, наконец, попал в одного.

Тот упал.

Второй подбежал. Дал малышу по шее…

Ирина, как это бывало прежде, попросила у Полины Яковлевны свой любимый томик, пообещала на днях занести, попрощалась и вышла.

На площадке колбасы уже не было, а кот по-прежнему лежал на подоконнике. При ее появлении он царственно поднял голову и удостоил ее взглядом. Ласковым. Многозначащим.

Ирина шла по улице. Шла очень быстро, хотя торопиться было некуда.

Ветер нес ей вдогонку обрывок красной афиши.

По небу летели тучи, закрывая и открывая солнце, и город то становился серым и пошлым в своей суете, то оживал, наполняясь теплом и светом, и мельтешня людей и машин казались уже не бессмысленной…

Афиша пронеслась у театральной тумбы, и на Ирину в который раз глянули шесть знаменитых загримированных красавцев. Они летели до первого дождя, который прибьет их к земле, смешает с грязью…

Куда она спешила, Ирина не знала. Кто-то невидимый вел ее по улицам города. Внезапно она остановилась, села спиной к какой-то застекленной витрине и раскрыла книгу.

Время замерло.

С нею, между тем, пытались заговорить, приглашали в кино, ресторан… Потом съязвили насчет внешности и поведения… Потом рассматривали в упор — она никак не отвечала…

 

Солнце то исчезало, то появлялось вновь.

А ветер гнал и гнал обрывки газет, желтые засохшие листья. Окурки весело скакали по асфальту. Неподалеку подвывал шальной магнитофон. И носились трамваи, и мальчишки прыгали с подножек, и охали чувствительные женщины. А где-то на страницах штормило море, витрины ломились под товарами, и тихо умирал чистильщик сапог.

Она читала быстро и непоследовательно: прыгая с начала в конец, с конца — в середину.

Не все ей нравилось теперь. Но были места потрясающие вовсе! И вдруг кто-то тихо сказал:

— Красная афиша.

Наверняка он сказал что-то еще, до нее дошли только эти два слова. Оттуда — из кричащего мира звуков, запахов, прикосновений.

Ирина напряглась, почему-то ожидая услышать о тех красавцах, которыми ветер подметал улицы. Но парень, стоящий всего-то в двух шагах, рас­ска­зывал другому фильм.

Просто фильм.

И в нем — тоже о красной афише. Двадцать молодых французов и одна девушка — участники Сопротивления — которых фашисты перед рас­стрелом в назидание другим сфотографировали, а после отпечатали афишу, красную. И все они там — в фас, французы, которые и французами-то не были на самом деле. Двадцать парней и одна девушка.

 

Звонок прозвенел в третий раз, и Ирина очнулась.

Она сидела у входа в кинотеатр.

Вечерело. Похолодало.

 

Солнце в последний раз глянуло в город, и она увидела его, от­­раженное в луже — розовое и золо­тистое разом. Лужа была малень­кой и грязной, но увиденное так потрясло Ирину, что она, как вкопанная, стояла у этой лужи, и людские потоки ее огибали, унося свои хлопоты, заботы свои, дальше между серыми домами, между тысячами окон, за которыми притаились пока, до вечера, до сбора семейств — раздоры, обиды, радости…

Какофония звуков неслась по улицам, распол­заясь по дворам и закоулкам, достигая всякого, кто оказывался незапертым в своих стенах. Ревели маг­нитофоны, Николай Озеров надрывался, комментируя матч, шпана гудела в подворотне. И вдруг она услы­шала рядом голос, до боли знакомый, на чьем-то домашнем проигрывателе воспроизводивший в сотый, наверное, раз — «Любовь к женщине»!

Ей показалось странным то, что годами обо­жествлялось ею же. Издерганный голос певца был неприятен, а то, о чем пелось — так пошло, что ей захотелось, может, впервые в жизни схватить камень и запустить им в окно, в проклятый проигрыватель, в эту бесконечно огромную ложь, которую он воспро­изводил, послушный чужой воле.

Письмо!..

Он же написал ей, уже замужней, правда. Тогда они с мужем посмеялись над Шуркиным нелепым посланием. Письмо со временем затерялось, и всего текста Ирина не помнила, только первые строки: «Я благодарю Бога за то, что первой любовью моей была ты: такая красивая, добрая…»

Раздался звон разбитого стекла, чей-то недо­уменный вскрик, потом и цокот женских туфель.

Она бежала и бежала, и не могла остановиться: страх и необъяснимая радость подгоняли ее. И она бежала вниз по спуску — по вязкому асфальту, по камням-голышам, по сухой песчаной земле.

Болталась сумка на левом боку. Ливня, ливня просила Ирина у неба, но тучи уже пронеслись.

И вновь, как утром, все звуки разом выклю­чились, и в тишине было слышно лишь шарканье ног: больших, малых, женских, юных и старческих. Бесшумно двигались машины, беззвучно разговари­вали люди, и только шарканье, шарканье ног.

Это длилось недолго. Потом уличная музыка вновь оглушила ее, и она, опьяненная прожитым днем, прыгнула в нужный автобус, плюхнулась на сиденье, несколько минут приходила в себя и, вытащив из сумочки книгу с твердым намерением прочесть ее снова и с самого начала, неожиданно открыла восьмую страницу и прочитала о пареньке в пивбаре… И тогда она вспомнила: встреча в кафе, разговор минут на пятнадцать, ничем не примечательный такой разговор. Наверное, дала ему свой телефон… Ирина вспомнила его лицо, глаза, руки. Как буравил он ее веселым неприщу­ренным глазом. Да это был тертый парнишка… к­ото­рого уже нет.

Она вспомнила о его друге, обещавшем по­звонить, и потому, не дожидаясь лифта, побежала по лестничным ступеням вверх.

Открывая дверь, она впервые не увидела большого грязного пятна на кожаной двери соседей.

Вбежала в комнату, включила бра и, не раз­деваясь, кинулась на кушетку.

Телефон молчал.

Она ждала. Тянулись минуты.

Никто не звонил.

И незаметно она уснула.

Волосы щедро разбросаны по голубому.

В пустой квартире ни единого звука. Темно. И только свет от бра освещает ее счастливое лицо.

Лицо без грима

 

ЛЕВОН ОСЕПЯН

Поделиться ссылкой:




Комментарии к статье


Top