online

Деникин и Кубань в 1919 году: два эпизода отношений

Особую роль в ходе гражданской войны на Юге России играли отношения Добровольческой армии, а затем и Вооруженных Сил на Юге России, с Кубанью.
Данной теме посвящена серьезная историография, причем в последние годы активность исследователей этой проблемы резко возросла. В новейшей историографии проблемы основные вопросы, затрагиваемые историками, следующие: кубанский сепаратизм — насколько он был несовместим с политикой ВСЮР; сделала ли Добровольческая армия все возможное для того, чтобы избежать политического кризиса; и, наконец, идеология самого казачества, не только его верхов — совпадала ли она с лозунгами «Единой, Неделимой», или же казаки находились на позициях, близких к сепаратизму.

Добровольческая армия

Добровольческая армия

Единой точки зрения на вышеназванные вопросы в отечественной исторической науке нет. Скажем, Г. М. Ипполитов видит основную причину разногласий Деникина с политическими деятелями Кубани в «полярности политических основ действий А. И. Деникина и Кубанской Рады», выражавшуюся, по его мнению, в том, что Деникин — бескомпромиссный сторонник Единой, Великой и Неделимой России, а члены Рады, пишет Ипполитов, — «ярко выраженные сепаратисты».(1) Исследователь, видимо, предпочитает не замечать в Раде наличие разных, в том числе и проденикинских течений. Ставропольский историк Н. И. Суханова утверждает, что «Кубань строила отношения с Добровольческой армией с позиций собственных интересов. С ее помощью она стремилась защититься от большевиков и сформировать свою собственную суверенную государственность».(2) В свою очередь петербургский историк В. Б. Лобанов утверждает, что кубанцы с самого начала не испытывали к добровольцам какой‑либо приязни и пошли на соединение с Корниловым лишь из боязни
быть разбитыми поодиночке.(3) И. Белоусов, позиция которого в отношении кубанцев обозначена уже заглавием статьи — «Сепаратисты в стане Деникина», определил это соглашение Кубанского Правительственного отряда генерала В. Л. Покровского с Добровольческой армией генерала Корнилова как «шаткий компромисс», выбрав, как кажется, весьма удачную дефиницию.(4) Историк В. Н. Бурдун рассматривает политику кубанских властей как «отстаивание ими своих узкорегиональных интересов в ущерб государственным», оправдывая борьбу Деникина с таким «узаконенным расчленением страны».(5) А. А. Зайцев, автор одной из лучших монографий по рассматриваемой проблематике, утверждает, что в 1919 г., анализу двух эпизодов которого и посвящена настоящая статья, неуклонно «росла напряженность в отношениях Добровольческой армии и местных правительств, особенно — в отношениях с Кубанской краевой радой».(6) По мнению Зайцева, «наиболее серьезным ударом по Раде стало убийство ее бессменного председателя Н. С. Рябовола»,(7) а к концу 1919 г. противоречия между Радой и Деникиным, по утверждению автора, «достигли своего апогея».(8) В свою очередь, В. П. Федюк высказывает убеждение, что «добровольческое командование отнюдь не стремилось к компромиссу» с кубанскими властями, «что и подтвердили последующие события».(9) В другой своей работе, написанной в соавторстве с А. И. Ушаковым, Федюк высказал убеждение, что исход конфликта добровольцев и кубанцев в 1919 г. во многом зависел от успеха наступления белых на Москву, справедливо отмечая, что, пока «белые наступали на Москву, казачья оппозиция почти ничем не проявляла себя, когда же наступление захлебнулось, голос ее начал звучать все громче».(10)

Виктор Леонидович Покровский

Виктор Леонидович Покровский

Между тем отношения казачьих властей и Добровольческой армии были напряженными с самого начала. Кубань, равно как и Дон, в начале гражданской войны придерживалась нейтралитета, выставив для защиты области от большевиков лишь немногочисленные отряды, одним из которых командовал проделавший в кратчайшие сроки головокружительный путь от капитана до генерала В. Л. Покровский. Казаки были разбиты и оставили красным Екатеринодар, к которому в те дни марта 1918 г. с боями пробивалась Добровольческая армия, совершавшая свой эпический Ледяной поход. Недалеко от Екатеринодара произошло соединение Кубанского правительственного отряда В. Л. Покровского, вынужденного оставить Екатеринодар под натиском большевиков, с Добровольческой армией, командующим которой был генерал Л. Г. Корнилов.

Лавр Георгиевич Корнилов

Лавр Георгиевич Корнилов

Сразу же возник вопрос о едином командовании, причем руководители добровольцев, генералы Алексеев и Корнилов, в резкой форме требовали расформирования отряда и вхождения всех кубанских частей в Добровольческую армию. Кубанцы, естественно, были против этого и были вынуждены согласиться лишь под сильным давлением.(11) Однако кардинально этот вопрос решен не был, а просто загнан вовнутрь: опасение быть разбитыми поодиночке превалировало. В итоге «парламент на лошадях», как иронично называли Кубанскую Раду белогвардейцы,(12) вынужден был сделать ставку на Добровольческую армию.
Несколько изменилось положение в связи с освобождением в ходе II Кубанского похода 3 августа 1918 г. Екатеринодара, города, в боях за который нашел весной свою смерть признанный вождь армии генерал Корнилов. Как следствие, овладению Екатеринодаром белым командованием придавалось особое значение, а вступление добровольцев в него было обставлено как театральное представление, призванное продемонстрировать единство кубанцев с белогвардейцами.(13)
Между тем «медовый месяц» во взаимоотношениях сторон продолжался совсем недолго. Практически сразу белым пришлось
столкнуться с проявлением кубанской самостийности, ополчившейся, по словам Деникина, «против национальной России».(14)
Кубанская конституция предполагала парламентскую форму правления, при этом носительницей верховной власти в ней объявлялась Краевая рада, в промежутках между ежегодными сессиями передававшая свои функции постоянному парламенту —
Законодательной Раде. Роль атамана, которым был в то время избран генерал А. П. Филимонов, была, по большому счету, чисто номинальной.(15) Поздравляя Филимонова, Деникин выражал уверенность, что «теперь между Кубанью и Добровольческой армией установятся незыблемо те разумные и сердечные отношения, которые ковались на полях битв».(16) В другой беседе с атаманом Деникин подчеркнул, что он «не завоевывает Кубанскую область, а ее освобождает», указывая на свое нежелание вмешиваться во внутреннюю жизнь Кубани.(17)

Антон Иванович Деникин

Антон Иванович Деникин

Поначалу Деникин был настроен по отношению к Кубани достаточно осторожно, предпочитая не вмешиваться в управление Краем, думая, что лучше «всех огладить и успокоить и не ставить резко никаких вопросов».(18) Однако жизнь сама ставила вопросы о разграничении власти военного командования и кубанского правительства.(19) Последнее, естественно, видело в централизме белых угрозу своему суверенитету.
Расстановка политических сил на Кубани во многом определялась давно возникшим разделением кубанского казачества на две группы — черноморцев (потомков запорожских казаков) и линейцев (потомков донских казаков), причем первые вообще считали себя представителями некой кубанской нации, более близкой к украинцам, чем к русским. Большинство в правительстве и Краевой Раде также принадлежало черноморцам, что определило направление всей политики Кубани и характер ее взаимоотношений с Добровольческой армией.(20) Однако саму Добровольческую армию, летом 1918 г. состоявшую, по утверждению Деникина, на 50 % из кубанцев,(21) политическая борьба на Кубани не затрагивала: «казаки шли за своими начальниками, а эти последние были совершенно лояльны в отношении командования армии и разделяли всецело национальные стимулы ее», — вспоминал белый военачальник.(22) По утверждению Деникина, «самостийностью болела лишь часть казачьих верхов: одни — по заблуждению, другие — по своекорыстию».(23) Таких казаков-самостийников Антон Иванович называл «скорбноголовыми».(24)
Сепаратизм, таким образом, затрагивал в 1918 г. преимущественно верхи Кубани. Рядовое казачество было в значительной мере безучастно к политической борьбе белой и кубанской властей и начало принимать участие в этой борьбе лишь в конце 1919 г.
Член Особого Совещания кадет К. Н. Соколов вспоминал: «Пока Ставка Главнокомандующего и Особое Совещание при нем оставались в Екатеринодаре, неустроенность наших отношений с Кубанью ощущалась болезненно, но не имела катастрофического характера. Центробежные стремления кубанских самостийников-черноморцев находили себе естественный противовес в моральном авторитете и фактическом влиянии Добровольческого Центра, и плохо слаженная машина Добровольческо-Кубанского военно-политического сотрудничества все же работала, хотя и с перебоями и толчками».(25)
С переводом Ставки и правительства в Таганрог и Ростов положение резко изменилось к худшему, поскольку контроль за самостийниками не был налажен, а полноценного представительства Главного командования в Екатеринодаре не было. Взгляды самостийников выражали такие кубанские деятели, как председатель Кубанской Краевой Рады Н. С. Рябовол, П. Л. Макаренко, претендовавший на этот пост после убийства Рябовола, председатель Кубанского правительства Л. Л. Быч. Их высказывания по отношению к Деникину, идее «Единой России» были проникнуты духом своеобразного «кубанского шовинизма». В борьбе с Деникиным самостийники находили возможным вступить в союз с представителями любых антибольшевистских государственных новообразований.(26) Умеренную часть кубанцев составляли линейцы во главе с атаманом Филимоновым, позицию которого разделяли и выдвинувшиеся на фоне русского лихолетья боевые генералы В. Л. Покровский и А. Г. Шкуро, предлагавшие расправиться с Радой еще в конце 1918 г., чему помешал только отказ Филимонова.(27) Отношение Деникина к таким неоднозначным военачальникам, как Шкуро и Покровскому, было очень противоречивое. Признавая их заслуги и зная вместе с тем их пороки, Деникин осознавал, что Покровский и Шкуро — лояльны по отношению к идее «Единой и Неделимой России», а значит — в целом приносят армии пользу. «Покровский и Шкуро… Оба рождены безвременьем, оба имеют большие военные заслуги и большие грехи. Покровский был холодно-жесток, Шкуро — беспутный, мягкий и добрый человек. Оба имели свободный взгляд на «военную добычу» и для себя, и для полков. Но Шкуро щедрою рукою раздавал «благоприобретенное» всякому, кто ни попросит, прикармливая ничтожных и бесполезных приживалов. Покровский же реализовывал «добычу» в крупном масштабе, и употреблял ее расчетливо, для создания себе политического влияния. Они были полезны армии в боевом отношении и опасны развращающими методами обращения с населением. Но во сто крат опаснее были бы они, перекинувшись в стан кубанских самостийников. Самостийники ненавидели их, боялись их и всячески старались умалить их влияние на казаков. Но приняли бы их в свой стан, если бы они перекинулись туда, с распростертыми объятиями, и постарались бы раздуть слагавшуюся репутацию их, как «народных героев…», — вспоминал Антон Иванович.(28)
Весь 1919 год прошел в противостоянии главного командования и кубанских сепаратистов. Особенности кубанского парламентаризма обрекали лояльного Деникину атамана Филимонова на роль безликого статиста в сложной политической игре, проходившей в то время. Фактически Филимонов взял на себя неблагодарную роль своеобразного буфера между Деникиным и Радой.(29) Сам атаман утверждал, что его усилия по достижению компромисса между Деникиным и кубанским парламентом, «не давали желаемых результатов и ставили самого атамана в тяжелое положение между двух огней.
Вражда то затихала, то вспыхивала с новой силой, грозя перейти в открытый конфликт».(30) Общая нездоровая политическая атмосфера воздействовала и на фронт, пагубно отражаясь, в частности, на боеспособности Кавказской армии генерала барона П. Н. Врангеля, составленной из кубанцев и базировавшейся на Кубани, откуда она должна была получать пополнения и продовольствие.(31)
Средоточием оппозиции Деникину явилась Кубанская Краевая Рада, в которой в адрес белого Главнокомандующего раздавались самые резкие высказывания. В одной из своих статей в «Киевлянине» В. В. Шульгин, стоявший всецело на платформе «Единой России», писал: «Кубанцы никогда не изменяли. Наоборот, они дрались и дерутся за Единую Россию, как львы… Кубанская Рада к кубанцам никакого отношения не имеет…». В продолжение своей мысли лидер русских националистов отмечал «удивительное действие «выборных коллективов» или «рад» на кубанцев и вообще на русских… Это своего рода психоз, одурение…».(32) Однако «одурение» постепенно стало затрагивать и широкие массы кубанцев,
чему немало способствовала и агитация Рады.

Николай Степанович Рябовол

Николай Степанович Рябовол

Особенно усилились самостийнические течения на Кубани после убийства неизвестным лицом в ростовском «Палас-отеле» в ночь на 14 июня 1919 г. председателя Кубанской Краевой Рады Н. С. Рябовола. Рябовол был непримиримым противником Деникина и прославился своими резкими высказываниями против политики белого командования. Хотя расследование и было замято, никто не сомневался, что убит он был представителями кругов, близких к добровольцам.(33) Так оно и было на самом деле.
Воспоминания белогвардейца Дмитрия Борисовича Бологовского, выполнявшего в Добрармии роль организатора «непарламентских» методов политической борьбы — проще говоря, всякого рода грязных мероприятий, например, убийств, террористических акций и т. д. — позволяют приоткрыть завесу над этим темным делом. Если верить патологически откровенному в своих мемуарах Бологовскому, не стеснявшемуся в изображении «теневых» сторон своего ремесла, «заказчиком» убийства Рябовола был Петр Васильевич Карташев, член Кубанской Рады, изображавший при Деникине «оппозицию Его Величества» и руководивший тайной военной организацией, возникшей в марте 1919 г. для конспиративной работы «против самостийников и большевиков во имя Великой идеи воссоздания нашей Родины».(34) В состав организации, помимо офицеров-добровольцев, была принята часть служащих Осведомительного отдела Кубанского Краевого правительства, сформированного в свое время Карташевым — бывшим начальником Политического отдела при правительстве. Самостийническая линия Кубанского краевого правительства военной организацией Карташева не поддерживалась. Пользуясь связями Карташева, агитаторы организации неуклонно вели пропаганду идей «Единой, Неделимой» — как бы от имени кубанских властей.(35) Основные задачи организации сводились к решительной борьбе с самостийническим движением и осуждению и критике Законодательной Рады и «доказательство ее ненужности».(36) При организации существовал «особо секретный отдел», круг занятий которого не обозначался даже в секретном докладе о деятельности организации. Возможно, что «особо секретный отдел» мог заниматься и устранением неугодных организации и идее «Единой, Недели мой России» лиц. В любом случае, «заказ» не исходил от Деникина, действительно не знавшего ничего о готовящемся устранении Рябовола. Бологовский сотоварищи и не надеялись в этом деле на поддержку «богородицы», как они между собой называли Деникина, прозвав так Главнокомандующего за его «честнейшую, незлобливейшую и не приспособленную к жизни сей натуру».(37) Бологовскому предстояло действовать, не имея официальной поддержки добровольческой администрации; вместе с тем и Бологовский, и его люди были абсолютно убеждены в том, что среди строевого начальства они найдут полное сочувствие.(38)
В июне 1919 г. курьер от Карташева привез Бологовскому записку от Петра Васильевича, смысл которой сводился к следующему: следовало не просто не мешкая, а в течение 3 дней, убить Рябовола. Последний в качестве делегата от черноморской секции Кубанской Краевой Рады намеревался выступить с воззванием на открывающейся на днях Южнорусской конференции. Воззвание, подписанное большинством членов рады, призывало казаков-кубанцев бросить фронт армии Деникина и уходить к границам своей области. По словам Бологовского, «это грозило кончиться, если не полным развалом фронта Вооруженных Сил Юга России, то во всяком случае большими осложнениями в междуобластных отношениях. Избежать всего этого можно было только уничтоживши Рябовола, как главного инициатора этого воззвания».(39)
Необходимо было разработать план организации убийства. Известно было, что Рябовол проживает в «Палас-отеле» Ростова. Для деяний подобного плана у Бологовского существовала «команда», включавшая в себя нескольких офицеров, объединенных еще, помимо прочего, в тайный монархический орден. В итоге в деле, кроме самого Бологовского, было задействовано еще четверо офицеров. Ключевая же роль в устранении Рябовола принадлежала «миледи» — плотно сотрудничавшей с командой Бологовского уроженкой Петербурга Хотимской.
Бологовский вспоминал: «Из всех комбинаций, приходивших мне в голову, я остановился на такой: поселить Хотимскую в Палас-Отеле, познакомить ее с Рябоволом и вечером заставить их вместе ужинать; за этим ужином Хотимская должна постараться увлечь Рябовола настолько, чтобы часа в 2–3 ночи, т. е. когда уже стихнет всякое движение в коридорах, он прошел бы или из своего номера в ее или же, все равно, из ее в свой, и в коридоре убить его. Для усиления увлечения Рябовола, кроме личных природных качеств г-жи Хотимской, должен был служить алкоголь в возможно большем количестве и так называемые «капли шпанских мушек», пузырек которых у меня был. Впрочем, этим каплям так и не пришлось фигурировать в деле: когда Хотимской было объяснено действие «шпанских мушек» [аналог афродизиака. — Авт.], то она, как женщина самолюбивая, с презрением отвергла их».(40) Сослуживец Бологовского еще по Великой войне
полковник Краснопольский помог достать исправный автомобиль без номеров, на котором можно было легко и быстро скрыться из Палас-Отеля. Заранее был выбран и «отступательный» маршрут для автомобиля, т. е. путь, на котором было бы поменьше полицейских постов. Шофером согласился быть сам Краснопольский, помогать которому должен был его приятель — тоже офицер. Условившись обо всем с Краснопольским, успокоенный Бологовский вернулся к себе в «Северную гостиницу».(41)
Алиби Бологовского обеспечивалось просто: по легенде, ночь он должен был провести у сотрудничавшей с ним известной шансонетки Дези. «В результате долгих переговоров условились с ней так: часов в 11 она поедет в погребок Симпсон (в одном квартале от Палас-Отеля) возьмет отдельный кабинет и будет одна ужинать, а около 12–30 я за ней заеду и поедем немножко покататься; потом я завезу ее домой и сей же час от нее уеду и опять приеду перед утром, но если завтра или послезавтра кто‑нибудь спросит ее, то она должна сказать, что я был у нее целую ночь», — вспоминал Бологовский.(42) Важная деталь: один из офицеров «команды» Бологовского должен был познакомиться с швейцаром Палас-Отеля и потом возможно сильнее напоить его.
Акция была устроена на вечер. Все для убийц складывалось как нельзя лучше: Рябовол с компанией кубанцев начали праздновать в зале ресторана Палас-Отеля с утра пораньше и пили не прекращая до вечера. К тому моменту, когда Рябовол был уже пьян, за столом появилась Хотимская, начавшая флирт с будущей жертвой. Бологовский вспоминал: «Хотимская вела дело правильно: сидела очень близко к Рябоволу, постоянно подливала ему вино, чокалась с ним и, видимо, отчаянно с ним кокетничала. Физиономия Рябовола цветом уже не отличалась от его черкески [красной. — Авт.], а глаза совершенно спрятались… Я внимательно наблюдал, насколько позволяло расстояние, все перипетии флирта между Хотимской и Рябоволом. Все шло, казалось мне, хорошо… Приближался самый важный момент: сумеет ли Хотимская увести Рябовола… Я остановился под лампочкой и развернул газету. Хотимская и Рябовол, выходя из ресторана, неминуемо пройдут мимо меня, и я узнаю, что они собираются делать. Ждал минут 20, наконец, показались и они. Возле меня в 10‑ти шагах был перекресток их пути: по лестнице наверх — к Рябоволу или через вестибюль на улицу. Они остановились как раз на перекрестке и о чем‑то быстро говорили, но тихо, почти шепотом, так что слов я не мог слышать. Но было очевидно, что Рябовол хотел идти наверх, а Хотимская тянула его на улицу. Я видел, что Хотимская вздрогнула и неприятно пыжилась, заметивши меня. Она стояла ко мне лицом, а Рябовол спиной. Я пристально смотрел ей прямо в глаза. Наконец, они на чем‑то порешили, Рябовол подозвал швейцара и приказал ему сказать в ресторан, чтобы принесли к нему в номер бутылку хереса, бутылку малаги и фруктов. Затем Хотимская и Рябовол направились к выходу на улицу. Женщина победила. Браво».(43) Рябовол уехал с Хотимской кататься на лихаче, в то время как убийцы с нетерпением ждали их возвращения, находясь внутри Палас-Отеля у входной двери. В четвертом часу ночи извозчик наконец‑то подвез парочку к гостинице. Швейцар, на звонок Хотимской, потянул веревку, и дверь открылась. «Хотимская быстро вскочила внутрь, Рябовол шагнул за ней, одна нога его была уже внутри. Два выстрела четко хлестнули воздух. Хотимская вскрикнула и на секунду присела, закрыв лицо руками. Мне показалось, что она тоже ранена, только я недоумевал, как это могло случиться. А Рябовол без стона, без крика, без хрипенья, повалился вперед и слегка в сторону. Одна нога его согнулась и подвернулась под него, а другая была вытянута и торчала из двери на улицу. Смерть была мгновенная. Две пули попали ему в затылок».(44) Часть «команды» Бологовского скрылась на автомобиле, а он сам, не спеша покуривая папиросу, пошел к шансонетке Дези.
Убийство Рябовола вызвало страшный переполох. Немедленно началось следствие, вскоре запутавшееся в различных показаниях свидетелей. Арестованный в ночь убийства граф Воронцов-Дашков, в компании которого ужинала «команда» Бологовского, вскоре был отпущен на свободу. Бологовский, как ужинавший в компании графа, допрашивался следователем в качестве свидетеля по возбужденному уголовному делу; алиби Бологовского было подтверждено шансонеткой Дези, и своими показаниями убийце, придерживавшемуся, по его словам, «политики молчания и отрицания»,(45) успешно удалось запутать следствие, которое зашло в тупик.
Главный виновник происшествия, Рябовол, или вернее, труп его, был проклят его собственной женой, приехавшей из Екатеринодара и уверенной, что он был убит на романтической подкладке; а после проклятия был торжественно перевезен в Екатеринодар. Филимонов, находившийся во Владикавказе, был оповещен об убийстве Рябовола срочной телеграммой от имени председателя Правительства П. И. Курганского, в которой ему сообщалось о том, что «в 3 часа ночи на 14 июня в Ростове убит Председатель Краевой Рады Рябовол».(46) Однако, из‑за различного рода уголовных разбирательств, тело покойного было привезено в Екатеринодар лишь вечером 21 июня 1919 г.,(47) в пути поезд останавливался на крупных станциях, где отслуживалась панихида по убитому Председателю Краевой Рады.(48) Приговоры станиц, отложившиеся в Государственном архиве Краснодарского края, свидетельствуют о глубокой скорби кубанцев по поводу убийства Рябовола и о том, что причастность добровольческих кругов к гибели Николая Степановича была для станичников очевидна: в частности, в приговоре станицы Придорожной высказывалось пожелание того, чтобы «все наши избранники Краевого
Правительства и Законодательной Рады при поездках охранялись нашими Кубанскими казаками».(49) О популярности убитого Рябовола свидетельствует и тот факт, что в память покойного в народе слагались песни.(50) В самом Екатеринодаре похороны Рябовола были организованы необычайно помпезно: Рада настаивала на том, что статус покойного предполагает и обязательные панихиды по убитому во всех населенных пунктах, и обязательное участие в похоронах делегаций от всех станиц Кубани, и участие представителей строевых частей, и воздание должных почестей Николаю Степановичу со стороны Дона.(51)
С первого же дня пресса Кубани намекала на «добровольческий» след в этом преступлении, подчеркивая, что «самостийничество» 38‑летнего Николая Степановича было главной причиной его убийства.(52) Дальше всех зашедший в своем «журналистском расследовании» Виктор Севский получил от убийц по почте «черную метку» — письмо, в котором «мстители черной руки» предупреждали фельетониста «Приазовского края», что он будет убит, если не бросит писать подобные статьи. Письмо были подписано: «убийцы Рябовола такие‑то», а вместо печати была нарисована страшная зеленая рука (черных чернил под рукой у Бологовского и его «команды» не оказалось). Напуганный Севский больше заметок по «делу Рябовола» не писал.(53)

Лука Лаврентьевич Быч

Лука Лаврентьевич Быч

Незадолго до смерти Деникин закончил работу над своими «Заметками, дополнениями и размышлениями к «Очеркам русской смуты». В этой рукописи генерал уточнял те события, о которых, по его мнению, он недостаточно определенно высказался в самом пятитомнике «Очерков». О смерти Рябовола Деникин написал следующее: «В моем архиве есть (полученная в эмиграции) записка полковника Бучинского, в которой он в качестве убийц Рябовола называет негласную контрразведку подп. (правильно — полковник. — Авт.) Карташева. Лично я об ее участии в убийстве до того никогда не слыхал. Карташев (по служебному происхождению — жандармский офицер) непостижимым образом состоял долгое время секретарем… Быча. Фактически же служил интересам Добровольческой армии, осведомляя Драгомирова о деятельности своего принципала и кубанских самостийников. Когда Быч обнаружил такое «совместительство», Карташев ушел…».(54)
Смерть Рябовола была воспринята на Кубани как вершина добровольческого засилья и произвола и спровоцировала резкий рост оппозиционных Деникину настроений.(55) Положение на Кубани начинало выходить из‑под контроля белой администрации.
Ненормальность ситуации отчетливо понимали и Деникин и Врангель, прибывший в начале октября 1919 г. в Таганрог. В беседе с Врангелем Главнокомандующий ВСЮР указал ему «на необходимость покончить с тем злокачественным нарывом, который мутит кубанскую жизнь».(56) Врангель, к слову сказать, пришел к тому же убеждению и ехал к Деникину с тем же предложением. Нельзя сказать, что белое командование единодушно было убеждено в необходимости силового разрешения конфликта. Так, командующий Донской армией В. И. Сидорин в присутствии Деникина высказывал мнение, что «каждый неосторожный шаг, сделанный сейчас, послужит к развалу кубанских частей, находящихся на фронте». Деникин же был убежден в том, что «Врангель, наконец, этот узел разрубит. То или другое… Окончательное разрешение вопроса крайне необходимо. На Кубани сложилась невыносимо тяжелая атмосфера. Жить вместе так, как мы жили, дальше невозможно».(57) Любопытно, что в составленной в октябре 1919 г. сотником дю Шайла, заведующим политической части
управления генерал-квартирмейстера Донской армии, записке «Кубанский политический кризис» утверждалось, что насильственный способ разрешения кризиса на Кубани — ошибка и будет воспринят казачеством «как первое покушение на жизнь казачьих государственных образований и как пробуждение старого российского централизма».(58) В своей записке дю Шайла высказал мнение о том, что «единственный выход из тяжелого политического кризиса — выступление Дона, как посредника и Третейского судьи».(59) Однако Деникин, видимо, уже не верил в возможность компромисса с кубанскими политическими кругами и был готов идти напролом, используя Врангеля в качестве исполнителя своей воли.

Петр Николаевич Врангель

Петр Николаевич Врангель

В основе изначального замысла Врангеля была идея об изменении кубанской конституции в сторону расширения прав атамана. Идею своеобразной «президентской республики» одобрил и Деникин, прикомандировавший к Врангелю в качестве советника по политическим вопросам начальника отдела законов и пропаганды члена Особого Совещания профессора К. Н. Соколова.(60) Можно было начинать действовать. Активизация деятельности белогвардейцев в свете «кубанской проблемы» приурочивалась к открытию 15 октября 1919 г. чрезвычайной Кубанской рады.
С самого открытия Рада повела себя в отношении добровольцев крайне агрессивно.(61)
В какой‑то мере это объяснялось избранием на пост заместителя председателя Краевой рады черноморца И.Л.Макаренко,(62) во многом олицетворявшего собой кубанский сепаратизм. Однако шансы на изменение конституции, как это и задумывало белое командование, сохранялись. Вместе с тем события стали развиваться непредсказуемо. В значительной степени Рада находилась под влиянием представителей крайних социалистических течений, объединенных федералистов-республиканцев, требовавших создания на Кубани суверенного государства. Кубанским отделом пропаганды по станицам
были разосланы агитаторы, деятельность которых сводилась к доказательству того, что Добровольческая армия есть реакционная организация, стремящаяся к реставрации старого порядка и угнетению народа.(63) Самостийники не скупились на затраты, подкупая депутатов Рады — казаков — спиртом, деньгами и обмундированием.(64) Конфликт был неизбежен. Рада, о которой в те дни сообщали, что она «левеет с каждым часом»,(65) уже требовала репрессий против чинов Добровольческой армии.

Александр Петрович Филимонов

Александр Петрович Филимонов

В заговор было вовлечено немало людей. Ключевую роль в нем играл отставленный в итоге А. П. Филимонов, без инициативы которого по конституции чрезвычайная сессия Рады не могла быть собрана. Однако Филимонов не знал, что при расчете политических комбинаций на Кубани белые его в расчет уже не берут, рассматривая другие кандидатуры на пост атамана.(66)
Прибытие на Кубань популярного в Крае П. Н. Врангеля, который прежде, по словам мемуариста, «расшаркивался перед кубанским представительным учреждением»,(67) позволяло рассчитывать на успех переворота. Поводом к разгону Рады послужил факт заключения парижской делегации кубанской Краевой рады с правительством Горской республики особого договора,(68) который был квалифицирован в ставке и в Особом Совещании при Деникине как измена России.(69) Очевидец событий, излагая кубанскую точку зрения, утверждал, что в тексте договора «даже с увеличительным стеклом нельзя было найти никакого «предательства» и «измены» России. Нужно было нарочитое желание придать этому договору характер «предательства» и «измены», а у командования армии этого желания оказалось с избытком. Этот договор и появление в Екатеринодаре одного из подписавших его членов делегации послужило сигналом для нажатия спуска курка, заранее заряженного специально подобранным зарядом ружья и командование армии, — нажало на спуск…».(70)
25 октября 1919 г. Главнокомандующий отдал приказ об аресте и предании военно-полевому суду всех, кто подписал этот договор.(71) В составленной по горячим следам записке неизвестного автора «События на Кубани» (судя по характеру документа, автор — кубанец, возможно член Рады) говорилось о том, что «Названный приказ произвел на Краевую Раду ошеломляющее впечатление, как по форме «приказываю», так и по существу… Отношение к этому приказу со стороны Рады было единодушное и резко отрицательное. «Судить их дело наше» — вот на чем сошлись все без исключения группы Краевой Рады…».(72) На территории, подконтрольной ВСЮР, в тот момент находился (в Екатеринодаре) только член Рады священник А. И. Кулабухов, арест которого не мог быть произведен без распоряжения местной краевой власти, согласия каковой на это у Деникина не было и быть не могло. Бесконфликтно решить этот вопрос было невозможно. Следовательно, отдавая распоряжение Врангелю арестовать и судить Кулабухова, Деникин фактически предоставлял Петру Николаевичу свободу действий.(73)
План Врангеля заключался в том, чтобы сосредоточить в Екатеринодаре к моменту открытия Рады надежные войска, с которыми можно было бы действовать сообразно обстоятельствам.(74) Для реализации этой идеи еще в октябре Кубанский край был включен в тыловой район Кавказской армии. Очевидец событий, член Кубанской Краевой Рады М. К. Кулик вспоминал: «Как гром из ясного неба, появляется приказ по армии о включении Кубанского края в тыловой район Кавказской армии, состоявшей из Кубанцев и Терцев, под командованием ген. Врангеля. Это значило, что на территории Кубанского Края перестали действовать гражданские законы, а вступили в действие — военные. Атмосфера быстро стала нагнетаться и сгущаться, каждый день приносил что‑нибудь новое, еще больше сгущавшее напряжение».(75) Это давало Врангелю широкие административные права в крае. Можно было начинать действовать.

Президиум Кубанской Рады

Президиум Кубанской Рады

Для непосредственного выполнения операции Врангель назначил командующим войсками тыла Кавказской армии генерала В. Л. Покровского, прибывшего с фронта с бригадой казаков (официальным командующим бригадой был полковник Бурак), расположившихся для отдыха в станице Пашковской, в 7 верстах от Екатеринодара.76 М. К. Кулик вспоминал о Покровском: «Своими расправами с пленными большевиками, а также в освобожденных от большевиков станицах с поддерживавшими большевиков жителями, он снискал себе славу беспощадного, жестокого начальника, многие звали его — «вешатель», за его пристрастие к виселицам. Назначение его командованием армии для расправы над Радой, а что он прибыл с бригадой в район Екатеринодара именно для этой цели, никто не сомневался, — не предвещало ничего хорошего».(77) Покровский основательно подготовился к выполнению приказа Врангеля и Деникина, подспорье ему оказала и организация Карташева. По приказанию Командующего организацией, были составлены списки активных самостийников; за ними велось скрытое наблюдение; для личной охраны Покровского и производства арестов Карташевым был выделен сильный офицерский отряд.(78) Здание Зимнего театра, в котором заседала Краевая Рада, было полностью блокировано. По словам ближайшего друга и единомышленника Врангеля, генерала П. Н. Шатилова, Покровский смотрел на кубанскую проблему «упрощенно», являясь убежденным сторонником силового решения вопроса.(79) Через атамана Филимонова Покровский потребовал выдачи А. И. Кулабухова и еще 11 активных депутатов-черноморцев, угрожая в случае отказа разогнать парламент силой. Этот ультиматум окончательно расколол Раду на два крыла: правое, во главе с Филимоновым, изъявляло готовность подчиниться, а левое, к которому примыкал Макаренко, не только стояло за отвержение ультиматума, но и требовало свержения атамана-соглашателя и передачи исполнительной власти президиуму Рады.(80) В итоге раздумий Рады все перечисленные в ультиматуме депутаты, за исключением скрывшегося И. Л. Макаренко, приняли решение добровольно отдать себя в руки генерала Покровского. Уходивших из зала заседаний депутатов все члены Рады провожали стоя, выкрикивая им вдогонку: «Прощайте, братцы!»(81) «Провинившиеся» явились в атаманский дворец, где фактическим хозяином являлся уже не Филимонов, потерявший остатки своего авторитета, а Покровский, и были взяты под стражу. Остальные же делегаты, с «тяжелым чувством безнадежности и унижения»,(82) разошлись по квартирам.
Покорность, которую проявили федералисты, сами отдавшись в руки добровольцев, обезоружила Деникина. Решили разделаться с одним Кулабуховым, чтобы запугать Быча и не допустить его возвращения на Кубань. Поздно вечером 6 ноября 1919 г. состоялся военно-полевой суд под председательством кубанца — полковника Ипполита Комянского.(83) Суд рассмотрел дело Кулабухова и приговорил его к смертной казни. На следующий день, рано утром, Кулабухов, в черкеске, но без оружия, был повешен на Крепостной площади Екатеринодара.(84) Именно на Крепостной площади и был похоронен убитый за несколько месяцев до этого Рябовол.

Алексей Иванович Калабухов

Алексей Иванович Калабухов

По закону священника Кулабухова нельзя было казнить прежде, чем духовная власть снимет с него священнический сан. Однако это оставили без внимания. На груди казненного прикрепили деревянную табличку со словами «За измену России и кубанскому казачеству», где он провисел целый день в назидание строптивцам.(85) Вокруг виселицы толпилось много народу. «Большинство проходили молча, с опущенными головами, некоторые, проходя мимо виселицы, осеняют себя крестом, но есть и такие, что, проходя мимо повешенного, бросают замечания, вроде — «так тебе и надо» или «собаке — собачья смерть», — вспоминал свои впечатления очевидец.(86) Арестованные члены Рады по приказанию Деникина были высланы под усиленным конвоем в Константинополь,(87) что не вызвало у них особых возражений, поскольку это было явно предпочтительней предания Военно-полевому суду.
На следующий день в Раде появился генерал Врангель, которого депутаты приветствовали шумной овацией, хотя, по образному выражению одного депутата, «у всех на душе кошки скребли».(88) Выступая перед депутатами, командующий Кавказской армией подчеркнул то, что именно с Кубани в гражданскую войну началось воссоздание России, о чем «не имеет права забыть ни один русский человек». Вместе с тем в своей речи Врангель обрушился и на самостийников, отмечая, что «все то, за что десятки тысяч кубанцев пролили свою кровь, все это стало забываться, и чистое,
незапятнанное имя Кубани — спасительницы России, стало черниться грязными руками тех, кто мелкое свое честолюбие ставил выше блага России. Все больше раздается голос, обвиняющий Кубань в какой‑то самостийности и в измене России… В то время, как мы на фронте не знали, что такое черноморцы и линейцы, ибо мы знаем одних сынов Кубани, где черноморцы и линейцы рядом смешивают кровь свою на полях сражений и делят последний кусок, — в это время здесь сеется рознь между черноморцами и линейцами, как будто бы они не сыны Кубани и Великой России. В то время как на фронте мы вместе деремся, вместе умираем, добровольцы и казаки, иногородние и казаки, здесь идет какое‑то деление, которого в жизни их нет. В то время как мы, генералы, хорунжие, войсковые старшины, и казаки, составляем одну семью, здесь объявляют о том, что войну ведут генералы. Еще недавно здесь, с этой кафедры, раздавались речи, которые я иначе не могу назвать как провокацией». Погрозив депутатам, Врангель счел возможным найти для кубанцев лестные слова: «Я не политик, я глубоко преклоняюсь перед широкой областной автономией и правами казачества. (Ура, аплодисменты.) И никогда я не позволю себе посягнуть на эти права, но я, как командующий армией, той армией, от которой зависит ваше существование, потому что она кровью своей прикрывает доступ врагу на Кубань, как командующий этой армией, я обязан спасти ее, я обязан отвечать вам за целость моего фронта. И я не могу допустить того, чтобы в тылу кучка изменников расшатывала бы мой фронт и недостойным политиканством своим заставляла бы голодать мою армию».(89)
Рада выслушала долгую речь Врангеля стоя и, по словам Деникина, «впоследствии не могла простить и себе, и ему этого унижения».(90) Политический кризис на Кубани показательной казнью Кулабухова остановить не удалось, заставить кубанцев ополчиться против большевиков у Деникина не получилось.(91) По мнению В. А. Беляевского, представлявшего казачий фланг белого движения, «Разгромом Кубанской Краевой Рады Деникин нанес своей армии в борьбе смертельный удар. Он срубил сук, на котором сидел».(92) Примерно то же самое говорил и Филимонов, утверждавший, что, «следуя безрассудным советам молодых генералов и потворствуя их тщеславным планам, Деникин подрубил сук, на котором сидел».(93) В свою очередь, полковник Карташев, уже в эмиграции комментируя воспоминания Филимонова, обращаясь к атаману, писал о том, что «разгрома Рады не было никогда. Был произведен арест Кулабухова, вместе с Бычом, продавшего вас [А. П. Филимонова. — Авт.] в Париже самозваному правительству Горской Республики…».(94) Карташев
удивлялся тому, что Филимонов защищал руководителей Рады, совершивших «государственное преступление» и «восставших против Атаманской власти в крае, коих он же защищал…».(95)
Как видим, отношение к «кубанскому действу» у современников было неоднозначное. Достаточно сказать, что даже в среде добровольческого офицерства поступок Деникина был одобрен не всеми. Вместе с тем часть кубанских обывателей в открытую выражала радость от казни Кулабухова, видя в этом проявление долгожданной твердости Деникина и окончание политики «уговариваний».(96)
Как бы то ни было, после «кубанского действа» утечка кубанцев с фронта резко усилилась, распропагандированные самостийниками казаки не хотели больше идти на Москву и устанавливать там свои порядки, следуя лозунгу: «Мы большевиков к себе не пустим, но освобождать от них Россию мы не желаем, пусть освобождаются сами». Началось, по словам одного мемуариста, «даже не дезертирство, а открытое принципиальное массовое возвращение кубанских казаков домой на строевых лошадях с оружием в руках».(97) Утомленное войной казачество потеряло волю к борьбе, потеряло боевое настроение, в массе своей уже не ассоциируя себя с идеями Белого движения. В одном из эмигрантских казачьих журналов по этому поводу даже было написано, что кубанцы-фронтовики после ноябрьских событий 1919 г. на Кубани потеряли смысл борьбы, а почва была выбита у них из‑под ног, к вящему удовольствию большевиков.(98) «Победою» над Радой Деникин возвратил большевикам все предыдущие победы над ним с присоединением всех возможностей для своего поражения в будущем», — писалось в самостийническом «Вольном казачестве».(99) В свою очередь, советский автор Д. Кин утверждал, что казачество в конце 1919 г. начало понимать, что «Деникин борется не только против большевиков, но и против самих казаков», а вовсе не защищало «трусливую безличную раду».(100) В связи с этим, заключал Кин, «дезертирство из кубанских частей и глухое сопротивление кубанских станиц еще более усилились после всех этих событий».(101)
Действительно, вскоре после «Кубанского действа» фронт дрогнул и начался стремительный откат белых обратно на Юг…
В решающий момент борьбы кубанцы отвернулись от Деникина и его идеи освобождения России от большевизма. Видимо, добровольческое командование, к несчастью для общего итога белой борьбы, не сумело проявить должного понимания психологии казачества, а попытка разрешить застарелый кубанский политический кризис к успеху не привела, лишь обострив прежние проблемы. С другой стороны, «самостийная» часть казачества, по большому счету, не могла сочувствовать деникинским планам воссоздания сильной России. Привлечь «самостийников» на свою сторону, добиться от них стопроцентной лояльности и готовности выполнять все планы белого Главнокомандования было делом необычайно трудным и, вероятнее всего, попросту невыполнимым. Деятельность же Кубанской Рады, как с горечью констатировал
Деникин, «в конце концов развалила и распылила кубанские корпуса…».(102) Учитывая сложность взаимоотношений конфликтующих сторон, крайне трудно ответить на герценовский вопрос: «Кто виноват?». В любом случае, очевидно, что ошибки и самостийников, и Деникина помогли предать край в руки большевиков.

 

Пученков Александр Сергеевич — кандидат исторических наук, доцент кафедры истории культуры, государства и права гуманитарного факультета Санкт-Петербургского государственного электротехнического университета

 

1. Ипполитов Г. М. Кто Вы, генерал А. И. Деникин? Монографическое исследование политической, военной и общественной деятельности А. И. Деникина в 1890–1947 гг. Самара, 1999. С. 54.
2. Суханова Н. И. Институциональная политика советской власти и белого движения на Северном Кавказе в годы Гражданской войны (1917–1920 гг.). Ставрополь, 2004. С. 140.
3. Лобанов В. Б. Власть, общество и оппозиция на Юге России во время Гражданской войны // Общество и власть. СПб., 2003. С. 184.
4. Белоусов И. Сепаратисты в стане Деникина // Родина. 1995. № 2. С. 90.
5. Бурдун В. Н. Кубанское казачество в Белом движении на Юге России (1917–1920): История, проблемы, уроки. Автореф. дис. к. и. н. М., 1998. С. 15.
6. Зайцев А. А. Региональный политический процесс в условиях Гражданской войны 1917–1922 гг.: на материалах Дона и Кубано-Черноморья. Краснодар, 2009. С. 138.
7. Там же. С. 138.
8. Там же. С. 139.
9. Федюк В. П. Кубань и Добровольческая армия: истоки и сущность конфликта // Гражданская война в России. М., 2002. С. 399.
10. Ушаков А. И., Федюк В. П. Белый Юг. Ноябрь 1919 — ноябрь 1920. М., 1997. С. 16.
11. Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ). Ф. Р-5881. Оп. 2. Д. 255. Воспоминания Н. Н. Богданова, интенданта Добровольческой армии. Л. 116.
12. Скобцов Д. Е. Три года революции и Гражданской войны на Кубани. Париж, [б/г]. Т. I. С. 74–75.
13. Федюк В. П. Кубань и Добровольческая армия: истоки и сущность конфликта // Гражданская война в России. М., 2002. С. 398.
14. Деникин А. И. Очерки русской смуты. М., 2003. Т. 4. С. 87.
15. Федюк В. П. Кубань и Добровольческая армия… С. 398.
16. ГАРФ. Ф. Р-7363. Оп. 1. Д. 20. Бумаги атамана А. П. Филимонова. Л. 6.
17. Там же. Оп. 1. Д. 21. Л. 1.
18. Трубецкой Г. Н. Годы смут и надежд. 1917–1919. Монреаль, 1981. С. 147.
19. Деникин А. И. Очерки русской смуты. Т. 3. С. 622.
20. Там же. Т. 3. С. 625.
21. ГАРФ. Ф. Р-5974. Оп. 1. Д. 124 б. Письмо А. И. Деникина В. В. Шульгину. Лето 1918 г. Л. 1.
22. Деникин А. И. Очерки русской смуты. Т. 3. С. 625.
23. Казачество: мысли современников о прошлом, настоящем и будущем казачества. М., 2006. С. 21.
24. Там же. С. 22.
25. Соколов К. Н. Кубанское действо // Архив русской революции. М., 1993. Т. 18. С. 238.
26. Кубань и Добровольческая армия в 1918–1919 гг. / Вводная статья, подготовка текста и комментарии В. Г. Бортневского // Русское прошлое. 1994. № 5. С. 84–85.
27. Филимонов А. П. Разгром Кубанской Рады // Архив русской революции. М., 1991. Т. V. С. 323.
28. Bakhmeteff archive. Anton & Kseniia Denikin collection. Box 12. Рукопись А. И. Деникина. «Заметки, дополнения и размышления к «Очеркам русской смуты». Folder 1. L. 47. Предоставлена С. Машкевичем (Нью-Йорк). L. 42–43.
29. Калинин И. Русская Вандея. М. Л., 1926. С. 63.
30. Филимонов А. Историческая справка // Новое время. Белград. 1923. 11 октября.
31. Соколов К. Н. Кубанское действо… С. 238–239.
32. Шульгин В. «Радиальное действие» // Киевлянин. 1919. 21 ноября.
33. Дом «Русское Зарубежье» А. Солженицына. (ДРЗ). Ф. 1. А-78. Воспоминания члена Кубанской Краевой Рады М. К. Кулика. Л. 10.
34. Bakhmeteff archive. Petr Vasil`evich Kartashev collection. Box 1. (Коллекция не разобрана.) Краткий доклад о деятельности военной организации полковника П. В. Карташева. Ноябрь 1919 г. Листы не проставлены. Предоставлен С. Машкевичем (Нью-Йорк).
35. Там же. [Без листов.]
36. Там же. [Без листов.]
37. ГАРФ. Ф. Р-5881. Оп. 1. Д. 220. Воспоминания белогвардейца Д. Б. Бологовского. Л. 2 а.
38. Там же. Л. 10.
39. ГАРФ. Ф. Р-5881. Оп. 2. Д. 260. Воспоминания Д. Б. Бологовского. Л. 5–6.
40. Там же. Л. 7–8.
41. Там же. Л. 8.
42. Там же. Л. 17.
43. Там же. Л. 19–21.
44. Там же. Л. 22–23.
45. ГАРФ. Ф. Р-5881. Оп. 1. Д. 220. Л. 9.
46. Государственный архив Краснодарского края (ГАКК). Ф. Р-6. Оп. 1. Д. 223.Л. 9.
47. Там же. Л. 7.
48. Там же. Л. 3–6.
49. Там же. Оп. 1. Д. 148. Л. 27.
50. Васильев И. Ю. Украинское национальное движение и украинизация на Кубани в 1917–1932 гг. Краснодар, 2010. С. 22.
51. ГАКК. Ф. Р-6. Оп. 1. Д. 223. Л. 2.
52. Зеленский И. Преступление // Приазовский край. Ростов-на-Дону. 1919.15 июня.
53. ГАРФ. Ф. Р-5881. Оп. 2. Д. 260. Л. 26.
54. Bakhmeteff archive. Anton & Kseniia Denikin collection. Box 12. Рукопись А. И. Деникина. «Заметки, дополнения и размышления к «Очеркам русской смуты». Folder 1. L. 47. Предоставлена С. Машкевичем (Нью-Йорк).
55. Калинин И. Русская Вандея… С. 238–240.
56. Деникин А. И. Очерки русской смуты. Т. 5. С. 614.
57. Раковский Г. Н. В стане белых. Константинополь, 1920. С. 32.
58. ГАКК. Ф. Р-1542. Оп. 1. Д. 17. Л. 7.
59. Там же. Л. 8.
60. Деникин А. И. Очерки русской смуты. Т. 5. С. 614.
61. Федюк В. П. Кубань и Добровольческая армия… С. 405.
62. Несменяемым председателем считался убитый Рябовол, семье которого, по единогласному решению Рады, должно было выплачиваться пожизненное содержание из расчета жалованья, получаемого им как председателем Рады. (ГАКК. Ф. Р-1542. Оп. 1. Д. 69. Л. 2–3.)
63. ГАРФ. Ф. Р-446. Оп. 2. Д. 83. Л. 26.
64. Там же. Письмо А. П. Филимонова полковнику Б. А. Энгельгардту. 30 октября 1919 г. Л. 30.
65. Там же.
66. Федюк В. П. Кубань и Добровольческая армия… С. 404–405.
67. Калинин И. Русская Вандея… С. 128.
68. Договор был подписан в Париже в июле 1919 г. С кубанской стороны договор подписали: Л. Быч — председатель Кубанской делегации, В. Савицкий — член делегации, А. Намитоков — член делегации. Со стороны Союза горских народов Кавказа: А. Чермоев — председатель делегации, И. Гайдаров — член делегации, Х. Хадхарагов — член делегации, Г. Баммат — министр иностранных дел. Первый пункт договора (всего их было пять) гласил: «Правительство Кубани и Правительство Республики Горских Народов Кавказа настоящим торжественным актом взаимно признают государственный суверенитет и полную политическую независимость Кубани и Союза Горских Народов Кавказа». Последующие пункты договора говорили о необходимости тесного экономического и военного сотрудничества между договаривающимися сторонами. (ГАКК. Ф. Р-1542. Оп. 1. Д. 9. Л. 2–3.) В свою очередь А. И. Кулабухов, единственный, присутствовавший на новой сессии Кубанской чрезвычайной Краевой Рады, из подписавших договор с горцами, в печати специально опроверг наличие такого договора, заявив о том, что «никаких договоров, как таковых, в бытность мою в Париже, Кубанская парламентская делегация ни с кем не заключала. Поводом для циркулирования слухов по названному вопросу послужило, вероятно, подписание Кубанской и Горскими делегациями проекта «договора дружбы», что сделано делегацией по праву, данному ей Чрезвычайной Радой, — «всесторонне защищать интересы Кубанского Края». (Там же. Л. 4.)
69. Филимонов А. П. Разгром Кубанской Рады… С. 326.
70. ДРЗ. Ф. 1. А-78. Л. 11.
71. Федюк В. П. Кубань и Добровольческая армия… С. 406–407.
72. ГАКК. Ф. Р-1542. Оп. 1. Д. 95. Л. 1.
73. Врангель П. Н. Воспоминания: в 2 частях. 1916–1920. М., 2006. С. 276.
74. Деникин А. И. Очерки русской смуты. Т. 5. С. 614.
75. ДРЗ. Ф. 1. А-78. Л. 11.
76. Фон Дрейер В. Крестный путь во имя Родины. Двухлетняя война Красного Севера с Белым Югом 1918–1920 года. Берлин, 1921. С. 73.
77. ДРЗ. Ф. 1. А-78. Л. 11.
78. Bakhmeteff archive. Petr Vasil`evich Kartashev collection. Box 1. (Коллекция не разобрана). Краткий доклад о деятельности военной организации полковника П. В. Карташева. Ноябрь 1919 г. Листы не проставлены. Предоставлен С. Машкевичем (Нью-Йорк).
79. ДРЗ. Ф. 1. М-250. Записки генерала П. Н. Шатилова. Л. 342.
80. Отдел Рукописей Российской Национальной библиотеки (ОР РНБ). Ф. 1052.Ед. хр. 38. Воспоминания полковника Б. А. Энгельгардта, начальника отдела пропаганды армии Деникина. Л. 77–78.
81. ДРЗ. Ф. 1. А-78. Л. 13.
82. Там же. Л. 13.
83. Сулятицкий П. Разгром Кубанской Краевой Рады в ноябре 1919 года. Прага,1931. С. 27.
84. ДРЗ. Ф. 1. А-78. Л. 13.
85. Покровский Г. Деникинщина. Харьков, 1926. С. 184. Любопытно, что именно Кулабуховым было в свое время утверждено внеочередное производство Покровского в генералы.
86. ДРЗ. Ф. 1. А-78. Л. 13.
87. Покровский Г. Деникинщина. Год политики и экономики на Кубани (1918–1919 гг.). Харьков, 1926. С. 186.
88. ГАКК. Ф. Р-1542. Оп. 1. Д. 95. Записка неизвестного автора «События на Кубани». Л. 4.
89. Речь ген. Врангеля // Вольная Кубань. Екатеринодар. 1919. 9 ноября.
90. Деникин А. И. Очерки русской смуты. Т. V. С. 621.
91. Калинин И. Русская Вандея… С. 279.
92. Беляевский В. А. Кто виноват: Воспоминания о белом движении. 1918–1920 гг. Буэнос-Айрес, [195-]. С. 32.
93. Филимонов А. П. Разгром Кубанской Рады… С. 329.
94. Карташев П. Уроки прошлого // Казачий сборник. Берлин, 1922. № 2.С. 38.
95. Там же. С. 37.
96. Наживин И. Записки о революции. Вена, 1921. С. 279.
97. Вакар С. В. «Наша генерация, рожденная в конце прошлого столетия» / Публикация и примечания И. В. Образцова // Русское прошлое. 2006. Кн. 10.С. 92.
98. Государственный переворот на Кубани (19–23 ноября 1919 г.) // Вольное казачество. Париж. 1930. № 69. С. 9.
99. Там же. С. 9.
100. Кин Д. Деникинщина. [Л.], 1927. С. 234.
101. Там же. С. 234–235.
102. Bakhmeteff archive. Anton & Kseniia Denikin collection. Box 10. Рукопись Деникина «Навет на белое движение». (Ответ на книгу генерала Н. Н. Головина «Российская контрреволюция в 1917–1918 гг.» Париж, 1937. L. 58.) Предоставлена С. Машкевичем (Нью-Йорк).

Публикуется по: Русский Сборник: исследования по истории Росcии \ ред.-сост.О. Р. Айрапетов, Мирослав Йованович, М. А. Колеров, Брюс Меннинг, Пол Чейсти.Том XII. М.: Издательский дом «Регнум», 2012. с.385-406

[fblike]

Поделиться ссылкой:




Комментарии к статье


Top