online

Другой. Опыт японской каллиграфии

 Валерия Олюнина

Я-кто-то другой

Артюр Рембо

 

Посвящается Коврину

 

olyunina_drugoyОднажды после того, как в двести пятьдесят седьмой раз он вышел на сцену в роли восемнадцатилетней О-Сан, господин Шин,  зайдя в гримерку, с ненавистью  посмотрел на свое лицо. Он провел пальцем по губам — кровавая краска была всё еще свежа.

Подбежал мальчик с умыванием, но он молча попросил его оставить серебряный таз на столике рядом и удалиться.  Стянул парик, и  увидел, как поползли к переносице морщины, вернулись в исходное положение,  как снова просела кожа у края глаз.  Сидел долго. Теперь он напоминал себе своего друга, художника девяносто четырех лет, спина которого сначала  встречала его в мастерской, а потом уже  и его лицо, выглядывавшее из зеркала из-под вечной шляпы. Когда не приходила натурщица, тот всегда рисовал себя. Названия таких рисунков так лезли в голову Шину, и он подшучивал потом во время их совместного чая  – «я и позабывшая меня Азуми», «я и почему-то непришедшая Акеми»….

*

Но сейчас Шин смотрел в свое зеркало. Заметил, что амальгама давно потускнела. Окрикнул служку и попросил купить гранатового сока. Мальчик вернулся, хотел было взять стакан, но Шин вновь остановил его жестом, взял свой парик, окунул его в сок и стал тереть зеркало с какой-то легкой, детской радостью. Рассмеялся, вспомнив, как  в молодости, перед премьерами он клал за пазуху маленькое зеркальце, и оно как будто и вправду защищало его, но ровно до того спектакля, когда  решило выскользнуть из кимоно. Тогда звук хрустнувшего зеркала, как треск панциря блестящего жука,  на мгновения подарил ему его собственную реальность. Она оказалась настолько желанной, что Шин  вдруг понял: если в зале послышится даже малейший шорох, он сойдет по «цветочной тропе» с авансцены,  усядется среди зрителей и будет смотреть, что произойдет дальше.

 

Но благочинный зал безмолвствовал, и это отрезвило его. Хотя воображаемый Шином  легкий звон крыльев цикад уже почти разогревал  мраморное стерильное пространство театра, сам он вдруг  пошатнулся, сделав неверный шаг,  и  в треснувшем зеркале увидел свое разрезанное лицо, настоящее, живое, без нанесенных  полосок, и с тех пор оно стало сниться ему кровоточащим.

Он  перестал брать зеркала на сцену, оставив одно. В гримерке.

*

Под Новый год на столик служащие театра клали пирамидку из двух рисовых лепешек. Ему нравилось пощипывать края  хлебцев  и подкарауливать мысль, которая, конечно же,  ни одному здравомыслящему человеку в голову не придет, но все же…. — что однажды в его зеркало, куда он смотрит вот уже без малого полвека, может случайно взглянуть Аматэрасу…. И он почти поверил в это, и казалось,  ждал, что их взгляды –его и божества случайно, но ожидаемо встретятся.  Тогда последующее время  будет как-то осмыслено, и вновь можно будет ждать тени призрака.

*

Каждый вечер Шина по нескольку часов  мучили гримеры —  белили лицо и руки, прежде стянув  голову куском шелка, и  каждый раз он прощался….. не со своим лицом – нет, лица ему было не жаль, со своими глазами, которые почему–то под слоем белил становились чужими, глазами молодой проститутки, которая дерзко и игриво смотрела на него, и вот-вот должна была погибнуть. Он хотел эту женщину, хотел взять ее алый рот –грубо и жестко,  но нелепость какая и безнадежность — он был ею сам.

И Шин понял, смысла терпеть эти превращения больше нет. Шина нет. Шин – это просто имя на афише, означающее «истинный мужчина», будто в насмешку.    Он – О-сан,   женщина! И однажды вообще может превратиться в кошку, как это уже случилось с его коллегой, который замяукал на сцене вместо того, чтобы наливать гостям самурая саке. Когда директор разбирался с  этим случаем, — кстати, виновный так и не был прощен, откупной от него лапши  от него уже никто не ждал  (по традиции всех участников сцены нужно было накормить тарелкой лапши), поскольку несчастного увезли  на длительное профильное лечение. Удивительным для Шина было другое:    кто-то после собрания шепнул ему, что в общем нет ничего фантастического в случившемся, ведь женщины и вправду часто превращаются в кошек. Он посмотрел тогда на сказавшего эти слова, на  старейшего актера труппы господина Иори,  и увидел, как прыгают  в его глазах узкие кошачьи расщелины бакэнэко.

*

Теперь Шин точно знал, что сейчас он не будет в который раз уничтожать О-Сан, выйдет из театра семенящими шажками, упирающимися в шелк, и пойдет вот так по городу, мимо реки, постукивая колодками, пока не дотащится домой и не рухнет спать в чем есть. А еще лучше —  в заведение на улице в квартале Ёсивара, что утопает в цветах, освещенной фонарями, посидит немного там, поласкается с клиентами, а может и заночует там с кем-нибудь…в конце концов, просто поест в окружении тех, кто возможно вчера видел его на сцене или увидит завтра…

…Впрочем, за то упавшее в молодости зеркало он расплатился.  Боже, какой ущерб для его кармана  — эта лапша! И как жаль, что он вообще так просто вышел из этой истории. С тех пор у него и появилось искушение во время сцены самоубийства вытворить что-нибудь эдакое —  сорвать полосатый занавес, или.. выхватить у музыканта сямисэн и порвать струну… или заговорить собственным голосом…  Или оступиться на вращающейся сцене и растянуться во весь рост…. и посмотреть,  засмеются ли его поклонники над ним легендой-оннагатой  в четвертом поколении, семидесяти двух лет отроду…..

Я-кто-то другой…

Возможно, кто-то – это и есть я сам.

*

…А завтра он посмотрел в незамутненное, без подтеков времени зеркало, взглянул в глаза  О-Сан и сказал ей: «Мяу». Зеркало рассыпалось в пыль, унося его в искрящийся, упоительный водоворот, перед которым чья-то рука задвинула истерзанный занавес с красно-коричневыми, черными и зелеными полосами.

 

Иллюстрация Тира Мелконяна

[fblike]

Поделиться ссылкой:




Комментарии к статье


Top