online

Фестивальные сны

goryunova_festivalНа кинофестивале в Риме я оказалась первый раз по приглашению подруги Карины, решившей меня развлечь и вырвать хоть ненадолго из ежедневной рабочей рутины верстальщицы столичного модного журнала. Я подумала, почему бы и нет: новые ощущения, лица, город, в котором я не бывала – это довольно любопытно. К тому времени я окончательно повзрослела (давно пора), обрела уверенность в себе и перестала считать знаменитых актеров и режиссеров небожителями: обычные люди со своими слабостями, комплексами плюс непомерное эго и гордыня, зашкаливающие в десятки и сотни раз все относительные нормы. Те, кто бросаются с ручкой и листком к ногам кумира, были для меня смешны. Да, я умею ценить качество работы профессионала, восхищаться талантом или гениальностью художника, но при этом не перестану видеть в человеке обычное земное существо из плоти и крови. О, если бы вы знали, сколько тайн хранят в себе солнце и луна, облака и звезды, наблюдавшие из века в век за гениями, за их взлетами и падениями, мучениями, страстями, а порой и за ничтожеством самой сути, скрывавшейся под внешней оболочкой.

Даже Карина, устроитель всего этого великого действа, очередного шоу оказалась подвержена некоему поклонению, словно ставила себя на ступень ниже, добровольно пригибалась, отдавая пальму первенства им, избранным сиять на небосклоне очередного года. Я списывала это на ее нервное состояние, стремление все проконтролировать и провести фестиваль на высшем уровне, ведь я как никто другой знала, как она прекрасна. Она уже давно жила с мужем в Италии, имея дом в пригороде Рима и радуясь, что они недавно отдали последний взнос и теперь он принадлежит им полностью.

Присутствуя на всех кинопоказах, приемах, званых ужинах я с любопытством наблюдала за представителями богемы, как наблюдает ребенок за животными в зоопарке или на представлении в цирке. Не знаю, что видели зрители: заслуженный триумф, бесконечное поле возможностей земных богов, но я ловила сквозившую в их глазах усталость, желание отбыть повинность и спрятаться за темными очками и шляпами, в чреве машин, в суете и толпе города, в ином пространстве и времени. Одни двигались пластично, говорили открыто, напоказ, разбрызгивая харизму вокруг себя с тем же достоинством и торжеством, с каким альфа-самец выпускает струю спермы, другие перемещались нервно и дергано, изъяснялись невнятно, с презрением, словно делали одолжение одним своим присутствием, скрывая тщеславный меркантилизм под обреченной улыбкой видимой доброты и благодушия. Самым лучшим временем оказывались наши поздние ночи, когда мы, забравшись с ногами на диван, откупоривали с Кариной бутылку вина и болтали перед тем, как забыться недолгим сном…

За мной увивались два бизнесмена, временно подвизавшиеся у звезд шоферами-волонтерами, из скуки своей обычной повседневной жизни, наполненной лишь контрактами и деньгами. Им так хотелось прикоснуться к прекрасному, что они позволили себе выбрать даже такой путь. Один из них, Володя, торговец недвижимостью, владелец собственного агентства и нескольких гостиниц, был миллионером. Небольшого росточка, худой до невозможности, с миндалевидными карими глазами, опушенными немыслимыми ресницами, с большим ртом и крупными, почти лошадиными зубами, он мило грассировал в разговоре, выдававшем его одесский акцент и принадлежность к иудейскому племени. Второй – Леня, моложе и лучше фигурой, делец средней руки, обладал славянской внешностью, мощным бритым затылком и явно заурядным умом. Благосклонно улыбаясь и мило флиртуя, я не подпускала их близко отнюдь не из ханжества, а скорее от нахлынувшей вдруг разборчивости и эстетства. Секс не являлся для меня особо значимым событием в принципе, я легко могла себе позволить заняться им или отказать, в зависимости от настроения, влечения к партнеру или его отсутствия. Без страсти, дикой задыхающейся тяги одного тела к другому, акт совокупления казался рутинной пошлостью, невозможной, ненужной и вызывающей после себя брезгливое похмелье. Поэтому я отклоняла их предложения о прогулках и ресторанах, позволяя лишь подвозить вечером до дома Карины и целовать руки.

ОН часто смотрел на меня во время мероприятий, иногда здоровался, бросал пару фраз и уходил давать очередное интервью, окруженный толпой многочисленных поклонников и фанатов, липкой паутиной окутывавших его везде, где он находился. Провожая его ленивым взглядом, я ни разу не сделала попытки пойти следом: внешне он напоминал Квазимодо, а фильмы я не смотрела, поскольку отечественный кинематограф давно меня разочаровал. Старше меня лет на двадцать, с тронутыми сединой висками и немного оплывшей фигурой, хищными чертами лица и орлиным носом, он до сих пор пользовался успехом у женщин. Костюмов он не носил принципиально, предпочитая джинсы и рубашки с открытым воротом, из которых нахально лезла кудрявая поросль волос, густая, звериная, наглая… Показ его картины стал для меня открытием, перевернувшим во мне столько, что оценить это сразу я не могла, только поймала его после сеанса за руку и прошептала: «Спасибо». Он удивленно взглянул и по-детски мягко улыбнулся, в очередной раз задев меня за живое.

Следующим вечером мы оказались в загородном доме, на очередном закрытом банкете для своих, данном в честь Великого Режиссера. За столом сидели недолго, предпочитая бродить по дому с бокалами или прогуливаться по парку, ухоженному, но смешному обилием помпезных статуй греческих муз, выполненных довольно топорно, но отвечавших невзыскательному вкусу хозяина. От назойливого внимания моих поклонников я сбежала в отдаленную беседку, случайно найденную среди деревьев, но мое одиночество продолжалось недолго.

— И вы решили уединиться, как я вижу? – услышала я знакомый голос.

Он стоял у входа, слегка покачиваясь, с бутылкой виски в одной руке и стаканом в другой, с любопытством, лишенным эротического подтекста, разглядывая мою особу.

— Да, хотелось убрать постоянное многоголосье, — ответила я виновнику торжества, мысленно поморщившись: пьяный режиссер, пусть и талантливый, в мои планы не входил.

— Не помешаю? Вы, кажется, Инна? – он жестом показал на свободное кресло.

— Да, Инна. Присаживайтесь. Надо же и вам иногда теряться, постоянно дышать в масках бывает трудно… — обронила я.

— А вы не слишком гостеприимны, я посмотрю. – Ухмыльнулся он, скользнув взглядом по разрезу моего платья, откровенно обнажавшего ногу до бедра.

— Это не мой дом, я не могу здесь хозяйничать, — я уклонилась от прямого ответа и села скромнее, подтягивая подол, чтобы не подавать повод для очередного флирта.

— Вы боитесь, что я начну к вам приставать, хвастаться своими наградами и достижениями и потащу в койку. – Прозорливо сощурился режиссер. – На самом деле вы правы, мне надо подправить маску. Сегодня умер близкий друг и мне очень тяжело, но по контракту я не имею права пропустить ни одно из мероприятий, все уплочено.

— Сожалею о вашем друге.

— Давайте выпьем за него. Знаете, мне порой не хватает в русских какой-то деликатности, так заметной у европейцев. Медвежьи объятия и поцелуи, панибратство, отсутствие чувства меры и расстояния, на которое допустимо приближаться. У вас это есть, оно врожденное. Наверное, именно поэтому в беседке оказались вы, а не кто-то другой.

— Возможно. Я хотела сказать, что меня очень тронул ваш фильм. Он удивительный. Давно не смотрела ничего подобного, и честно скажу, уже и не чаяла.

— Я рад, но вы бросьте эти церемонии, совсем не обязательно говорить что-то приятное. Будьте собой, потому что мне рядом с вами тоже хочется быть собой, а не кем-то еще… Сегодня мне грустно, и я вспоминаю прошлое. Если я вам надоем, скажите, не стесняйтесь. Давайте выпьем. За вас. Откройте мне, чего бы вы хотели от жизни?

— Сложно сказать. Наверное, я счастливый человек. Люблю свою работу, занимаюсь тем, чем хочу. У меня есть любимый муж, дети… Я мечтаю о путешествиях и в последнее время довольно много езжу по миру…

— Но это не все?..

— Иногда мне кажется, что я здесь для чего-то большего и попусту теряю время. Вот, вы – творите искусство, несете людям радость, катарсис, сопереживание, у вас великие цели, а я? Что должна сделать я? Поверьте, я не стремлюсь к славе, все не могут быть известными и талантливыми, но это нечто другое… Желание узнать: зачем? Иногда мне кажется, что мы все пришли сюда просто для радости от вкуса жизни… Чтобы искрометно смеяться, наслаждаться ею каждый миг, осознавая ее мимолетность. Иногда у меня получается, но так чтобы постоянно, увы… Это как воздушный шарик. Он красиво улетает в небо, но вместо того, чтобы продолжать лететь ввысь, натыкается на сук дерева и лопается, а вниз падает скукоженная тряпочка, ошметок былой красоты.

— Я тоже не знаю, зачем. Любая профессия только занятие, очередная игра, как в детстве, когда мы примеряем на себя роли. Знаете, я с детского сада мечтал быть режиссером, чтобы самому устанавливать правила. Мои родители отдавали меня в сад на семидневку, вы, скорее всего, и не знаете, что это такое, когда родители видят ребенка урывками, порой раз в несколько недель. Меня, чахоточного малахольного пацаненка жалела наша нянечка и иногда тайком забирала к себе домой. Конечно, об этом знали сослуживцы, но закрывали глаза и молчали. Большая объемистая баба Клава пахла хозяйственным мылом и потом, овсяной кашей и хлоркой, и даже конфеты, которые она совала в мой карман, отдавали этими запахами. Ночью она клала меня с собой в постель, прижимая душным телом к стене и впечатывая в дешевый ковер с оленями, висевший над кроватью. Я задыхался, но молчал, потому что знал как важно быть кому-то нужным и не одиноким. Не подумайте ничего дурного, сейчас модно представлять всяческие глупости и скабрезности. В ее однокомнатной бедной квартирке жили мои тапочки, которые она купила мне на вырост, в ванной ночевали халат и зубная щетка с моим полотенцем, в комоде лежали запасные майка, трусы и носки. На кровати обретался старый плюшевый заяц, очевидно унесенный ею из садика, а в шкафу красовались две книжки: «Азбука» и сборник стихов для детей. На кухне меня всегда ждала моя чашка с нарисованной клубничкой, мои тарелка, ложка и вилка. Кроме меня у нее никого не было, по крайней мере, я об этом не знал. Так вот, я хотел стать режиссером, чтобы все изменить. Тогда мои родители забирали бы меня домой каждый вечер, как и большинство других детей, а бабу Клаву мы тоже смогли бы взять к себе, чтобы всем было хорошо…

— Что было дальше? – тихо спросила я.

— Дальше я пошел в школу. Сам ходил туда с первого класса, сам делал уроки и готовил еду, и часто даже ложился спать, не дожидаясь родителей. Научился стирать вещи в тазу или под краном, гладить их, чтобы опрятно выглядеть, ходил в магазин за покупками, играл во дворе с ребятами…

— А баба Клава?

— Я ее больше не видел. В детский сад я не заходил, потому что стеснялся: я уже большой, что обо мне подумают? Пойти к ней домой мне не приходило в голову, а она тоже не объявлялась. Может быть, нашла себе другого ребенка, нуждавшегося в ее ласке, не знаю… Я потом записался в театральный кружок, и у меня началась своя собственная жизнь, полная ярких впечатлений и событий. Наш режиссер старался проводить нас через черный вход на спектакли, понимая, что денег у наших родителей на такие развлечения нет. Хорошо, что его знали и всюду пускали. Мы сидели на галерке, вытягивая шеи, завороженные тем, что происходило на сцене, а потом спорили до хрипоты, обсуждая игру актеров, постановку и множество разных деталей. Отец считал, что я занимаюсь бабским делом: лучше бы пошел в кружок авиамоделирования или что-то подобное, но я уперся и сказал, что это мое дело. На споры у него не было ни сил, ни желания. Когда я учился в седьмом классе, он потерял руку, производственная травма, и вышел на пенсию. Пришлось мне идти в ПТУ, чтобы не чувствовать себя нахлебником. Так я стал электриком. Через три года я все же поступил в театральный, правда, пропускал часть занятий из-за работы и меня чуть не вышибли, но потом оставили, пожалели… Я бы из гордости промолчал, но в деканат пришла мать, рассказавшая истинное положение дел. Самый ее материнский поступок. Ладно, я вам уже надоел. Давайте выпьем за то, чтобы все мечты становились реальностью.

— За вас.

Мы еще некоторое время разговаривали и пили виски. Он рассказал, что его друг был его помощником, десять лет находившимся рядом в любую минуту, и умер неожиданно, от инфаркта, когда шел по улице на работу. Что у него остались жена и двое маленьких детей. Что когда закончится фестиваль, он придумает, как им помочь, а пока смог только дать указания по телефону, чтобы похороны взяла на себя их компания.

— Инна, где ты бродишь, за нами машина приехала, — подбежала ко мне Каринка, когда мы возвращались к дому. – Здравствуйте, Павел Ильич! Вас тоже шофер ждет.

— Не уезжай, — попросил он. – Поедем со мной. Выпьем.

Я посмотрела на него и обернулась к Каринке.

 

— Я завтра приеду. Не волнуйся. Утром позвоню.

Ментально приватизированное пространство допускало только нас двоих в этот промежуток времени. Разорвать его, означало совершить подлость, равно как и допустить, чтобы туда вторгся некто третий. Наше эмоциональное состояние требовало тактильных прикосновений – мы слишком глубоко коснулись друг друга внутренне.

Когда Леня, ждущий в машине режиссера, увидел нас вместе, только развел руками: «Сдаюсь, какая уж тут конкуренция». Ему было обидно, а в глазах явно читалась зависть напополам с восхищением, типа «Умная девочка, знала, кому отдаться. Не продешевила». Он не понимал, что дело совершенно не в известности Павла и не в моей корысти, я же не актриса, и даже не в том, что мое тщеславие могло, таким образом, удовлетвориться крупной добычей… Я испытывала нежность и материнские чувства, желание защитить этого слабого сильного мужчину, в одиночестве переживающего потерю близкого человека. Я меняла свои ласку и внезапную влюбленность на кусочек его души, его слезы на стоны страсти, на то, чтобы он мог забыть, а я помнить… Его странно некрасивое лицо преображалось, когда я смотрела на него, ведь в отсутствии маски оно расправлялось и хорошело. Идеальное совпадение танца тел, живописно жадное могло бы заворожить любого, кто подсмотрел бы его, но таких не было, магнетическое притяжение скульптурно сворачивало их, придавая разные формы.

Я ушла утром, торопливо ускользнула, неслышно одевшись, когда он еще спал, из деликатности, понимая, что из ряда вон выходящее событие вывело его из привычного равновесия, и вернуться в него ему будет проще, если он встанет один, подойдет к зеркалу, тщательно угнездит на лице очередную личину,  восприняв вчерашнее, как некий сон. К тому же, я не хотела растерять свое ощущение от этого человека, сохранить его в себе таким, какой он был вчера, ведь если бы он вежливо и холодно попрощался со мной, деликатно указав на дверь, все разбилось бы, лопнуло, а я хотела, чтобы этот шарик непременно улетел к звездам.

Больше я его не видела. На прощальном ужине он не появился, вроде бы прислав извинения, поменял дату вылета в связи с неотложными делами, требующими его немедленного возвращения. Лети, шарик, лети, пусть все твои сны останутся в прошлом! Это моя копилка памяти сохранит одно из мгновений жизни, как те, что стоит вспомнить не зря прожитыми на этой земле.

 

Ирина Горюнова

[fblike]

Поделиться ссылкой:




Комментарии к статье


Top